— А где синий пакет? Ну, такой, плотный, из «Спортмастера»? — голос Светланы звучал глухо из недр глубокого шкафа-купе. — Кость, ты меня слышишь? Я точно помню, что убирала «Рейму» на верхнюю полку, за коробки с обувью.
Константин не отозвался. Он сидел на полу в центре гостиной, окруженный пенопластовыми вкладышами, пупырчатой пленкой и картонными перегородками. В его руках покоилось нечто, напоминающее пришельца из углепластика и металла — матово-черный корпус, хищно изогнутые лучи винтов, сложная система подвеса камеры. Он дышал на линзу объектива и аккуратно протирал её специальной тряпочкой из микрофибры, щурясь от удовольствия. Весь его вид выражал священный трепет, с каким фанатики прикасаются к мощам.
За окном выла метель. Первый серьезный ноябрьский циклон накрыл город внезапно, словно кто-то наверху резко дернул рубильник с «Осени» на «Зиму». Термометр показывал минус двенадцать, но ветер делал эти градусы невыносимыми. Оконные рамы подрагивали от порывов, а снег бил в стекло сухой, жесткой крупой.
Света вынырнула из шкафа. Её волосы были слегка взлохмачены, на щеке остался след от пыли. Она растерянно оглядела комнату, потом перевела взгляд на мужа, который уже прикручивал лопасти к своему новому приобретению.
— Костя, — она повысила голос, переступая через гору разбросанной одежды, которую успела вытряхнуть в поисках. — Я не могу найти зимний комбез Матвея. И лыжи. Я хотела лыжи достать, обещала ему, что как снег выпадет — пойдем. Их нет на балконе. Ты перекладывал?
Костя наконец соизволил поднять голову. В его глазах все еще плясали блики от глянцевого корпуса дрона. Он выглядел как человек, которого грубо выдернули из сладкого сна.
— А, ты про это, — он лениво потянулся за отверткой. — Не ищи. Нет их там.
— В смысле «нет»? — Света замерла с детским свитером в руках. — Мыши съели? Или моль унесла? Костя, на улице минус двенадцать, мне ребенка в сад вести через час. Где вещи?
Он вздохнул, всем своим видом показывая, как ему тяжело отвлекаться на бытовые мелочи, когда тут вершится высокое искусство аэросъемки.
— Продал я их. Вчера вечером, пока ты в ванной плескалась.
Светлана моргнула. Смысл слов доходил до неё медленно, как через вату. Она посмотрела на пустые вешалки в шкафу, потом на мужа, потом на черный аппарат в его руках.
— Продал? — переспросила она тихо. — Кому? Зачем?
— Да мужик какой-то с Авито приехал, забрал всё скопом, — Костя щелкнул фиксатором аккумулятора. Звук получился сочным, дорогим. — Нормально вышло, кстати. За «Рейму» эту твою он почти пятерку дал, ну и лыжи там, ботинки… Короче, хватило добавить. А то мне на расширенный комплект не хватало, а там запасные лопасти и кейс ударопрочный. Без кейса вообще не вариант, Свет, разобьешь — и всё, считай, сто штук на ветер.
Света почувствовала, как пол под ногами слегка качнулся. Она подошла к нему вплотную. Холод, идущий от окна, казался теперь ничтожным по сравнению с тем ледяным спокойствием, которое исходило от её мужа.
— Ты продал одежду сына? — она говорила медленно, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг. — Зимнюю. Единственную. И лыжи, на которых он катался всего два раза?
— Ой, да не драматизируй, — поморщился Костя, наконец откладывая отвертку. — Свет, ну включи логику. Он растет как на дрожжах. Этот комбез ему впритык был бы. Ну походил бы он в нем месяц, и что? Все равно новый покупать. А лыжи эти… Они только место на балконе занимали, пыль собирали. Ты сама вечно ноешь, что у нас хламовник. Я место освободил. Оптимизация пространства, слышала про такое?
— Оптимизация? — Света начала задыхаться. Ей казалось, что воздух в комнате стал густым и вязким. — Костя, ты нормальный? Ты вообще в окно смотрел? Там мороз! В чем я его поведу? В джинсах и ветровке?
