— Ты отменил мою операцию по имплантации зубов и забрал деньги из клиники, чтобы купить обвес и новые диски на свою старую машину? Я год жила на обезболивающих и кашах, чтобы ты красовался перед пацанами на районе? — прошептала жена, увидев уведомление об отмене записи на экране телефона.
Алина сидела на кухне, сжимая в руке мобильник так, что побелели костяшки. На столе перед ней стояла тарелка с остывшей манной кашей — единственной едой, которую она могла проглотить без мучительных гримас последние три месяца. В воздухе висел тяжёлый, лекарственный запах гвоздичного масла и корвалола. Её левая щека была слегка припухшей, создавая асимметрию на худом, измождённом лице с тёмными кругами под глазами.
Валера стоял в дверном проёме, опираясь плечом о косяк. Он выглядел до неприличия довольным, даже румяным. Его кожаная куртка, потёртая на рукавах, пахла улицей, бензином и дешёвым автомобильным ароматизатором «ёлочка». Он только что вошёл, ещё не успел разуться, но уже излучал ту самую самодовольную энергию человека, который провернул «сделку века».
— Ну чего ты начинаешь, Алин? — Валера скривился, словно от зубной боли, хотя болело вовсе не у него. Он прошёл в кухню, бросив ключи от машины на стол, прямо рядом с её тарелкой. Металлический звон ударил Алине по нервам, как разряд тока. — Не надо драматизировать. Никто ничего не украл. Это семейный бюджет, общие средства. Я просто перераспределил приоритеты. Операцию можно и перенести. Зубы — они же никуда не денутся, не выпадут... ну, то есть, оставшиеся не выпадут. А вот этот вариант на разборке ушёл бы завтра к обеду.
Алина медленно подняла на него взгляд. Внутри у неё всё дрожало, но не от страха, а от дикой, пульсирующей обиды, которая смешивалась с постоянной тупой болью в челюсти. Она вспомнила, как отказывала себе в покупке зимних сапог. Вспомнила, как ходила в старом пуховике. Как они не поехали на море. Каждая купюра, которую она откладывала, была пропитана её терпением и физическим страданием.
— Перераспределил приоритеты? — переспросила она тихо, стараясь не разжимать челюсти слишком сильно. — Валера, у меня гноится десна. Врач сказал, что костная ткань уходит. Если не сделать имплантацию на этой неделе, потом придётся наращивать кость ещё полгода. Это ещё сто тысяч. Ты понимаешь, что я жую только на одну сторону? Я не сплю ночами без кетанова.
Валера раздражённо махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. Он открыл холодильник, достал банку пива и с громким шипением дёрнул кольцо.
— Да ладно тебе нагнетать! Врачи вечно жути нагоняют, чтобы бабок срубить. «Костная ткань уходит», ага, щас. Развод это всё для лохов. Пополощешь содой, попьёшь антибиотики — всё заживёт. Потерпишь ещё месяц-другой, подкопим. Зато, Алин, ты бы видела эти катки! Vossen, оригинал! Ну, почти оригинал, реплика качественная. Семнадцатый радиус! А бампер? Это ж стекловолокно, ручная работа, эксклюзив! Мой «Цивик» теперь будет смотреться как пушка. Пацаны на районе просто охренеют, когда я выкачусь.
Он сделал большой глоток пива и с наслаждением рыгнул, даже не пытаясь прикрыться. Его глаза горели фанатичным блеском. В этом блеске не было места сочувствию к жене. Там отражались только хромированные спицы, низкий профиль резины и восхищённые взгляды приятелей у гаражей.
— То есть, твои понты перед пацанами важнее моего здоровья? — голос Алины стал твёрже, в нём появились металлические нотки. — Важнее того, что твоя жена загибается от боли? Ты снял сто пятьдесят тысяч. Сто пятьдесят! Это всё, что мы копили. Ты хоть понимаешь, что сделал? Ты залез в мой рот и вырвал оттуда надежду на нормальную жизнь.
