— Ты нагрел в духовке мои коллекционные виниловые пластинки, первые издания, которые стоят целое состояние, чтобы согнуть из них креативные вазочки для чипсов к приходу пацанов? Ты превратил историю музыки в тарелки для закуски? — спросила девушка, с хрустом сжимая в руке одну из таких вазочек.
Запах в квартире стоял такой, будто здесь только что сгорел химический завод по производству дешевых кукол. Едкий, сладковатый смрад плавленого поливинилхлорида въедался в волосы, в одежду, забивал ноздри и оседал горьким привкусом на языке. Мария стояла посреди кухни, все еще в пальто, и смотрела на натюрморт, который мог бы стать обложкой для статьи о бытовом идиотизме.
Стол был застелен газетами. На них, горделиво выпятив свои изогнутые, волнистые края, стояли пять черных, уродливых мисок. В одной уже были насыпаны сухарики с холодцом и хреном, жирные крошки от которых забивались в звуковые дорожки, где когда-то была записана «Shine On You Crazy Diamond».
Денис, насвистывая что-то невнятное, доставал из холодильника запотевшие банки с пивом. Он выглядел возмутительно довольным собой, как пятиклассник, смастеривший скворечник, в который не пролезет ни одна птица.
— Маш, ну чего ты начинаешь сразу? — он обернулся, вытирая мокрые руки о джинсы. — Классно же получилось! Я в интернете видел, там чувак за три минуты сделал. Называется «апсайклинг». Типа, даем старым вещам новую жизнь. А то они у тебя пылились в коробках, место занимали, а теперь — функциональный декор. Лофт, понимаешь? Пацаны заценят.
Мария перевела взгляд с его сияющего лица на предмет в своей руке. Это был не просто кусок пластика. Сквозь пузырящуюся от перегрева наклейку — «яблоко» пластинки — все еще можно было разобрать логотип Harvest. Это был британский первопресс Pink Floyd семьдесят пятого года. Она торговалась за него на аукционе три недели, вставала в четыре утра, чтобы перебить ставку какого-то коллекционера из Осаки. Состояние Near Mint. Идеальное. Было.
Теперь это была кривая, оплавленная емкость для картофельных чипсов со вкусом краба.
— Апсайклинг, — повторила Мария мертвым голосом. Она провела пальцем по краю «вазочки». Острый, застывший наплыв винила царапнул кожу. — Ты хоть посмотрел, что именно ты суешь в духовку? Ты читал названия?
— Да какая разница, Маш? — Денис махнул рукой и высыпал пачку чипсов в следующую миску. — Там всё равно какие-то старики нарисованы. Битлы, шмитлы... Кому это сейчас надо? Мы живем в двадцать первом веке. У меня в телефоне подписка на стриминг, там миллион треков. Хочешь — слушай, не хочешь — переключай. А этот хлам — это просто фетишизм. Ты бы мне спасибо сказала, я тебе квартиру расхламляю.
Он взял одну из «ваз» — бывший альбом The Velvet Underground & Nico с тем самым знаменитым бананом Энди Уорхола на обложке, который теперь был скукожен и походил на гнилой фрукт — и потряс ею перед лицом жены.
— Смотри, как удобно! Глубокая, вместительная. И главное — хендмейд. Сейчас это в тренде. Я, кстати, температуру еле подобрал. Первую вообще сжег к чертям, она лужей растеклась по противню, пришлось отскребать. Вонь была — жесть, я окна открыл, выветрится щас.
Мария подошла к духовке. Стекло дверцы было мутным от жирного налета испарений. На столешнице валялись картонные конверты. Пустые. Разорванные. Денис, видимо, не заморачивался с аккуратностью, когда вытряхивал из них пластинки. Он просто рвал картон, как упаковку от замороженной пиццы.
Она взяла один из конвертов. King Crimson. In the Court of the Crimson King. Обложка с кричащим лицом. Теперь это лицо было разорвано пополам, словно его действительно казнили.
— Ты сжег первую... — тихо произнесла Мария. — Какую?
— Да фиг знает, там какая-то черная была, без картинок, просто буквы золотые, — Денис пожал плечами, открывая пачку фисташек. — AC/DC, кажется. Back in Black. Ну, символично же, черная ваза из черного альбома. Но она поплыла быстро. Пластик там какой-то левый был, некачественный.