— Ну надень двое штанов, колготки поддень, — отмахнулся он, снова берясь за дрон. Он погладил корпус пальцем, стирая невидимую пылинку. — Купим на рынке что-нибудь попроще. Зачем ребенку эта «Рейма»? Он в луже посидит — ей хана. Китайский пуховик возьмешь за две тысячи, тепло и не жалко. А это, Светка, — он поднял дрон над головой, словно кубок, — это инвестиция. Это инструмент! Ты хоть понимаешь, сколько сейчас стоит час аэросъемки? Свадьбы, корпоративы, геодезия… Я за пару заказов отобью и твой комбез, и лыжи, и еще шубу тебе куплю. Потом.
Света смотрела на него и видела не мужа, с которым прожила семь лет, а чужого, незнакомого мужчину с пустыми, жадными глазами. Ему было абсолютно все равно. Ему было плевать, что Матвей будет мерзнуть, плевать, что она будет краснеть в саду, приводя ребенка в куче одежек, как капусту. Для него существовала только эта черная жужжащая тварь.
— Ты… — начала она, и голос её задрожал, набирая силу.
— Что «Ты»?
— Ты продал детские зимние комбинезоны и наши с сыном лыжи на барахолке, чтобы купить себе профессиональный дрон? Ты оставил ребенка без теплой одежды перед зимой ради игрушки?!
— Не ори, соседей разбудишь, — процедил Костя, даже не обернувшись. Его лицо стало жестким, недовольным. — Это не игрушка. Это профессиональное оборудование. Mavic 3 Cine. Ты хоть гуглила, что это такое? Это возможности, Света! Это свобода! Я не собираюсь всю жизнь горбатиться менеджером в офисе. Я творец, мне нужен размах. А ты зациклилась на шмотках. Тряпки — это тлен. А кадры с высоты птичьего полета — это вечность.
— Вечность? — Света шагнула к коробке, из которой торчали провода. — Твой сын через час проснется, посмотрит в окно и спросит: «Мама, пойдем на лыжах?». Что я ему скажу? Что папа продал лыжи, чтобы купить себе жужжалку? Что папа — творец, а ты, сынок, походи в старых колготках?
— Скажи, что папа строит бизнес, — буркнул Костя, вставляя карту памяти в слот. — И вообще, не нагнетай. На такси доедете до сада, не развалитесь. А вечером сходишь в «Смешные цены», купишь куртку. Деньги с зарплаты будут через неделю, вот и купишь. Делов-то.
Он включил пульт. Экран загорелся ярким светом, озарив его лицо синеватым сиянием. Костя тут же уткнулся в дисплей, проверяя уровень заряда и спутники. Для него разговор был окончен. Проблема, по его мнению, была яйца выеденного не стоит. Жена просто истерит, как обычно, не понимая масштаба его замыслов.
Света стояла посреди комнаты, сжимая в руках маленький шерстяной свитер сына. Она чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать что-то страшное. Это была не обида. Обида — это когда забыли про день рождения. А это было предательство. Холодное, расчетливое, упакованное в красивые слова про «инвестиции» и «творчество». Он даже не посоветовался. Он просто взял и решил, что его хотелка важнее здоровья их ребенка.
— Денег нет, — сказала она тихо, но так твердо, что Костя все-таки дернул ухом.
— Что?
— Денег нет на куртку. Я вчера оплатила коммуналку и кружок английского. У меня на карте триста рублей до аванса. А ты продал единственные теплые вещи и потратил всё до копейки на эту дрянь.
— Ну займи у матери, — раздраженно бросил он, не отрываясь от экрана, где бежали какие-то графики и цифры. — Господи, Свет, ты такая душная с утра. Я тут калибровку компаса пытаюсь сделать, это тонкий процесс, а ты мне про триста рублей. Реши вопрос сама, ты же женщина, хранительница очага, вот и храни. А мне надо работать.
Он нажал кнопку старта двигателей. Четыре мотора взвизгнули, пропеллеры дернулись и завращались, превращаясь в размытые круги. По комнате пронесся порыв ветра, подняв с пола пенопластовую крошку. Костя улыбался. Он был счастлив.