— Ой, ну всё, завела шарманку! «Надежду вырвал», поэтесса, блин! — Валера грохнул банкой об стол, расплескав пену. — Ты себя слышишь? Ты эгоистка, Алина. Думаешь только о своей челюсти. А о муже подумать? Я на этом ведре пять лет езжу, стыдно уже людям в глаза смотреть. Ржавчина на арках, бампер на стяжках висит. Это вложение в имидж! Имидж, понимаешь? Будет тачка вид иметь — будет и уважение, может, и работу другую найду, где платят больше. А ты со своими зубами как сидела дома, так и будешь сидеть. Какая разница, чем жевать — своими или вставными, или вообще суп пить?
Алина смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не кость, не зуб, а какая-то важная несущая конструкция их брака. Она видела перед собой не мужчину, с которым планировала детей, а великовозрастного подростка, застрявшего в развитии где-то между гаражным кооперативом и компьютерной игрой про гонки. Его лицо, искажённое гримасой недовольства, вдруг показалось ей чужим и отвратительным.
— Ты серьёзно сейчас? — спросила она, чувствуя, как пульсация в десне отдаёт в висок. — Ты считаешь, что ржавые арки — это проблема, а жена на обезболивающих — это так, мелкие неудобства?
— Да потому что ты слабая! — рявкнул Валера, начиная злиться. — Другая баба бы поддержала мужика! Сказала бы: «Валерчик, круто, давай, делай машину, будь мужиком!». А ты ноешь и ноешь. «Больно, больно». Всем больно, жизнь вообще боль. Я вон тоже спину потянул, когда колёса грузил, и ничего, не скулю. А ты устроила трагедию мирового масштаба из-за пары дырок в деснах.
Он подошёл к окну, демонстративно отвернувшись от неё, и уставился во двор, где, очевидно, стояла его драгоценная «Хонда».
— Короче, тема закрыта. Деньги потрачены, детали куплены. Назад дороги нет. Обвес уже в грунте, завтра красить буду. А диски я, кстати, домой затащил, в багажнике опасно оставлять, район сам знаешь какой. Сейчас занесу, полюбуешься. Может, хоть поймёшь, ради чего всё это. Красота требует жертв, Алина. Вот ты и есть эта жертва, смирись.
Он направился в коридор, тяжело топая ботинками. Алина осталась сидеть за столом. Боль в челюсти стала нестерпимой, острой, словно кто-то вкручивал в нерв раскалённый саморез. Но сквозь эту красную пелену боли пробивалась холодная, ясная мысль. Она смотрела на пустую тарелку из-под манной каши и понимала: сегодня вечером она больше не будет терпеть. Ни боль, ни Валеру.
В коридоре послышался глухой удар, затем скрежет и тяжёлое сопение. Дверь распахнулась настежь, ударившись ручкой о стену и оставив на обоях очередную вмятину. Валера ввалился в квартиру спиной вперёд, волоча за собой огромную картонную коробку, перетянутую скотчем.
— Оп-па! — выдохнул он, с грохотом опуская груз на паркет. — Алинка, ну где ты там? Иди, помогай дверь держать, я за остальными сгоняю! Там ещё три катка и обвес!
Алина медленно вышла из кухни. Её взгляд был пустым, словно она смотрела сквозь предметы. В узкой прихожей, где и так едва можно было развернуться вдвоём, теперь выросла баррикада. Коробка занимала половину прохода, пахнущая сыростью склада и китайской резиной.
Валера не стал ждать помощи. Он метнулся вниз по лестнице, топая как слон, и через минуту вернулся со следующей партией. Ещё две коробки. Потом ещё одна. И, наконец, венец творения — передний бампер. Огромный, неокрашенный кусок тёмно-серого пластика, похожий на челюсть какого-то доисторического чудовища. Валера с трудом протиснул его в дверной проём, едва не оборвав вешалку с куртками.
— Ну всё, — он вытер испарину со лба тыльной стороной ладони, испачканной в дорожной пыли. — Затащил. А то нарики местные быстро бы приделали ноги. Это ж ликвид, Алина! Понимать надо.
Теперь прихожая превратилась в склад автозапчастей. Чтобы пройти в ванную, нужно было боком протискиваться между стопкой коробок с дисками и острым краем бампера, прислонённого к стене. Запах в квартире изменился окончательно: к аромату лекарств примешался стойкий, резкий дух дешёвого пластика и машинного масла.