Мария почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, сворачивается тугой ледяной узел. Back in Black. Оригинальное американское издание с тиснением. Она подарила его сама себе на день рождения два года назад.
Денис подошел к ней и попытался приобнять за плечи, но Мария дернулась так резко, будто от удара током.
— Ну ладно тебе дуться, зая, — примирительно протянул он, вскрывая банку пива. Пшик газа прозвучал в тишине кухни оглушительно резко. — Я же для дома стараюсь. Гости придут, увидят — круто, стиль. Скажут: «Денис, ну ты башковитый, у тебя жена вон какая креативная, такую тему разрешила замутить». Это же повод для разговора! А слушать этот треск и шипение — ну серьезно, это для снобов. Звук должен быть чистым. Цифра — это прогресс. А ты застряла в прошлом веке.
Он отхлебнул пива, смачно причмокнул и, взяв горсть сухариков прямо из искореженного «Флойда», отправил их в рот. Хруст сушеного хлеба смешался с хрустом, с которым Мария окончательно раздавила в кулаке край вазочки, которую держала. Острый осколок впился в ладонь, но боли она не почувствовала. Только холодную, кристальную ясность.
— Ты прав, Денис, — сказала она, глядя, как он жует. — Старые вещи только место занимают. Особенно если они не несут никакой пользы.
— Вот! — обрадовался он, не заметив странной интонации в её голосе. — Я же говорю! Давно пора было этот пыльный угол разобрать. Я там еще стопку нашел, штук двадцать. Думаю, на следующие выходные можно кашпо для цветов сделать. Я видел туториал, там края можно волной загнуть, вообще бомба будет.
Мария аккуратно положила сломанную вазочку на стол. Рядом с растерзанными конвертами. Она посмотрела на свои пальцы, испачканные сажей и пылью веков, которую Денис превратил в кухонную утварь.
— Кашпо, значит, — повторила она. — Отличная идея. Креативная.
Она развернулась и медленно пошла в коридор.
— Ты куда? — крикнул ей вслед Денис. — Пацаны через полчаса будут! Помоги нарезку сделать!
— Я сейчас, — бросила Мария через плечо. — Только руки помою. И возьму кое-что. Раз у нас вечер лайфхаков и ручной работы, я тоже хочу поучаствовать. У меня как раз возникла одна идея для декора. В стиле лофт.
Денис хмыкнул, довольный тем, что конфликт, по его мнению, исчерпан, и потянулся за очередной порцией чипсов, выуживая их из глубин исковерканной музыкальной истории. Он не слышал, как Мария прошла мимо ванной и направилась прямиком в гостиную, где стоял его любимый, запирающийся на ключик, стеклянный шкаф.
— Ты ведешь себя так, будто я иконы порубил, — прочавкал Денис, выуживая очередную горсть чипсов из покоробленного винилового диска. — Маш, серьезно, спустись на землю. Это просто куски пластмассы. Гравированные, да, но пластмассы.
Он откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу, и с видом знатока оглядел кухню. В его взгляде читалось искреннее непонимание её реакции. Для Дениса мир делился на «полезное» и «хлам». И всё, что нельзя было съесть, выпить или использовать для повышения социального статуса в глазах друзей, автоматически попадало во вторую категорию.
— Я тебе даже больше скажу, — продолжил он, видя, что жена молчит. — Я тебе услугу оказал. Бесплатную психотерапию. Ты же как Плюшкин, тащишь в дом всякое старье. «Ой, смотри, это издание шестьдесят восьмого года, тут на обложке опечатка!» И что? Кому это интересно? Кто это оценит, кроме таких же задротов на форумах? Мы живем в эпоху цифры, Маша!
Денис достал свой смартфон и демонстративно помахал им в воздухе. Экран загорелся, освещая его самодовольное лицо синеватым светом.
— Вот здесь, в этом маленьком черном прямоугольнике, вся музыка мира. Вся! От Баха до Моргенштерна. В идеальном качестве. Без треска, без шипения, без необходимости вставать каждые двадцать минут, чтобы перевернуть блин. Я плачу двести рублей в месяц за подписку и имею всё. А ты тратишь тысячи, десятки тысяч на то, что занимает половину шкафа и собирает пыль. Это же иррационально. Это, если хочешь знать, экономически безграмотно.
