— Ты хоть понимаешь, что ты держишь в руках? — спросила Елена. Голос её был сухим и шершавым, как наждачная бумага нулёвка. Она не кричала, не визжала, она просто задала вопрос, глядя на мужчину, стоящего посреди её святилища.
Антон обернулся, но даже не подумал спрятать руки за спину. В правой руке он сжимал её профессиональный секатор с красными прорезиненными ручками — тот самый, японский, который она заказывала через три границы и берегла как зеницу ока. А в левой, прижатой к груди, погибала целая охапка тёмно-бордовых, почти чёрных бутонов.
— О, Ленка, проснулась? — он улыбнулся той самой своей обезоруживающе-наглой улыбкой, которая когда-то, лет десять назад, казалась ей обаятельной. Теперь же она напоминала оскал гиены, нашедшей падаль. — А я тут хозяйничаю потихоньку. Слушай, у тебя тут джунгли, не продохнуть. Влажность, как в бане. Как ты вообще здесь сидишь часами?
Елена медленно перевела взгляд с его лица на то, что осталось от кустов. Это были не просто розы. Это был сорт «Блэк Баккара», капризный, требующий ювелирной точности в поливе и освещении. Она полгода выхаживала эти кусты, регулируя температуру в зимнем саду до десятых долей градуса. Каждый лепесток, каждая прожилка на листе были результатом её бессонных ночей и бесконечного терпения. Эти цветы должны были поехать в Голландию через неделю. Это был её пропуск в высшую лигу флористики.
А теперь там, где должны были красоваться идеальные бархатные головки, торчали уродливые, расщепленные пеньки. Антон не срезал их под углом, как положено. Он кромсал их, жевал лезвия, ломал волокна, оставляя рваные раны, из которых сочился прозрачный сок.
— Ты уничтожил полгода моей жизни за пять минут, — констатировала она, делая шаг вперёд. Босые ноги ощутили холодную плитку пола, но этот холод был ничем по сравнению с тем, что разливалось у неё в груди.
— Ой, ну не начинай, а? — Антон поморщился, словно от зубной боли, и небрежно перехватил охапку, отчего один из тяжелых бутонов надломился и повис на тонкой кожице. — «Жизни», «уничтожил»... Ты вечно драматизируешь. Это же просто трава, Лен. Ну, красивая трава, ладно. Но она же растёт заново. Отрастет твоя ботва, ещё гуще будет. Говорят, полезно подрезать, чтобы кустилось лучше.
Он подошел к столу, где Елена обычно составляла композиции, и свалил драгоценные цветы в кучу, как охапку хвороста для костра.
— Зачем? — только и спросила она. В голове было пусто и звонко. Никакой жалости. Только брезгливость, как будто она увидела, что он вытирает ботинки её свадебным платьем.
— Да у Людочки сегодня юбилей, пятьдесят лет бабе, — Антон начал деловито перебирать стебли, пытаясь сложить их ровно. Шипы впивались ему в пальцы, он шипел, матерился сквозь зубы, но продолжал. — Я вчера в цветочный зашёл, чуть в обморок не упал. Ты видела цены? Триста рублей за одну палку! За веник в целлофане просят как за крыло от самолета. Совсем коммерсанты оборзели. А нам отделом надо поздравить. Скидываться никто не хочет, у всех ипотеки, кредиты... Ну я и подумал — чего добру пропадать? У меня дома целая оранжерея, жена — флорист, а я буду деньги барыгам носить?
Елена смотрела на его широкую спину, обтянутую домашней футболкой. Он говорил об этом так просто, так обыденно. Экономия. Рационализм. Хозяйственность.
— Ты понимаешь, что это выставочные образцы? — спросила она очень тихо. — Это не для букетов, Антон. Это экспонаты. Каждый из этих цветков стоит дороже, чем весь твой гардероб.
Антон хохотнул, не оборачиваясь.
— Ну вот опять ты заливаешь. «Дороже гардероба». Лен, спустись на землю. Это цветы. Они завянут через три дня, хоть ты над ними с бубном пляши, хоть на выставку вези. А тут людям приятно будет. Людочка — женщина душевная, она оценит. Скажу: «Специально для вас растил, Людмила Петровна, ночей не спал, удобрял любовью». Она растает, глядишь, и премию к кварталу выпишет. Ты же всё равно их для красоты растила, а тут — инвестиция в семейный бюджет.