Валера с благоговением достал из кармана перочинный ножик и разрезал скотч на верхней коробке. Картон разошёлся, открывая содержимое.
— Смотри, — прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная нежность, которой Алина не слышала уже года три. — Ну ты глянь, какая красота! Vossen! Спицы тонкие, агрессивные. На солнце будут гореть огнём!
Он вытащил диск. Тяжёлый, холодный металл блеснул в тусклом свете лампочки прихожей. Валера поставил его на пол, присел на корточки и начал любовно протирать рукавом куртки несуществующую пылинку на ободе. Он гладил холодный металл так, как никогда не гладил жену, когда та корчилась от боли.
Алина стояла, прислонившись к дверному косяку. Боль в челюсти пульсировала в такт ударам сердца — тук-тук, тук-тук. Каждый удар отдавался в висок. Она смотрела на мужа, сидящего на корточках перед куском железа, и чувствовала, как к горлу подступает тошнота.
— Валера, — тихо произнесла она. Говорить было больно, рот открывался с трудом. — Ты заставил весь проход. Как я буду ходить? Здесь не развернуться.
— Да господи, ну бочком пройдёшь, не барыня, — отмахнулся он, не отрывая влюблённого взгляда от диска. — Потерпи пару дней. Завтра я зашкурю бампер, загрунтую. Прямо тут, на лестничной клетке, или на балкон вынесу. А в выходные пацаны помогут всё поставить. Ты представь, как машина заиграет! Это же совсем другой уровень!
Он поднял на неё глаза, ожидая увидеть хоть искру понимания, хоть каплю восхищения его добычливостью. Но увидел только мёртвое, измождённое лицо с распухшей щекой. Это его почему-то разозлило.
— Чё ты стоишь над душой как привидение? — буркнул он, поднимаясь и отряхивая колени. — Весь кайф ломаешь. Я, между прочим, для нас стараюсь. Машина — это кормилица. Будет выглядеть дорого — клиенты по-другому заговорят. Я в такси смогу на класс «Комфорт» пройти, если салон подшаманю. Это инвестиция, дура ты набитая.
— Инвестиция... — повторила Алина. Слово перекатывалось на языке как камешек. — Ты вложил мои зубы в колеса. Ты понимаешь, что я год не покупала себе одежду? Я ходила в рваных колготках под джинсами, чтобы сэкономить лишнюю сотню. Я ела пустую гречку на работе, пока коллеги заказывали пиццу. Я копила. А ты... ты просто пошёл и купил игрушки.
Валера закатил глаза, шумно выдохнув носом.
— Опять двадцать пять. Алин, ну ты же не умираешь? Нет. Ну поболит и перестанет. Выпей кетанов, вон у тебя целая пачка. Или сходи в районную поликлинику, пусть тебе там бесплатно вырвут нахрен этот зуб, если так невмоготу. Зачем тебе импланты? Ты что, модель? Ртом деньги зарабатываешь? Нет. Вот и не выпендривайся.
Он пнул носком ботинка край коробки, поправляя её положение.
— И вообще, если тебе так приспичило сверлить челюсть за бешеные бабки — позвони маме своей. Или отцу. Пусть они раскошелятся. Что они, родной доченьке не помогут? А я мужик, мне статус нужен. Я не могу на ведре с болтами ездить, меня пацаны засмеют. А на твои зубы пацанам плевать, они к тебе в рот заглядывать не будут.
Алина почувствовала, как внутри неё разливается ледяной холод. Этот холод заморозил слёзы, которые готовы были брызнуть из глаз. Он сковал страх. Осталась только кристальная ясность. Она смотрела на блестящие спицы диска, в которых отражалась лампочка, и видела в этом отражении всю свою жизнь с Валерой. Бесконечное терпение, бесконечное «потом», бесконечное обслуживание его комплексов.
— Значит, имидж, — произнесла она совсем тихо.
— Именно! — обрадовался Валера, решив, что она наконец-то смирилась. — Имидж — это всё! Встречают по одёжке, а провожают... ну, сама знаешь. Короче, давай, не дуйся. Свари пельменей, что ли. Я проголодался, пока таскал эту тяжесть. И пивка ещё одного достань холодненького.