Жужжание нарастало, превращаясь в назойливый, сверлящий уши вой. Четыре пропеллера взбивали воздух в гостиной с такой силой, что шторы на окнах, и без того беспокойные от сквозняка, теперь метались, словно в припадке. Со стола полетели счета за квартиру, квитанции и рисунки Матвея — всё закружилось в хаотичном вихре, оседая на пол белым снегом бумажного безразличия.
Дрон оторвался от пола. Черный паук с горящими красными и зелеными огнями завис на уровне глаз Светланы. Он висел неестественно ровно, словно приклеенный к пространству невидимым клеем, лишь тихий гул выдавал напряженную работу моторов.
— Выключи эту хрень! — крикнула Света, пытаясь перекричать механический вой. — Ты что творишь? В квартире?!
Костя не слышал. Или делал вид, что не слышит. Он двигал стиками на пульте с ювелирной точностью, высунув кончик языка от усердия. Его лицо светилось тем же тупым, блаженным восторгом, какой бывает у подростков, впервые севших за руль отцовской машины.
— Смотри, какая стабилизация! — проорал он, не отрывая взгляда от экрана. — Света, ну посмотри же! Он как вкопанный висит! Никакого дрифта! Это тебе не китайская игрушка за три тысячи, это машина! Камера 5.1K, ты понимаешь, что это за картинка будет? Кино!
Светлана сделала шаг вперед, но поток воздуха от винтов ударил ей в лицо, растрепав волосы. Ей стало физически противно. Этот дорогой кусок пластика сейчас занимал всё пространство их жизни, вытеснив из неё здравый смысл, тепло и заботу.
— Костя! — она подошла к нему вплотную и дернула за рукав свитера. — У нас нет денег! Ты слышишь меня? Какие триста рублей? На что я куплю ему куртку? На что я куплю продукты? Ты оставил нас нищими перед зимой!
Он резко дернул плечом, сбрасывая её руку, словно назойливую муху.
— Не трогай оператора во время полета! — рявкнул он, на секунду отвлекаясь от экрана. В его глазах мелькнула искренняя злоба. — Ты нормальная вообще? Я же мог стик дернуть, он бы в стену влетел! Ты хоть представляешь, сколько стоит замена луча?
— Меня не волнует твой луч! — Света задыхалась от бешенства. — Меня волнует, что твой сын пойдет в сад в осенних ботинках в минус двенадцать! Ты предлагаешь мне занять у матери? У пенсионерки, которая сама концы с концами еле сводит? Чтобы покрыть твои игрушки?
Костя закатил глаза, продолжая маневрировать дроном. Аппарат плавно сместился к люстре, опасно близко прожужжав возле хрустальных подвесок.
— Ой, всё, началась песня про бедную несчастную мать, — его голос был пропитан ядом и пренебрежением. — Свет, ты узко мыслишь. Ты видишь только проблемы, а я вижу решения. Ну нет сейчас на карте, ну бывает. Кредитку распечатай, в чем проблема? Грейс-период сто дней. Я с первых заказов закрою.
— Кредитка пустая, Костя! — выплюнула она. — Мы с неё закрывали ремонт машины в прошлом месяце! Ты забыл?
— Значит, возьми микрозайм, я не знаю! — он начал злиться по-настоящему. Его раздражало, что она портит ему момент триумфа своим бытовым нытьем. — Реши вопрос! Ты же женщина, ты должна быть гибкой. Сходи на рынок, я тебе сказал. Там у вьетнамцев этих курток — горы. Купи на размер больше, с запасом. Зачем Матвею брендовые шмотки? Он что, на показ мод идет? Он в сугробе валяется! Ему вообще фиолетово, «Рейма» на нем или подделка из подвала. Это только твои понты, Свет. Твои амбиции, которые ты на ребенка проецируешь.
Дрон сделал резкий вираж и завис над диваном, его камера, казалось, смотрела прямо в душу Светлане своим черным немигающим глазом. Костя упивался властью над этой машиной. Ему казалось, что он управляет не просто квадрокоптером, а самой реальностью, возвышаясь над мелкой суетой жены.
— Понты? — переспросила Света тихо. Внутри неё что-то щелкнуло. Словно перегорел предохранитель, отвечавший за терпение, за попытки понять, договориться, сгладить углы. — Тепло для ребенка — это понты? Здоровье — это амбиции?