Он повернулся к ней, держа в руках кособокий, нелепый веник из элитных роз. Листья торчали в разные стороны, стебли были разной длины. Это выглядело как насмешка над эстетикой. Как плевок в лицо искусству.
— Ты срезал все бутоны с моих выставочных роз, которые я готовила к конкурсу флористов, чтобы подарить их секретарше на работе и сэкономить на букете? Ты украл мою работу, чтобы подкатить к другой бабе?
— Ну почему сразу «подкатить»? — обиделся Антон, хотя глазки его забегали. — Это просто знак внимания. Корпоративная этика. И почему «украл»? Мы же семья, у нас всё общее. Твои цветы — мои цветы. Моя зарплата — твоя зарплата... Ну, когда она есть. Чего ты жадничаешь? Тебе для мужа жалко десяти веточек? Я думал, ты будешь рада, что твоё хобби хоть какую-то пользу приносит, а не только электричество жрёт.
Елена подошла к нему вплотную. Она почувствовала запах его лосьона после бритья — резкий, дешевый, смешанный с тонким, аристократичным ароматом умирающих роз.
— Дай сюда секатор, — сказала она, протягивая руку.
— На, держи, жадина, — Антон вложил инструмент ей в ладонь. Металл был тёплым от его рук. — Я всё равно уже закончил. Только мне завернуть их во что-то надо. У тебя есть какая-нибудь бумага красивая? Или лента? А то в газете как-то несолидно, всё-таки юбилей.
Он отряхнул руки от листьев и земли, стряхивая мусор прямо на пол, на идеально чистую плитку, которую Елена мыла вчера вечером.
— Пойду на кухне пошарю, может, в ящике пакет какой найду, — бросил он и, насвистывая, вышел из зимнего сада, прихватив с собой охапку истерзанных цветов.
Елена осталась одна. Она посмотрела на секатор в своей руке. Лезвия были испачканы зелёным соком. Она нажала на ручки. Щелк. Механизм сработал идеально плавно. Острые лезвия сошлись с хищным звуком. Щелк.
Она перевела взгляд на пустые, искалеченные стебли, торчащие из горшков. Полгода жизни. Полгода надежд. Всё срезано под корень тупым, самодовольным жлобством.
— Пакет тебе нужен? — прошептала она в пустоту. — Будет тебе пакет. И ленточка будет.
Она сжала секатор так, что побелели костяшки пальцев, и двинулась следом за мужем. Но пошла не на кухню. Она направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Туда, где находилась их спальня и его святая святых — гардеробная.
Елена вошла на кухню, сжимая в руке секатор так, словно это был не садовый инструмент, а продолжение её собственной костной системы. Металл нагрелся от ладони, став почти живым.
Антон стоял у кухонного острова, заваленного каким-то хламом. Драгоценные «Блэк Баккара», гордость селекции, лежали на столешнице вперемешку с хлебными крошками и пятнами от утреннего кофе. Он пытался соорудить из них нечто презентабельное, но выходило жалко. Цветы, привыкшие к стерильной чистоте оранжереи и бережному обращению, казались здесь чужеродными, как балерины в заводской столовой.
— Слушай, Лен, у нас фольга есть? — спросил он, не поднимая головы. — Или, может, пергамент для выпечки? А то я газету нашел, но она какая-то желтая, с кроссвордами. Не комильфо для юбилея. Людочка — дама с претензией, ей надо, чтобы «дорого-богато» выглядело.
Елена подошла ближе, остановившись в паре шагов от мужа. Она смотрела, как его грубые пальцы мнут нежные стебли, пытаясь запихнуть их в старый полиэтиленовый пакет из супермаркета, который он, видимо, выудил из «пакета с пакетами».
— Ты хочешь завернуть розы стоимостью в сто евро за штуку в мешок из «Пятерочки»? — спросил она. Голос был ровным, безэмоциональным, но внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, завязывался тугой, ледяной узел.
— Ну а чего такого? — Антон искренне удивился, расправляя мятый полиэтилен. — Главное же внимание. Оторву ручки, скотчем подклею, ленточку повяжу — и будет как из салона. Ты, кстати, ленточку не видела? У тебя же была такая, красная, атласная? Ты её на коробку с тортом вязала на Новый год.
