Сегодня в налоговой обрушилась крыша. Был выходной, поэтому я приехал на вызов, не ожидая пострадавших, поднялся на второй этаж и долго ходил между разломанных бетонных плит, ещё недавно бывших потолком, и разминал ботинками серую пыль в свежевыпавшем снегу.
— Ты что написал? Кто же так пишет?
— Как умею, — развёл руками Кольцов. Я раздражённо перегнулся через стол и стряхнул с него остатки бетонной крошкой. Кудрявобородый, с большими глазами, он походил на жертвенного барана.
Расследовать было нечего: дрянная пароизоляция, растрескавшееся печенье перекрытий — крыша обрушилась, потому что больше ничего ей не оставалось. Я задумчиво отрывал и закрывал ящики уцелевших столов, когда заметил под одним из них шевеление.
— Начнём с того, что не «родитель», а «отец», — ответом мне было молчание. — Не согласен, что ли?
Кольцов взглянул на меня испуганно, закивал головой и одобрительно замычал: «Здорово, мол, выдумываешь, следователь».
— Ну так, — я знал, что пишу хорошо. — «Осознание факта празднования» — выкидывай. Что ты там осознаешь? Пиши просто: «Факт наличия празднования», — снова мычание — согласен, принимает к сведению.
Под столом на втором этаже я и нашёл этого… барана. В одной руке он сжимал открытку, а второй старался раскупорить под неё конверт. Кольцов был совсем не поврежден — по счастливому случаю потолок упал мимо его лысеющего черепа — но пребывал в шоке. Не от обрушения, конечно, а от завтрашнего Нового года. Про него налоговик забыл.
— «Дня наступления нового календарного года» — это никто же не поймёт! Дата какая?
— Первое.
— Прикалываешься? Мая, да? Пиши, «ноль первое, ноль первое» — да цифрами пиши! И год. «Кое является государственным праздником Нового года». Что такое?
— Тавтология получается. И дата и про Новый год, — я вздохнул, и мы оставили только дату.
Первая версия поздравления была совсем жуткой, бездушной и сухой. Я в школе стихи писал, поэтому, ведомый своим человеколюбием, притащил барана в отделение. Тут уже выяснилось, что звали его Пэ Вэ Кольцовым, жил он с женой и детьми. Им поздравление и писал.
— Ну, последний мазок: за что извиняться будешь? — бедолага побледнел. — Да я не для себя — перед женой там, детьми?
— Тогда — за сверхурочные.
Я сначала не понял его, а потому увидел, как мой Кольцов задрожал подбородком и резко оперся глазницами о ладони. Он, кажется, плакал.
По телевизору снова передавали ёлки и победные попадания ракет. А я сидел и думал. И мысли мои запорашивал снег, и лезла в глаза борода Кольцова, и было странно, неуютно и жалко.
— Ставь точку, — произнёс я глухо.
Уже в своей квартире, под жёлтым светом люстры, я смотрел сквозь приоткрытое окно и синий мороз вдаль, туда, где, мне казалось, растворялась в уходящем году фигурка Кольцова, спешившего домой.
— Ну, семья! Этот год с папкой встречаете!
Хлопнуло шампанское, в глазах зарябило от мишуры, и я, наконец, продекламировал: «Факт наличия празднования ноль первого ноль первого двадцать шестого, требует принесения мною извинений в связи со сверхурочными!»