— Да не заболеет он, он закаленный! — отмахнулся Костя, заставляя дрон вращаться вокруг своей оси. — Хватит делать из него тепличного растения. А лыжи... Ну скажи честно, сколько раз мы на них ходили? Два? Три? Они место занимали. Я пространство расчистил. Для будущего. Пойми ты своей головой, это инструмент заработка! Я сейчас сниму панораму района, выложу на стоки, предложу застройщикам... Да тут деньги под ногами валяются, просто надо уметь их поднять! А ты меня тянешь вниз, в это болото с носками и борщами.
Он говорил убежденно, с пафосом непризнанного гения. Он действительно верил в то, что нес. Верил, что продажа детских вещей — это стратегически верный шаг, оправданная жертва ради великой цели. И в этой его вере была такая непробиваемая стена эгоизма, что Света поняла: слова закончились.
Любые аргументы разбивались о его броню самовлюбленности. Ему было плевать на замерзшего сына. Ему было плевать на её страх безденежья. Ему было важно только то, как круто жужжит его новая игрушка и как профессионально он держит пульт.
Света посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом, словно видела его впервые. В домашнем растянутом свитере, в тапках на босу ногу, с бегающими глазками и трясущимися от возбуждения руками — он был жалок. И страшен в этой своей жалости.
— Ты прав, Костя, — сказала она вдруг совершенно спокойным, ледяным тоном. — Ты действительно расчистил пространство.
Она развернулась и пошла в коридор. Костя даже не посмотрел ей вслед, увлеченный попыткой пролететь дроном через дверной проем.
— Ну вот, давно бы так, — пробормотал он себе под нос, выравнивая аппарат. — Не баба, а тормоз прогресса.
Света вернулась через минуту. В её руке был зажат тяжелый зимний ботинок Кости — тот самый, который он купил себе в прошлом году. Дорогой, из нубука, на толстой тракторной подошве. Он весил почти килограмм. Она взвесила его в руке, проверяя баланс, как опытный метатель гранаты.
Дрон по-прежнему висел посреди комнаты, нагло мигая огнями, наполняя квартиру гулом и ветром, раздувая эго своего хозяина до размеров вселенной. Света глубоко вздохнула. В этом вдохе не было сомнений. Только холодный расчет.
Костя даже не заметил, как жена вернулась в комнату. Он был слишком занят: дрон висел в полуметре от потолка, и Костя пытался выполнить сложный маневр разворота вокруг своей оси, одновременно плавно опуская камеру. Это требовало предельной концентрации. На экране пульта картинка была безупречной — четкой, плавной, кинематографичной. Он уже представлял, как смонтирует этот пролет под динамичную музыку, наложит цветокоррекцию и выложит в сториз. Лайки, репосты, восхищенные комментарии друзей и завистников — всё это пронеслось в его голове сладким дурманом.
— Вот увидишь, Светка, — бормотал он, не отрывая взгляда от дисплея, — я стану крутым оператором, еще спасибо скажешь. Будешь подругам хвастаться, что у тебя муж — видеограф, а не офисный планктон. Это искусство, понимаешь? Это полет мысли!
Светлана стояла чуть сбоку, у дверного косяка. Она крепко сжимала в руке голенище тяжелого ботинка из нубука. Подошва была грязной, с забившимися в протектор мелкими камешками, но сейчас это не имело значения. Вес обуви приятно оттягивал руку, давая ощущение весомого, грубого аргумента. Она смотрела на мужа, на его сгорбленную спину, обтянутую свитером, на его пальцы, нежно ласкающие джойстики. В этот момент в ней не осталось ни капли любви, ни грамма сострадания. Была только кристальная ясность: перед ней враг. Враг её ребенка.
Она сделала широкий замах. В этом движении не было истерики, только холодная физика и накопившаяся за годы ярость. Словно она метала не ботинок, а гранату в амбразуру дзота.
— Лови, творец, — выдохнула она сквозь зубы.
Тяжелый ботинок сорок третьего размера, описав короткую дугу, с глухим, плотным звуком врезался в бок зависшего квадрокоптера.