Он поднял на неё глаза, полные детской непосредственности и абсолютной, непробиваемой глупости. В этих глазах не было ни капли раскаяния. Он действительно не понимал. Для него это были просто растения. Биомасса. Ресурс, который можно использовать, чтобы сэкономить пару тысяч рублей и пустить пыль в глаза коллегам.
— Антон, — тихо произнесла Елена. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Я готовила эти цветы полгода. Полгода я вставала в пять утра, чтобы проверить влажность. Я заказывала специальные удобрения из Германии. Я вела переговоры с организаторами выставки. Это была моя заявка на победу. Моя карьера.
Антон раздраженно вздохнул, бросив попытки расправить пакет.
— Ой, ну опять ты за свое. «Карьера», «выставка»... Лен, давай честно. Это всё баловство. Хобби для скучающих домохозяек. Ну кому нужны эти твои веники, кроме таких же чокнутых цветочниц? В реальной жизни это никому не надо. Вот Людочке — надо. У неё праздник, ей приятно будет. А твои судьи на выставке и без твоих роз переживут.
Он снова принялся терзать цветы, пытаясь составить их так, чтобы лысые стебли не бросались в глаза.
— И потом, ты же сама говорила, что у нас бюджет трещит, — продолжил он нравоучительным тоном, в котором сквозило самодовольство добытчика. — Я вот сэкономил нам три, а то и пять тысяч. Ты знаешь, почем сейчас приличный букет? Я вчера зашел — там цены, как номера телефонов. А тут — халява. Считай, я заработал эти пять тысяч. Купим тебе потом... ну, не знаю, земли новой. Или горшков.
Елена смотрела на него и видела не мужа, с которым прожила семь лет. Она видела мелкого, жадного мещанина, который считает копейки на подарок коллеге, но при этом без колебаний уничтожает труд жены, оцениваемый в сотни тысяч, просто потому что не способен понять его ценность. Он был как варвар, который топит печь скрипками Страдивари, потому что дрова закончились, а скрипки «всё равно деревянные и горят хорошо».
— А Людочка... Она тебе кто? — спросил Елена, перехватив секатор поудобнее. Лезвия тускло блеснули в свете кухонной лампы.
— Да никто, секретарь нашего шефа, — отмахнулся Антон, но Елена заметила, как дрогнул уголок его рта. — Просто полезная тетка. Она графики отпусков составляет, премии распределяет. С ней надо дружить. Подкатишь к ней с правильным букетом — глядишь, и отпуск в августе дадут, а не в ноябре. Ты же хочешь в Турцию? Вот, ради нас стараюсь. Всё в дом, всё в семью.
— Ради нас? — переспросила Елена.
— Конечно! — он наконец нашел где-то в недрах кухонного ящика кусок старой упаковочной бумаги, оставшейся от какого-то подарка, и радостно зашуршал ею. — Вот! Глянцевая! С обратной стороны белая, а тут серебристая. Нормально пойдет. Сейчас степлером прихвачу... Лен, ну чего ты встала как истукан? Помоги лучше. У тебя глаз наметан. Сделай красиво, а? Ну чтобы не стыдно было вручать. Ты же профессионал.
Эта фраза стала последней каплей. Он не просто уничтожил её работу. Он хотел, чтобы она помогла ему упаковать трупы её же цветов, чтобы он мог подарить их другой женщине ради жалкой надежды на летний отпуск. Он хотел сделать её соучастницей этого фарса.
— Чтобы не стыдно было... — повторила она эхом. — Ты прав, Антон. Стыдно быть не должно.
Она посмотрела на букет. Кривой, кособокий, задушенный дешевой бумагой и перемотанный скотчем. Розы умирали. Они уже опустили головки, словно стыдились того, в чьих руках оказались. Их совершенная красота была поругана, унижена этим убогим бытом, этой мелочной экономией.
— Знаешь, — сказала Елена, и в её голосе зазвенела сталь, — я думаю, Людочке очень понравится. Это именно тот уровень, которого она заслуживает. И ты тоже.
— Ну вот, другое дело! — обрадовался Антон, принимая сарказм за согласие. Он даже не посмотрел на неё, увлеченный борьбой со степлером. — Я знал, что ты поймешь. Ты же у меня умная баба, когда не психуешь. Слушай, а где мои запонки? Те, серебряные? Я хочу при параде быть, всё-таки юбилей, начальство будет. Я костюм тот синий надеть хотел, он вроде чистый?