Мария стояла у раковины, сжимая край столешницы так, что костяшки пальцев побелели. Она слушала его и чувствовала, как внутри что-то умирает. Не любовь — любовь, кажется, испарилась еще в тот момент, когда она увидела первую «вазочку». Умирало уважение. Умирало восприятие этого человека как партнера, как личности. Перед ней сидел варвар, который сжег библиотеку, чтобы согреть руки, и теперь читал лекцию о преимуществах центрального отопления.
Она перевела взгляд на стол. Прямо перед Денисом стояла миска, сделанная из альбома Joy Division «Unknown Pleasures». Знаменитый график радиоимпульсов пульсара теперь был изломан, линии поплыли, превратившись в бессмысленную кардиограмму умирающего. Мария помнила, как дрожали её руки, когда она нашла эту пластинку на блошином рынке в Берлине. Это была не просто музыка. Это была эпоха. Это была чья-то боль, застывшая в виниле.
Теперь там лежали сухарики с вкусом бекона.
— Ты называешь это хламом, — тихо произнесла Мария. Голос её был сухим и шелестящим, как старая бумага. — А ты знаешь, что этот «хлам» стоил больше, чем твоя машина? Та, которую мы ремонтируем каждый месяц.
Денис поперхнулся пивом и громко, раскатисто рассмеялся.
— Ой, не смеши мои тапки! Больше машины? За кусок штампованной нефти? Маш, тебя развели как лохушку, а ты и рада верить. Коллекционная стоимость — это миф для идиотов, чтобы впаривать им мусор. Реальная цена этому — три копейки за килограмм сырья. Вот увидишь, пацаны придут, поржут. Серый вообще скажет, что я гений. Он давно говорил, что надо избавляться от лишнего. Минимализм, слышала такое слово? Пространство должно дышать.
Он снова запустил руку в миску, жирные пальцы скользнули по дорожкам, где когда-то звучал голос Иэна Кёртиса. Этот звук — жирного трения о винил — отозвался в голове Марии физической болью.
— Значит, ты считаешь, что имеешь право уничтожать мои вещи, если не понимаешь их ценности? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.
— Я не уничтожил, я трансформировал! — Денис начал раздражаться. Ему надоело оправдываться. — Я сделал их полезными! Теперь из них можно жрать! Это функция, Маша! Функция! А то, что ты над ними тряслась — это болезнь. Фетишизм. Ты бы еще молиться на них начала. Я тебя освободил от привязанности к вещам. Ты мне еще спасибо скажешь, когда поймешь, как легко жить без этого груза. Всё в облаке, Маша. Всё в облаке.
Он рыгнул, не стесняясь, и вытер рот тыльной стороной ладони.
— Ладно, хорош нудеть. Я в душ. Через двадцать минут придут ребята, чтоб на столе всё было красиво. И убери эти свои кислые щи с лица. Не порть людям праздник. Мы сегодня футбол смотреть будем, а не твои похороны устраивать.
Денис с грохотом отодвинул стул, встал и, почесывая живот, направился в сторону ванной. Проходя мимо Марии, он даже не посмотрел на неё, словно она была предметом мебели, который просто неудачно стоит на проходе.
— И да, — бросил он уже из коридора. — Салфетки достань нормальные. А то об эти газеты только руки пачкать.
Дверь ванной захлопнулась. Зашумела вода. Мария осталась одна в пропитанной химическим смрадом кухне. Тишина навалилась на неё тяжелой плитой. Она смотрела на «вазочки», на жирные пятна на столе, на пустые пивные банки. В её голове крутилась фраза мужа: «Я сделал их полезными».
Полезными. Значит, единственное мерило ценности для него — это возможность набить брюхо или похвастаться перед такими же примитивными друзьями. Он не просто сжег пластинки. Он сжег мост между ними. Он показал, что её мир для него — ничто, мусор, достойный лишь переплавки в посуду для закусок.
Внутри Марии что-то щелкнуло. Переключилось, как тумблер на приборной панели. Страх, обида, шок — всё исчезло. Осталась только ледяная, кристально чистая ярость. Спокойная и расчетливая.
— Салфетки, — прошептала она в пустоту. — Тебе нужны нормальные салфетки. Функциональные. Чтобы было красиво.