Он повернулся к ней спиной, снова наклоняясь над своими сокровищами, чтобы проверить маркировку на внутренней стороне диска. Он был абсолютно спокоен. Он победил. Деньги потрачены, вещи дома, жена побурчит и успокоится. Как всегда.
Алина молча развернулась и пошла на кухню. Но не к холодильнику за пивом. И не к плите, чтобы варить пельмени, которые она сама даже не могла разжевать. Она прошла мимо стола, мимо раковины, прямо к нижнему ящику гарнитура, где Валера хранил свои инструменты, которые ему было лень нести в гараж.
Её рука уверенно легла на холодную, промасленную рукоять тяжёлого разводного ключа. Он был увесистым, стальным, надёжным. Гораздо надежнее, чем её муж. Она взвесила его в ладони. Килограмма полтора, не меньше. Самый раз. Боль в зубе внезапно отступила, заглушенная мощным выбросом адреналина. Алина сделала глубокий вдох, сжимая пальцы на металле так сильно, что ногти вонзились в ладонь. Она возвращалась в коридор.
Тяжесть разводного ключа в руке казалась сейчас единственной реальной вещью в мире. Алина шла обратно в коридор не крадучись, но и не топая — её шаги были мягкими, пружинистыми, как у хищника, почуявшего запах крови. В ушах больше не шумело от боли, там стояла зловещая, ватная тишина, в которой каждый звук казался усиленным в сотню раз: скрип половицы, шум дыхания Валеры, шуршание его куртки.
Валера всё так же сидел на корточках перед своей «прелестью». Он что-то напевал под нос, протирая хромированную поверхность диска краем футболки, задрав куртку. Его спина, обтянутая дешевым кожзамом, была открыта и беззащитна.
— Алин, ну ты где там? Пиво неси! — крикнул он, не оборачиваясь. — И тряпку нормальную дай, микрофибру, если есть. Тут пятнышко какое-то...
Алина остановилась прямо за его спиной. Она подняла ключ. В свете тусклой лампочки металл хищно блеснул. Она не испытывала сомнений. Жалость? К кому? К человеку, который заставил её гнить заживо ради кусков железа? Жалость умерла час назад, когда она увидела нулевой баланс на карте.
— Вот тебе микрофибра, — выдохнула она.
Свист рассекаемого воздуха был коротким. Удар пришёлся не по голове Валеры, хотя соблазн был велик, а точно в центр сияющего диска, который он придерживал рукой.
Звон был оглушительным. Тяжёлый стальной ключ врезался в тонкую, изящную спицу литого диска. Хром брызнул мелкими осколками, металл жалобно хрустнул и прогнулся.
Валера отпрыгнул назад, как ошпаренный кот, опрокинувшись на спину и врезавшись затылком в вешалку. Его глаза вылезли из орбит, рот открылся в беззвучном крике. Он смотрел тоАлина вернулась в коридор бесшумно, словно тень. Тапочки мягко ступали по ламинату, скрадывая шаги, но в её движениях появилась пугающая, неестественная тяжесть. Валера всё так же сидел на корточках перед первой коробкой, любовно поглаживая хромированный обод диска, и что-то мурлыкал себе под нос. Он был в своём мире, где он — король дороги, а все остальные просто завистливо смотрят ему вслед.
Она встала за его спиной. Разводной ключ в её руке казался продолжением её самой — тяжёлый, холодный, неотвратимый, как приговор. Алина глубоко вдохнула спертый воздух прихожей, пропитанный запахом резины, и подняла руку.
Первый удар пришелся не в полную силу, пробный. Металл ключа встретился с блестящей спицей диска с глухим, но отчётливым звоном. Хром, которым так гордился Валера, брызнул в сторону серебристой крошкой, оставив на идеальной поверхности уродливую зазубрину.
Валера подпрыгнул, как ужаленный. Он резко обернулся, чуть не опрокинувшись на спину, и его глаза полезли на лоб.
— Ты чё творишь?! — взвизгнул он, глядя то на ключ, то на изуродованный диск. — Алина! Ты больная?! Это же восемнадцать косарей за штуку!