— Синий? — переспросила Елена. В её голове щелкнул невидимый тумблер. План, созревший минуту назад как смутное желание, теперь оформился в четкую, кристально ясную инструкцию. — Да, синий. Hugo Boss. Тот самый, который мы покупали тебе на премию два года назад. Он в гардеробной.
— Ага, отлично. Я сейчас душ приму быстренько, побреюсь, а ты пока тут приберись, ладно? А то мусора от этих твоих кустов... — он брезгливо стряхнул с рукава прилипший лепесток. — И, Лен, глянь галстук к нему. Какой-нибудь поярче. Чтобы празднично было.
Он чмокнул воздух в её сторону и, насвистывая какой-то дурацкий мотивчик, вышел из кухни. Елена слышала, как он протопал по коридору, как хлопнула дверь ванной, как зашумела вода.
Она осталась стоять посреди кухни. Взгляд её упал на обрезки стеблей и листьев на полу. Зеленая кровь растений. Жертва, принесенная на алтарь его эгоизма.
— Прибраться... — прошептала она. — Конечно, милый. Я приберусь. Я наведу такой порядок, что ты его до конца жизни не забудешь.
Она сжала секатор. Пружина привычно уперлась в ладонь. Елена развернулась и медленно, не торопясь, пошла к лестнице. В ванной шумела вода, заглушая все звуки. Антон мылся, смывая с себя грязь, готовясь сиять на юбилее. Он не знал, что праздник начнется гораздо раньше. И главным "подарком" на этом празднике будет он сам.
Она поднималась по ступеням, и каждый шаг отдавался в её голове гулким ударом. Больше не было обиды. Не было сожаления о потраченных годах. Была только холодная, хирургическая решимость вырезать опухоль из своей жизни. А перед этим — показать этой опухоли её истинное место.
Елена толкнула дверь гардеробной. Запах дорогого парфюма, кожи и шерсти ударил в нос. Здесь царил идеальный порядок. Вешалки висели ровными рядами, рубашки были рассортированы по цветам. Это был его храм. Храм его самолюбования. Его драгоценная «шкура», которую он ценил куда больше, чем её душу и её труд.
Она подошла к секции с костюмами. Синий Hugo Boss висел первым, гордо расправив плечи на деревянных плечиках. Ткань благородно отливала матовым блеском.
— Поярче, говоришь? — спросила она у пустого пиджака. — Празднично? Будет тебе празднично.
Елена подняла руку с секатором. Лезвия раскрылись, готовые к работе. Первый надрез на рукаве прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Ткань с треском поддалась.
Дверь гардеробной закрылась за ней с тихим, дорогим щелчком. Здесь пахло кедром, лавандой и тем особым, самоуверенным запахом мужских вещей — кожи, шерсти и едва уловимым ароматом амбиций. Это было королевство Антона. Его алтарь. Здесь висели не просто вещи, а его инвестиции в имидж успешного человека, которым он так отчаянно хотел казаться.
Елена включила яркий свет. Идеальные ряды вешалок. Сорочки, выстроенные по градиенту: от кипенно-белого до глубокого индиго. Пиджаки, хранящие форму плеч. Галстуки, свернутые аккуратными улитками в ящиках с бархатным дном.
В ванной комнате, через стенку, шумела вода. Антон напевал что-то бравурное, наверное, представляя, как он, галантный и щедрый, вручает Людочке букет и становится героем дня. Этот звук — беззаботное мычание под душем — стал катализатором.
Елена подошла к стойке с костюмами. Она не чувствовала ярости в привычном понимании. У неё не тряслись руки, не колотилось сердце. Наоборот, наступила странная, звенящая ясность. Как у хирурга перед сложной операцией. Или как у флориста перед созданием главного букета жизни. Только материалом сегодня служили не хризантемы и пионы.
Она сняла с вешалки тот самый синий Hugo Boss. Ткань была приятной на ощупь, прохладной, гладкой. Шерсть с добавлением шелка.
— Поярче, говоришь? — тихо спросила Елена, глядя на безупречный лацкан. — Чтобы празднично?