Она медленно прошла к кухонному ящику. Звякнули столовые приборы. Её рука уверенно легла на тяжелые, профессиональные ножницы для разделки птицы. Лезвия хищно блеснули в свете кухонной лампы. Острые, мощные, способные перекусить кость.
Мария взвесила их в руке. Идеальный баланс. Инструмент. Функция.
Она развернулась и пошла в гостиную. Туда, где у стены стоял застекленный шкаф с подсветкой — личный алтарь Дениса, его гордость, его «инвестиции». Там, за стеклом, висели не просто футболки. Там висела его душа, если она у него вообще была.
Шаги Марии были бесшумными. Она шла не скандалить. Она шла заниматься рукоделием. Ведь, как сказал муж, старым вещам нужно давать новую жизнь. Апсайклинг.
— Шум воды за стеной звучал ровно и успокаивающе. Денис любил мыться долго, с чувством, будто смывал с себя не просто пот, а саму принадлежность к обычному миру, готовясь к выходу в свет, пусть даже этот свет ограничивался собственной кухней и компанией школьных друзей. Для Марии этот шум стал сигналом таймера. У неё было пятнадцать, может быть, двадцать минут.
Она вошла в гостиную. Здесь пахло иначе, чем на кухне — не гарью и дешевым пластиком, а кондиционером и пылью, которая скапливается в музеях. В углу, мерцая холодной диодной подсветкой, стоял шкаф. «Алтарь», как про себя называла его Мария.
За закаленным стеклом висели они — «инвестиции». Денис не уставал повторять это слово каждый раз, когда тратил ползарплаты на очередной лот с eBay. «Это не шмотки, Маша, это история спорта! Это капитал! Через десять лет они будут стоить как квартира в центре!».
Мария подошла ближе. Взгляд скользил по святыням. Майка «Манчестер Юнайтед» с длинным рукавом, сезон 2008 года, с размашистым автографом Роналду на спине. Желтая бразильская футболка с подписью Пеле, которую Денис хранил в специальном чехле, чтобы не выцветала. Лимитированная форма «Барселоны», подписанная всем составом времен Гвардиолы.
Ключ от шкафа лежал там же, где и всегда — в пасти уродливой керамической лягушки на тумбочке под телевизором. Денис считал это место надежным тайником. Мария достала маленький никелированный ключик. Он был холодным и легким.
— Минимализм, — тихо повторила она слова мужа, вставляя ключ в скважину. — Пространство должно дышать.
Замок щелкнул мягко, почти нежно. Стеклянная дверца подалась вперед. Мария вдохнула запах, который вырвался изнутри — запах старой синтетики и маркерной краски. Для Дениса это был запах побед. Для неё сейчас это был запах материала для рукоделия.
Она протянула руку и сняла с вешалки первую жертву. Футболка «Ювентуса». Черно-белые полосы. Автограф Буффона поперек груди. Ткань была приятной на ощупь, высокотехнологичный полиэстер, который отлично отводит влагу.
— Идеально впитывает, — прошептала Мария, поудобнее перехватывая тяжелые кухонные ножницы. — Для жирных пальцев самое то.
Первый разрез дался с трудом. Ткань у ворота была плотной, усиленной двойным швом. Ножницы хрустнули, прокусывая материю, и лезвия сомкнулись. Звук был сухим и коротким. Снип.
Мария не рвала ткань в ярости. Нет, это было бы слишком просто, слишком человечно. Она действовала методично, как швея-закройщица. Она разложила футболку прямо на журнальном столике и начала нарезать её на аккуратные, ровные квадраты размером двадцать на двадцать сантиметров.
Лезвие прошло прямо по букве «B» в фамилии вратаря. Черный маркер, который, по словам Дениса, делал этот кусок ткани бесценным, теперь был просто чернильным пятном на тряпке.
— Апсайклинг, — сказала Мария в пустоту комнаты. — Мы даем вещам новую жизнь.
Следующей была майка сборной Аргентины. Голубые и белые полосы. Десятый номер. Месси. Денис как-то сказал, что продаст почку, но не эту майку. Мария аккуратно вырезала кусок с эмблемой национальной сборной. Получилась отличная подставка под пивную кружку. Затем она взялась за автограф. Он был слишком длинным, чтобы поместиться на одной «салфетке», поэтому пришлось разделить его на три части.