Алина не ответила. Её лицо оставалось каменным маской, только в глазах плескалась ледяная ярость. Она не видела перед собой мужа. Она видела вора. Человека, который украл её здоровье, её спокойный сон, её способность улыбаться без боли. Она сделала шаг вперёд, замахнулась сильнее и с коротким выдохом опустила ключ на тот же самый диск.
На этот раз звук был страшнее — хруст ломающегося сплава. Тонкая спица, рассчитанная на аэродинамику, а не на удар стальным инструментом, треснула.
— Стой! Стой, дура психованная! — Валера вскочил на ноги, пытаясь закрыть собой коробки. Его трясло. — Ты что, совсем кукухой поехала? Убери железку! Это же деньги! Живые деньги!
— Это не деньги, — наконец произнесла Алина. Её голос был ровным, сухим, лишённым всякой истерики. — Это мои зубы. И сейчас я их лечу.
Она оттолкнула его плечом — неожиданно сильно для своей комплекции. Валера, не ожидавший напора, пошатнулся и отступил к стене. Алина подошла к стопке коробок. Удар. Ключ врезался в боковину следующего диска, оставляя глубокую вмятину на ободе. Ещё удар. Звон стоял такой, что закладывало уши, но для Алины это была лучшая музыка. С каждым ударом, с каждым звоном битого металла, пульсирующая боль в челюсти, казалось, отступала, растворяясь в адреналине разрушения.
— Не смей! — заорал Валера, бросаясь к ней. Он схватил её за руку, пытаясь вырвать ключ.
Алина резко повернулась к нему. В её взгляде было столько концентрированной ненависти, что Валера невольно разжал пальцы. Она не кричала, не плакала. Она просто посмотрела на него так, как смотрят на грязь, прилипшую к подошве.
— Тронь меня ещё раз, — тихо прошипела она, чуть приподняв ключ, — и я начну ровнять не диски, а твой имидж. Прямо по фасаду.
Валера отшатнулся, прижавшись спиной к входной двери. Он верил ей. В эту секунду он абсолютно ей верил. Перед ним была не та покорная жена, которая годами экономила на прокладках ради его «мечты», а незнакомая, опасная женщина с тяжелым инструментом в руках.
Воспользовавшись его ступором, Алина переключила внимание на бампер. Огромная деталь из стекловолокна стояла у стены, горделиво выпячивая воздухозаборники.
— Эксклюзив, говоришь? — спросила она пустоту. — Ручная работа?
Размах. Ключ с тошнотворным треском вошёл в пластик. Стекловолокно — материал хрупкий. Оно не гнулось, оно лопалось, как сухая кость. Алина била методично, ритмично, словно рубила дрова. Хрясь. Отлетел кусок левой стороны. Хрясь. Треснула центральная перемычка. Хрясь. Нижняя «губа» бампера отвалилась и упала на пол с пластиковым стуком.
Валера выл. Он сполз по двери на пол и вцепился руками в волосы. Это был вой человека, у которого на глазах режут не вещи, а его собственную самооценку.
— Сука... Какая же ты сука... — скулил он, раскачиваясь из стороны в сторону. — Я же копил... Я же искал... За что? За что ты так со мной?
— За то, что я три ночи выла в подушку, пока ты храпел, — ответила Алина, нанося очередной удар по остаткам бампера. Серый пластик разлетался осколками по всему коридору, царапая обои.
Она работала ключом, как отбойным молотком. Дыхание сбилось, на лбу выступила испарина, но она не останавливалась. Она уничтожала всё: надежду Валеры на крутость, его эгоизм, его наплевательское отношение. Она превращала «инвестицию» в груду бесполезного мусора.
Разбив бампер в щепки, она вернулась к дискам. Один за другим она вскрывала коробки носком тапка и наносила удары по кромкам, по спицам, по центральным отверстиям. Она делала их непригодными. Никакая шиномонтажка, никакой сварщик аргоном это уже не восстановит. Это был тотальный, необратимый утиль.