Удар был сокрушительным. Если бы дрон был живым существом, это был бы перелом позвоночника. Раздался тошнотворный хруст дорогого пластика, визг одного из моторов, который на долю секунды перешел в ультразвук, и звон разлетающихся лопастей. Аппарат, потерявший стабилизацию и ориентацию, кувыркнулся в воздухе, словно подбитая птица, и с грохотом рухнул на паркет.
Аккумулятор от удара вылетел из гнезда и отскочил под диван. Осколки пропеллеров брызнули во все стороны, один из них царапнул Костю по щеке, но он даже не почувствовал боли. Гул прекратился мгновенно. Наступила та самая, оглушающая тишина, которая бывает только после катастрофы.
Костя замер. Его пальцы все еще сжимали стики пульта, но экран погас, выдавая тревожную надпись «CONNECTION LOST». Он медленно, словно во сне, поднял глаза от пульта и посмотрел на пол. Там, среди осколков черного пластика, лежал его «билет в новую жизнь». Один луч был вывернут под неестественным углом, камера висела на тонком шлейфе, корпус треснул пополам, обнажая электронные внутренности. Рядом, как могильный камень, валялся его собственный зимний ботинок.
— Ты... — прошептал он, и голос его сорвался на сип. — Ты что наделала?
Он рухнул на колени перед обломками, протягивая к ним руки, но боясь коснуться, словно это был труп любимого человека. Его лицо посерело, губы задрожали.
— Ты разбила его... Ты разбила сто пятьдесят тысяч... — он поднял на жену глаза, в которых плескался первобытный ужас пополам с безумной ненавистью. — Сука! Ты больная! Ты ненормальная тварь! Это же «Мавик»!
Светлана не шелохнулась. Она стояла над ним, скрестив руки на груди, и смотрела на его страдания с полным равнодушием. Ей не было жалко денег. Ей было приятно видеть, как он корчится.
— Это был твой выбор, Костя, — спокойно сказала она. — Ты продал тепло сына ради этой пластмассы. Я просто восстановила баланс. Теперь у нас ни одежды, ни дрона. Мы квиты.
— Квиты?! — заорал он, вскакивая на ноги. Его лицо налилось кровью, вены на шее вздулись. Он схватился за голову, словно у него раскалывался череп. — Ты хоть понимаешь, сколько мне на него копить пришлось? Я полгода откладывал, я вещи продал, я крутился как мог! А ты... Ты просто взяла и убила мою мечту! За какой-то сраный комбинезон!
Он подскочил к ней, сжав кулаки, брызжа слюной.
— Я тебя сейчас... Я тебя урою! Ты мне теперь всю жизнь должна будешь! Ты на коленях ползать будешь, чтобы этот дрон отработать! Ты понимаешь, что ты натворила, дура набитая?!
Светлана даже не моргнула. Она видела перед собой не грозного мужчину, а истеричного подростка, у которого отобрали любимую игрушку. Его угрозы казались ей смешными. Она знала, что он не ударит. Он был трусом. Он мог только продавать чужие вещи исподтишка и орать на кухне.
— Отойди, — сказала она тихо, но в её голосе было столько металла, что Костя невольно отступил на шаг. — Ты не меня, ты себя сейчас оплакиваешь. Тебе наплевать, что мы будем жрать в следующем месяце. Тебе наплевать, что Матвей вырастет и даже не вспомнит, как ты выглядишь, потому что ты всегда был уткнут в свои гаджеты. Ты не мужик, Костя. Ты паразит.
— Я паразит?! — взвизгнул он, тыча пальцем в сторону разбитого дрона. — Я пытался вытащить нас из нищеты! Я хотел как лучше! А ты всё разрушила! Ты всегда всё портишь! Ты завистливая, ограниченная баба, которой только борщи варить! Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу!
Он метнулся обратно к обломкам, начал судорожно собирать куски пластика, пытаясь приложить их друг к другу, словно надеялся, что они срастутся силой его отчаяния.
— Камера... подвес... Господи, шлейф порван... — бормотал он, и в его голосе появились слезливые нотки. — Плата треснула... Это же тотал... Это не починить...