Она подняла секатор. Японская сталь, закаленная для того, чтобы перекусывать толстые стебли розовых кустов, встретилась с итальянской тканью.
Хр-р-руп.
Звук был сухим и коротким. Первый надрез прошел по рукаву, от плеча до локтя. Ткань разошлась, обнажая атласную подкладку. Пиджак сразу потерял форму, обвис, словно подбитая птица. Но этого было мало.
Елена начала работать методично. Она резала не хаотично, а ритмично, соблюдая шаг, как если бы нарезала зелень для салата. Вжик — и рукав падает на пол. Вжик — и спинка превращается в две жалкие тряпки. Вжик — и пуговицы с глухим стуком разлетаются по паркету, как градины.
Она представляла, что каждый кусок ткани — это один из её уничтоженных цветков. Вот этот рукав — за «Блэк Баккару». Эта брючина — за редкий сорт «Джульетта», который он сломал пополам. Воротник — за её бессонные ночи. Карманы — за унижение, которое она испытала, глядя на пакет из супермаркета.
Вслед за синим костюмом пошел серый, твидовый. Антон любил его носить осенью, изображая английского лорда. Секатор вгрызался в плотную ткань с аппетитом. Твид сопротивлялся, но японская сталь была неумолима. Елена нарезала брюки полосками шириной в два сантиметра. Получалась отличная, дорогая лапша.
— Инвестиция в семейный бюджет, — процитировала она мужа, отрезая гульфик. — Экономия должна быть экономной, правда, Антоша?
Она перешла к галстукам. Это было проще всего. Шелк резался как масло. Один щелчок — и Hermes превращался в две бесполезные ленточки. Второй щелчок — и Armani осыпался на пол ярким конфетти. Она крошила их мелко, с садистским удовольствием, превращая символы его статуса в пестрый мусор.
Куча на полу росла. Это было завораживающее зрелище. Гора из обрезков шерсти, хлопка и шелка. Самая дорогая куча тряпья в этом городе. В ней смешались рукава, штанины, манжеты, воротнички. Всё то, что составляло внешнюю оболочку Антона, его броню, его «я», лежало теперь у её ног бесформенной массой.
Шум воды за стеной стих. Послышалось шлепанье босых ног по кафелю.
— Ленусь! — крикнул Антон из ванной. Голос был бодрый, распаренный. — Ты там нашла галстук? Посмотри бордовый, в крапинку! Он к синему хорошо пойдет!
Елена замерла на секунду, держа в руках остатки того самого бордового галстука. Он теперь напоминал обрывок кухонной тряпки.
— Нашла, — громко ответила она. Голос звучал спокойно, даже приветливо. — И бордовый, и в крапинку. Я тут всё нашла, Антон. Тебе понравится.
Она отбросила секатор на полку. Теперь он был не нужен. Главная работа была закончена. Елена наклонилась и зачерпнула полную охапку нарезанной ткани. Это было тяжело, но приятно. Ощущение текстуры дорогой шерсти на руках успокаивало.
Она посмотрела на себя в ростовое зеркало. Растрепанная, в домашней одежде, босиком, с огромным комом разноцветных лоскутов в руках. Она не выглядела сумасшедшей. Она выглядела как богиня возмездия, сошедшая с Олимпа в спальный район.
— Лен? Ты чего молчишь? — Антон начал терять терпение. — Я выхожу уже! Время поджимает, опоздаем!
— Выходи, дорогой, — прошептала Елена, направляясь к выходу из гардеробной. — Выходи. Юбилей начинается.
Она спустилась по лестнице вниз, в прихожую, где Антон уже должен был появиться. Она знала его привычки. Сейчас он выйдет, обмотанный полотенцем, розовый и довольный, ожидая, что жена подаст ему отглаженную рубашку.
Елена встала в центре холла, прямо напротив двери, ведущей из коридора ванной. Она прижала к груди охапку его «жизни» и стала ждать.
Дверь распахнулась. Антон вышел, вытирая голову полотенцем. На бедрах у него было другое полотенце. Он действительно сиял чистотой и самодовольством.
— Ну что, где мой парадный прикид? — спросил он, поднимая глаза. И тут же осекся.
Улыбка медленно сползла с его лица, сменяясь выражением тупого непонимания. Он смотрел на жену, стоящую с горой тряпья. Потом его взгляд упал на пол, где тянулся след из мелких обрезков ткани, выпавших из её рук по дороге. Потом он посмотрел на то, что она держала.