Ножницы работали ритмично. Хруст. Хруст. Хруст.
На столике росла гора пестрых лоскутов. Красные, синие, белые, желтые. Синтетический шелк, дышащая сетка, плотные воротнички. Мария работала сосредоточенно, стараясь, чтобы края были ровными. Она представляла, как обрадуется Денис. Ведь он так хотел, чтобы стол был сервирован «в стиле». Что может быть стильнее, чем вытирать рот салфеткой, которая стоит пятьсот долларов?
В какой-то момент ножницы наткнулись на что-то твердое. Это была пуговица на ретро-поло сборной Англии. Мария нажала сильнее. Лезвия соскользнули, и пуговица отлетела в угол комнаты, весело подпрыгивая на ламинате.
Шкаф пустел. Оголенные плечики сиротливо покачивались, отбрасывая длинные тени на заднюю стенку витрины. Исчезла история футбола. Исчезли легендарные матчи, великие голы и триумфы. Осталась только куча разноцветных тряпок, нарезанных квадратиками.
Мария взяла один из лоскутов — кусок красной ткани с золотым логотипом спонсора. Она сжала его в кулаке, проверяя на мягкость.
— Жестковато, — критически оценила она. — Но для чипсов сойдет.
Она сгребла «салфетки» в охапку. Их было много, целая гора. Хватит не только на сегодня, но и на много будущих вечеринок, которых у них, конечно же, уже не будет.
За стеной стихла вода. Щелкнула задвижка двери ванной. Денис начал напевать какой-то бодрый мотивчик, явно предвкушая отличный вечер. Он чувствовал себя хозяином жизни, королем своей маленькой крепости, где жена покорно нарезает колбасу, а друзья восхищаются его креативностью.
Мария бросила быстрый взгляд на опустевший шкаф. Теперь он выглядел именно так, как должен был — прозрачным, пустым и бессмысленным. Стеклянный гроб для пустоты. Она не чувствовала ни сожаления, ни страха. Только холодное, мрачное удовлетворение от идеально выполненной работы. Баланс был восстановлен.
Она развернулась и с охапкой нарезанных «инвестиций» направилась обратно на кухню, где на столе остывали искореженные пластинки Pink Floyd и Led Zeppelin. Пора было завершать сервировку.
— Ну вот, другое дело! — голос Дениса, бодрый и звонкий после душа, разорвал тягучую тишину кухни. Он вошел, благоухая ментоловым гелем и дезодорантом, в свежей футболке, готовый принимать гостей. — Я же говорил, Маш, стоит только захотеть, и можно навести уют. Смотри, как стильненько смотрится! Черный винил, закуски… Лофт, чистый лофт!
Мария стояла у окна, скрестив руки на груди. Она не обернулась. Её взгляд был прикован к отражению в темном стекле, где позади неё, в искаженной перспективе, виднелся стол.
Денис подошел к столу, потирая ладони. Он был искренне доволен. Конфликт, как ему казалось, был погашен, жена смирилась с прогрессом и даже проявила инициативу. Он оценил сервировку: под каждой оплавленной виниловой миской лежала пестрая, аккуратно сложенная тканевая салфетка. Еще одна стопка таких же салфеток лежала в центре стола, в той самой глубокой чаше, что раньше была двойным альбомом The Wall.
— О, а это что за креатив? — он потянулся к стопке, беря верхний лоскут. — Ты где такие нашла? Ткань приятная, плотная. Синтетика?
Он поднес «салфетку» к глазам. Это был ярко-желтый квадрат. На нем черным маркером была выведена часть какой-то загогулины. Денис нахмурился. Ткань показалась ему до боли знакомой. Эта специфическая сетчатая структура, этот оттенок желтого… «канареечный», как называли его комментаторы.
Его пальцы дрогнули. Он развернул лоскут полностью. На желтом фоне четко виднелась часть зеленой окантовки ворота и фрагмент буквы «P».
Денис замер. Улыбка медленно, словно стекающий воск, сползала с его лица, обнажая под собой серую, липкую панику. Он судорожно схватил следующую салфетку. Красная. С золотым тиснением. Кусок эмблемы «Манчестер Юнайтед». Третья. Белая. С росчерком, который он знал наизусть, потому что тренировал его подделку в пятом классе, мечтая быть похожим на кумира.