Валера сидел на полу среди осколков пластика, обхватив голову руками, и смотрел в одну точку. Он больше не пытался её остановить. Он был раздавлен. Грохот ударов эхом разносился по квартире, но соседи молчали — видимо, привыкли, что за этой дверью живут странно. Или просто боялись вмешиваться в то, что звучало как погром в автомастерской.
Наконец, Алина опустила руку. Ключ, ставший горячим от её ладони, глухо стукнулся о пол. В коридоре воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Алины и тихим, жалким всхлипыванием Валеры.
Она оглядела дело рук своих. Четыре искорёженных диска. Превращённый в труху бампер. Пол, усыпанный пластиковой крошкой и сколами хрома. Это выглядело как поле битвы, но впервые за долгое время Алина чувствовала себя не жертвой, а победителем.
Она вытерла пот со лба рукавом домашней кофты и повернулась к мужу, который сжался в комок, словно ожидая удара.
— А теперь, — сказала она, и её голос прозвучал удивительно спокойно в этом хаосе, — забирай свой металлолом. Весь. До последнего винтика.
— А теперь, — сказала она, и её голос прозвучал удивительно спокойно в этом хаосе, — забирай свой металлолом. Весь. До последнего винтика. И вещи свои собирай. У тебя десять минут.
Валера поднял на неё взгляд, полный животного ужаса и непонимания. Он всё ещё сидел на полу, прижимая к груди осколок бампера, словно это был раненый питомец. В его голове, кажется, никак не укладывалась картина мира, где Алина — его тихая, удобная, вечно терпящая Алина — стоит над ним с тяжёлым ключом и диктует условия.
— Ты... ты меня выгоняешь? — его голос сорвался на фальцет. — Ночь на дворе. Куда я пойду? Это и моя квартира тоже, между прочим! Мы здесь прописаны...
— Это квартира моей матери, Валера, — перебила она его холодно, делая шаг к шкафу-купе. — Твоя здесь только пыль по углам и долги, которые ты наплодил. Вставай.
Она рывком открыла дверцу шкафа. Вешалки жалобно звякнули. Алина не стала аккуратно складывать его рубашки и джинсы. Она срывала одежду вместе с плечиками и швыряла её на пол, прямо в кучу пластиковых обломков и битого стекла. Свитера, его любимая олимпийка с логотипом «Adidas», единственные приличные брюки — всё летело в грязь.
— Ты что делаешь?! — взвыл Валера, вскакивая на ноги. Он попытался поймать летящую куртку, но споткнулся о коробку с искорёженным диском. — Это же вещи! Алина, прекрати истерику! Ну погорячилась, ну разбила, я понял! Я всё понял! Зачем шмотки-то портить?
— Я не порчу, — отозвалась она, выгребая с полки его носки и трусы, свернутые в комки. — Я помогаю тебе собраться. Ты же любишь скорость? Вот и ускоряйся.
Валера стоял посреди коридора, растерянный, жалкий, в растянутых трениках. Его лицо пошло красными пятнами. Страх начал уступать место злобе — той самой мелкой, крысиной злобе человека, которого загнали в угол и лишили комфорта.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, глядя на неё исподлобья. — Ты приползёшь ко мне, когда у тебя опять флюс раздует. Кто тебе денег даст? Кто тебя содержать будет? Ты же нищебродка без меня! Я кручусь, верчусь, схемы мучу, а ты?
Алина замерла с его зимними ботинками в руках. Она медленно повернулась. Её щека всё ещё дергала тупой болью, но это было ничто по сравнению с тем облегчением, которое она испытывала, слушая этот поток грязи.
— Содержать? — переспросила она тихо. — Валера, ты полгода не платишь за коммуналку. Ты ешь продукты, которые покупаю я. Ты взял мои деньги на лечение, чтобы купить вот этот хлам. Ты не кормилец. Ты — паразит. Глист, который вообразил себя анакондой.
Она швырнула ботинки к его ногам. Один из них гулко ударился о входную дверь.
— Собирай.
Валера, поняв, что переговоры окончены, начал судорожно хватать свои вещи. Он запихивал их в огромную спортивную сумку, которую Алина вытащила с антресоли. Его руки тряслись. Он хватал джинсы, перемешивая их с осколками пластика, которые застревали в ткани. Он пыхтел, сопел, бормотал проклятия, но не смел поднять глаза.