Он узнал. Не сразу, но узнал. Вот кусок подкладки его любимого пиджака с фирменным логотипом. Вот половина рукава от рубашки Etro. Вот кусок штанины от твидовых брюк.
— Лен... — просипел он, опуская полотенце. — Это... Это что?
— Это экономия, Антон, — сказала Елена, делая шаг к нему. — Это рациональное использование ресурсов. Зачем тебе целые костюмы, если ты внутри пустой? Зачем тебе оболочка человека, если ты ведешь себя как паразит?
— Ты... Ты что наделала?! — его голос сорвался на визг. Он бросился к ней, протягивая руки, словно пытаясь собрать этот пазл обратно, склеить разрезанную ткань силой мысли. — Это же... Это же бешеные деньги! Ты рехнулась?! Ты больная?!
Елена не отступила. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была такая ледяная пустота, что Антон невольно затормозил в метре от неё.
— У Людочки юбилей, — напомнила она. — Ты говорил, надо, чтобы было «дорого-богато». Чтобы празднично. Чтобы с душой.
Она разжала руки.
Разноцветный дождь из обрезков самой дорогой одежды Антона рухнул вниз. Шерстяные лоскуты, шелковые ленты, хлопковые клочки — всё это упало между ними, накрывая пол пестрым ковром разрушения.
— Вот тебе конфетти, — сказала Елена. — Самое дорогое конфетти в твоей жизни. Подари его Людочке. Скажи, что это дизайнерская инсталляция. «Крах надежд». Ей понравится.
Антон смотрел на пол так, будто там лежал не ворох разноцветных тряпок, а его расчленённое тело. Его рот открывался и закрывался, напоминая рыбу, выброшенную на сухой песок. Он опустился на колени, не замечая, как нелепо выглядит в одном полотенце посреди прихожей, и дрожащей рукой поднял обрывок рукава с тремя пуговицами. Это было всё, что осталось от пиджака, в котором он планировал получить повышение.
— Ты... ты понимаешь, что ты натворила? — наконец выдавил он. Голос его сорвался на фальцет. — Это же итальянская шерсть! Это же Brioni! Ленка, ты в своём уме? Это же уголовщина! Это порча имущества! Это... это сотни тысяч рублей!
Он вскочил на ноги, лицо его пошло красными пятнами. Полотенце на бёдрах опасно накренилось, но ему было плевать. В его глазах плескался первобытный ужас мещанина, у которого отняли самое дорогое — внешнюю атрибутику успеха.
— Сотни тысяч? — спокойно переспросила Елена. Она стояла, скрестив руки на груди, и наблюдала за его истерикой с холодным любопытством энтомолога. — Странно. Когда ты пять минут назад говорил о моих розах, ты называл это «травой» и «вениками». А ведь мои кусты стоили не меньше. Но для тебя ценность имеет только то, что можно натянуть на твою тушку, чтобы пустить пыль в глаза.
— Да при чём тут твои кусты?! — заорал Антон, пиная кучу лоскутов. Ткань мягко разлетелась в стороны, не издав ни звука. — Это были просто цветы! Растения! Они бы всё равно сгнили! А костюмы... Я в них человеком выглядел! В чём я теперь на работу пойду? В чём я к Людочке пойду?!
Елена усмехнулась. Это была злая, кривая усмешка.
— О, не переживай. Людочка примет тебя любым. Ты же сам сказал — она женщина душевная. Вот и провершиь широту её души. Заодно узнаешь, нужен ли ты ей сам по себе, без брендовых пиджаков и дорогих часов. Или ты для неё — просто функция, дарящая халявные букеты.
Она развернулась и пошла на кухню. Антон, тяжело дыша, смотрел ей в спину, не зная, что делать: то ли пытаться собрать этот тряпичный пазл, то ли бежать за ней и трясти её за плечи. Но страх перед её ледяным спокойствием пригвоздил его к полу.
Елена вернулась через минуту. В руках она держала тот самый уродливый, замотанный в дешёвый полиэтилен веник из истерзанных роз, который Антон бросил на столешнице. С пакета свисал кусок скотча, один бутон печально свесился вниз на переломленном стебле.