— Маша… — его голос сорвался на сиплый шепот. — Маша, это что?
— Это апсайклинг, Денис, — спокойно ответила она, наконец поворачиваясь к нему. Её лицо было абсолютно непроницаемым, пустым, как экраны выключенных мониторов, которые он так любил. — Ты же сам сказал: старым вещам нужно давать новую жизнь. Зачем хранить пыльные тряпки в шкафу, если ими можно вытирать жирные руки?
Денис попятился. Он выронил желтый лоскут, и тот плавно, как осенний лист, опустился на пол, прямо на грязный линолеум.
— Ты… ты открыла шкаф? — он метнулся в коридор, споткнувшись о порог, и через секунду из гостиной донесся звук, похожий на скулеж побитой собаки.
Он вернулся на кухню через минуту. В руках он сжимал пустые плечики. Его лицо пошло красными пятнами, глаза вылезали из орбит. В нем боролись ярость и неверие.
— Ты порезала их! — заорал он, брызгая слюной. — Ты порезала мою коллекцию! Ты хоть понимаешь, сколько это стоило?! Это Пеле! Это Роналду! Это история, дура ты набитая!
Он швырнул вешалки на пол. Пластик с треском разлетелся.
— История? — Мария подошла к столу и взяла одну из виниловых ваз. — А вот это была история музыки. Pink Floyd, семьдесят пятый год. Но для тебя это была просто старая пластмасса. А твои майки — это просто старая синтетика. Какая разница? Сейчас всё есть в цифре. Посмотришь на свои футболки в Гугле.
— Ты сравнила кусок пластика с автографами легенд?! — Денис схватился за голову, начав метаться по тесной кухне. — Это инвестиции! Я в них деньги вкладывал! Я хотел машину менять! Ты уничтожила деньги, Маша! Ты сумасшедшая! Тебя в дурку надо сдать!
— Я просто освободила пространство, — жестко отчеканила она, перекрывая его истерику. — Я сделала твой хлам полезным. Смотри, как удобно. Пацаны придут, оценят. Скажут: «Денис, ну ты крутой, у тебя салфетки из формы "Барселоны"! Вот это уровень, вот это понт!». Ты же ради понта живешь, Денис. Вот тебе понт высшей пробы. Самый дорогой декор в этом городе.
Денис смотрел на неё с ужасом. Он вдруг осознал, что перед ним стоит не та женщина, которая годами терпела его выходки, готовила ужины и молча слушала его бредни про величие и успех. Перед ним стоял чужой человек. Холодный. Опасный.
Он посмотрел на стол. Вся эта инсталляция — черные оплавленные миски, наполненные едой, и пестрые лоскуты великих имен под ними — выглядела теперь как место жертвоприношения. Жертвоприношения их браку.
— Ты больная… — прошептал он, отступая к двери. — Ты просто мстительная тварь. Из-за каких-то пластинок…
В этот момент в дверь позвонили. Громко, настойчиво. Три коротких звонка — условный сигнал его друзей. «Пацаны» пришли. Принесли пиво, громкий смех и ожидание футбольного вечера.
Звонок прозвучал как гонг, объявляющий финал.
Мария взяла горсть нарезанных лоскутов — смесь «Ювентуса» и сборной Аргентины — и швырнула их в лицо мужу. Легкие тряпочки ударились о его грудь и рассыпались по полу цветным конфетти.
— Отличные салфетки получились к твоему столу, — сказала она, глядя ему прямо в расширенные от шока зрачки. — Открывай дверь. Угощай друзей. Рассказывай про минимализм. И про то, как ты круто придумал использовать старье.
Денис стоял, облепленный обрезками своей гордости. Он пытался что-то сказать, но рот открывался и закрывался беззвучно, как у рыбы, выброшенной на берег.
— А потом, — Мария сделала шаг к нему, и он инстинктивно вжался в косяк, — убирайся. Собери свои тряпки, свои миски, свои лайфхаки и вали отсюда. У тебя есть ровно пять минут, пока твои друзья курят на лестнице. Убирайся, пока я не сделала вазочку из тебя.
Она развернулась и вышла из кухни, оставив его одного посреди руин их совместной жизни, под настойчивый, нетерпеливый звон дверного звонка, который требовал праздника, которого уже никогда не будет…