Когда сумка была набита до отказа, он выпрямился. Теперь, когда у него в руках была поклажа, он попытался вернуть себе хоть калпю достоинства.
— Я уйду, — заявил он, вскидывая подбородок, хотя губы у него дрожали. — Но ты мне за это ответишь. За порчу имущества. Эти диски... я на них кредит брал, между прочим! На твоё имя, через приложение, пока ты спала. Так что ты сама свои бабки и уничтожила, дура!
Алина даже не моргнула. Новость о кредите должна была её добить, но вместо этого она почувствовала лишь брезгливость. Словно она наступила в то, что не отмывается.
— Значит, буду платить кредит за свою свободу, — равнодушно бросила она. — Дешёвая цена, если подумать. А теперь забирай свои игрушки.
— Что? — Валера опешил.
— Я сказала, забирай этот мусор, — она кивнула на искореженные диски и обломки бампера. — Я не нанималась работать грузчиком и выносить за тобой хлам. Это твой «имидж». Вот и неси его с собой.
— Я не понесу это! Это тяжело! И вообще, они разбиты! — возмутился он.
— Если ты оставишь это здесь, я вышвырну всё в окно. Прямо на твою машину, — Алина многозначительно посмотрела на разводной ключ, который всё ещё лежал на тумбочке в пределах её досягаемости. — И тогда к ремонту добавится ещё и крыша с капотом. Выбирай.
Валера побледнел. Он знал, что она сделает это. Он видел её глаза пять минут назад. Скрепя сердце, матерясь сквозь зубы, он начал подбирать тяжёлые, погнутые диски. Ему пришлось распихивать их по карманам куртки, брать под мышки, цеплять пальцами за острые края сколов.
Картина была гротескной: мужик с огромной сумкой на плече, увешанный гнутым металлом, прижимающий к животу куски пластика. Он выглядел как старьёвщик-неудачник.
Алина открыла входную дверь. Лестничная площадка встретила их запахом жареной картошки от соседей и тишиной.
Валера шагнул за порог, с трудом удерживая равновесие под грузом своего эго и разбитых надежд. На пороге он обернулся. В его взгляде смешались ненависть и жажда последнего слова.
— Ты мне должна за моральный ущерб! — выплюнул он. — И за машину! Я этот бампер восстановить хотел! А теперь мне придётся новый искать! И фары полировать! Ты хоть знаешь, сколько это стоит?!
Алина взялась за ручку двери. Она посмотрела на него сверху вниз, хотя они были одного роста. Сейчас она казалась себе великаншей, а он — маленьким, злобным гномом, погребенным под грудой металлолома.
— Не переживай, Валера, — сказала она, и уголок её губ дрогнул в подобии улыбки. — Счёт за ремонт машины ты можешь оплатить со своих имиджевых доходов. Ты же теперь самый крутой пацан на районе. С таким-то тюнингом.
Она с силой захлопнула дверь перед его носом.
Щёлкнул замок. Раз, два. Потом щёлкнула задвижка.
Алина прислонилась спиной к холодному металлу двери. С той стороны послышался глухой стук — видимо, Валера уронил один из дисков, — и отборный мат, удаляющийся вниз по лестнице.
В квартире наступила звенящая тишина. Она больше не пахла его дешёвым дезодорантом и потом. Она пахла пылью, развороченным пластиком и свободой.
Алина сползла по двери на пол, прямо на паркет, усыпанный блестящей крошкой хрома. Она закрыла глаза и прислушалась к себе. Зуб всё ещё ныл, десна пульсировала, но эта боль стала какой-то далёкой, фоновой. Главная заноза, которая мучила её годами, только что покинула её жизнь, с грохотом скатившись по лестнице.
Она сидела среди руин своей прихожей и впервые за много месяцев знала точно, что будет делать завтра. Завтра она пойдёт в банк, потом к юристу, а потом... потом она заработает на новые зубы. Сама. Без «инвестиций» и «приоритетов».
Алина глубоко вдохнула, поморщилась от боли в челюсти, встала и пошла на кухню за веником. Мусор нужно было вымести. Весь, без остатка…