— Держи, — она сунула ему в руки букет. Шипы, прорвав тонкий целлофан, впились ему в голую кожу груди, но он даже не дёрнулся. — Ты так старался сэкономить. Так хотел сделать приятно чужой женщине за мой счёт. Не пропадать же добру.
— Лен, прекрати этот цирк, — прошипел Антон, пытаясь включить мужскую твёрдость, но с охапкой мусора в руках и в полотенце это выглядело жалко. — Давай успокоимся. Ну, погорячилась, с кем не бывает. Я всё понимаю, ПМС там, или что у тебя... Но надо же как-то решать. Где мои джинсы? Где хоть что-то целое? Мне выходить через двадцать минут.
— У тебя больше нет времени, — отрезала Елена. — И джинсов у тебя тоже нет. Я порезала всё. Джинсы, чиносы, даже твои любимые спортивные штаны с лампасами. Остались только трусы в ящике, до них я не добралась — побрезговала.
Антон побледнел. До него начал доходить масштаб катастрофы.
— Ты... ты всё уничтожила? — прошептал он.
— Я просто провела обрезку, — пожала плечами Елена. — Удалила сухие, мёртвые ветки, которые мешали мне жить. Знаешь, Антон, я полгода выращивала эти розы, вкладывая в них душу. А ты полгода растил своё эго, вкладывая в него мои деньги и мои силы. Сегодня мы оба собрали урожай.
Она подошла к входной двери и широко распахнула её. В подъезде было тихо, пахло старой краской и чьим-то жареным луком.
— Уходи, — сказала она.
— Куда? — Антон ошалело моргнул. — Лен, ты чего? Я голый!
— Это твои проблемы. У тебя есть прекрасный букет, прикройся им. И у тебя есть цель — юбилей. Вот и иди. Иди к своей Людочке. Подари ей это конфетти, которое валяется у тебя под ногами. Насыпь ей полную прихожую, устрой фейерверк из Hugo Boss. И живи теперь у неё, потому что здесь тебе больше не рады. Здесь больше нет места для паразитов.
— Ты не имеешь права! Это моя квартира тоже! — взвизгнул он, пытаясь зацепиться за остатки своих прав.
— Твои документы и ключи от машины лежат на тумбочке в подъезде, я вынесла их пять минут назад, пока ты намывался, — Елена кивнула на лестничную площадку. — А насчёт квартиры... Можешь попробовать остаться. Но учти: следующей я буду резать не одежду. Я начну резать твою игровую приставку, твой ноутбук и твои коллекционные виниловые пластинки. Секатор всё ещё у меня в кармане, и рука у меня твердая. Хочешь проверить?
Она сунула руку в карман фартука. Антон отшатнулся. В её глазах не было блефа. Там была абсолютная, выжженная пустыня, в которой не выживет ничто живое.
Он понял, что она сделает это. Она превратит в труху всё, к чему он прикоснётся. Жить здесь стало невозможно.
Антон, прижимая к груди колючий веник и подхватывая другой рукой сползающее полотенце, попятился к выходу. Его босые ноги шлёпали по полу, наступая на обрезки шелковых галстуков. Он переступил порог, оказавшись на холодном бетоне подъезда.
— Ленка, ты дура! — крикнул он уже с лестницы, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства. — Ты пожалеешь! Приползёшь ещё! Кому ты нужна со своими гербариями!
— С юбилеем, Антоша, — сказала Елена.
Она не стала хлопать дверью. Она закрыла её медленно, плотно, с тяжёлым, финальным щелчком замка. Этот звук был похож на звук перекушенного стебля.
Елена прижалась спиной к двери и закрыла глаза. В квартире пахло дорогим мужским парфюмом, исходящим от кучи нарезанного тряпья. Она сползла по двери вниз, прямо на пол. Но слёз не было. Было удивительное, звенящее чувство свободы.
Она посмотрела на свои руки. На пальцах остались следы зелёного сока растений и микроскопические ворсинки шерсти.
— Ничего, — сказала она в тишину квартиры. — Розы отрастут. А вот ты — нет.
Она поднялась, перешагнула через кучу лоскутов, бывшую когда-то гардеробом её мужа, и пошла в зимний сад. Там было много работы. Нужно было обработать срезы, подкормить корни и начать всё сначала. Только теперь в этой оранжерее не будет сорняков…