Света смотрела на это жалкое зрелище и чувствовала, как внутри неё умирает последняя надежда. Надежда на то, что это всё-таки семья. Что он одумается, попросит прощения, побежит занимать деньги на куртку сыну. Но нет. Он сидел на полу, баюкая останки квадрокоптера, и проклинал её. Сын, спящий в соседней комнате, не существовал в его вселенной.
— Знаешь, Костя, — сказала она, и её голос прозвучал удивительно буднично в этой разгромленной комнате. — Я думала, мне будет страшно. Думала, буду плакать. А мне просто противно.
Она подошла к вешалке в коридоре, сняла его пуховик и швырнула его на пол, в ту же кучу, где лежали остатки дрона.
— Одевайся. Или нет, не одевайся. Тебе же не холодно. Ты же закаленный.
— Ты о чем? — Костя поднял на неё мутный взгляд, прижимая к груди корпус дрона.
— О том, что спектакль окончен, — Света шагнула к нему, и в её глазах загорелся тот самый огонь, которого он никогда раньше не видел. Это был огонь человека, которому больше нечего терять. — Вставай. Ты уходишь. Прямо сейчас.
Костя попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой.
— Ты гонишь? Куда я пойду? Это и моя квартира тоже.
— Ошибаешься, — Света наклонилась к нему, её лицо оказалось в сантиметре от его лица. — Квартира моей матери. Ты здесь только прописан временно. И, кстати, регистрация кончилась месяц назад. Я проверила. Так что ты здесь никто. И звать тебя никак. Вставай!
Она рявкнула это так, что он дернулся. Света схватила его за плечо — жестко, больно, впиваясь пальцами в мышцу через тонкую шерсть свитера.
— Вставай, я сказала! Бери свой мусор и проваливай!
Костя, ошарашенный её напором, начал подниматься, всё еще прижимая к себе обломки, как самое дорогое сокровище. Он не верил, что это происходит. Он думал, сейчас они поорут, он обвинит её во всех грехах, она расплачется, извинится, и они будут жить дальше, выплачивая кредит за новый дрон. Но сценарий пошел не по плану.
Костя попытался упереться, схватиться за дверной косяк свободной рукой, но Света действовала с решимостью бульдозера. В ней проснулась та страшная, нутряная сила, которая позволяет матерям поднимать автомобили, чтобы спасти своих детей. Только сейчас она спасала свою семью не от аварии, а от опухоли, которая годами высасывала из них жизнь.
— Куртку отдай! — взвизгнул он, когда она потащила его по коридору к входной двери. — Там мороз! Ты не имеешь права!
— Ты свою куртку променял на лопасти, — отрезала Света, рывком открывая входную дверь.
В лицо ударил морозный воздух подъезда, пахнущий старой краской, сыростью и чужой жареной картошкой. Этот запах, смешавшись с ледяным сквозняком, подействовал на Светлану отрезвляюще. Она навалилась на мужа всем телом, чувствуя, как под свитером дрожит его мелкое, никчемное тело.
...Она выталкивает его на лестничную площадку. Её движения резки и полны адреналина, она использует его замешательство и шок от потери «игрушки». Костя не успевает упереться ногами, он просто вылетает за порог, на холодный бетон подъезда, откуда тянет ледяным сквозняком с первого этажа. Тапки скользят по пыльному кафелю, и он едва не падает, чудом сохраняя равновесие и всё еще прижимая к себе обломки дрона.
Света, не давая ему опомниться, наклоняется и сгребает с пола в прихожей остатки его «мечты» — отлетевший аккумулятор, разбитый пульт с треснувшим экраном, какие-то куски пластика. Она швыряет всё это ему под ноги, прямо на грязный бетон.
Костя стоит, сжавшись от холода в своем тонком свитере, и смотрит на нее с ненавистью, которая могла бы прожечь сталь. Его губы посинели, руки трясутся — то ли от мороза, то ли от бессильного бешенства. Он набирает в грудь воздуха для очередного проклятия, открывает рот, чтобы выплеснуть на неё весь свой яд, но Света опережает его.
Она смотрит ему прямо в глаза — спокойно, жестко, без тени сожаления. В этом взгляде больше нет любви, нет обиды, есть только брезгливая жалость, с которой смотрят на раздавленное насекомое.
— Это был твой прощальный полет, дорогой, — произносит она четко, чеканя каждое слово. — Иди, заработай на пуховик съемками с воздуха. У тебя же там «инвестиции».
Дверь перед его носом захлопывается с тяжелым, окончательным металлическим лязгом. Слышно, как на два оборота скрежещет замок, отсекая его от тепла, от дома, от прошлой жизни. Щелчок ночной задвижки ставит жирную точку.
Костя остается один в полутемном подъезде, в домашних тапочках, глядя на груду дорогого пластикового мусора у своих ног. Лампочка на этаже мигает и гудит, действуя на нервы. Холод моментально пробирается под тонкую ткань свитера, кусает за лодыжки. Он начинает чувствовать тот самый мороз, на который он так легкомысленно, с барского плеча, обрек собственного сына час назад. И этот холод оказывается страшнее любых слов.
По ту сторону двери Светлана прислонилась лбом к холодному металлу. Ноги подкосились, и она медленно сползла вниз, прямо на коврик, обхватив колени руками. Адреналин отступал, уходя в песок, и на смену ему накатывала свинцовая усталость. Руки дрожали так сильно, что она сцепила их в замок, чтобы унять тремор.
В квартире повисла звенящая тишина. Больше не было назойливого жужжания, не было самодовольного голоса мужа, не было сквозняка из окна. Только тихо тикали часы на кухне да гудел холодильник.
— Мам?
Света вздрогнула и подняла голову. В дверях детской стоял Матвей. Он был в пижаме с динозаврами, сонный, теплый, взлохмаченный, прижимая к себе плюшевого медведя. Он щурился от света и тер кулачком глаз.
— Мам, а чего шумели? — спросил он хриплым спросонья голосом. — Папа опять ругался?
Светлана торопливо вытерла лицо ладонью, стирая несуществующие слезы, и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой, но искренней.
— Нет, зайчик. Папа не ругался. Папа... улетел.
— В командировку? — деловито уточнил сын, подходя ближе.
— Вроде того, — кивнула Света, поднимаясь с пола. Ноги все еще были ватными, но она заставила себя встать. Она подошла к сыну, опустилась перед ним на корточки и крепко-крепко прижала к себе. Он пах молоком, сном и детским шампунем. Самый родной запах на свете. — Он улетел далеко и надолго.
Матвей обнял её за шею маленькими теплыми ручками.
— А мы в садик пойдем? Там холодно? Ты говорила, снег пошел.
Света зарылась лицом в его волосы, сглатывая ком в горле. В голове лихорадочно крутились мысли. Триста рублей на карте. Пустой холодильник. Нет зимней одежды. Но почему-то впервые за много лет ей не было страшно. Страх ушел вместе с человеком, который делал их жизнь ненадежной, как хождение по тонкому льду.
— Пойдем, конечно, — прошептала она. — Знаешь что? Мы сегодня прогуляем садик. У нас будет выходной. Заварим какао, достанем старое ватное одеяло и будем смотреть мультики весь день. А потом... потом я позвоню бабушке.
— Ура! — тихо обрадовался Матвей. — А лыжи? Мы пойдем на лыжах?
— Пойдем, сынок, — твердо сказала Света, отстраняясь и глядя ему в глаза. — Обязательно пойдем. Я продам своё золотое кольцо, то, которое с камушком, помнишь? И мы купим тебе самый лучший, самый теплый комбинезон. И новые лыжи. И мы больше никогда, слышишь, никогда не будем мерзнуть.
Она встала, взяла сына за руку и повела его на кухню, перешагивая через разбросанные по полу бумаги — счета, которые теперь придется оплачивать одной. Но это были просто бумажки. Главное, что воздух в квартире стал чистым. Тяжелым, морозным, но чистым.
За окном метель усиливалась, засыпая город белым снегом, скрывая под сугробами грязь и мусор. Где-то там, внизу, на выходе из подъезда, хлопнула тяжелая железная дверь домофона, выпуская в зиму одинокую фигуру в тапках. Света даже не подошла к окну. Ей было всё равно. У неё были дела поважнее: нужно было варить какао и строить новую жизнь. Жизнь, в которой никто не продаст тепло её ребенка ради красивой картинки…