— Ты снял колеса с моей машины и продал их, чтобы сделать ставку на договорной матч, о котором тебе шепнули в баре? Леша, я вышла утром везти ребенка в поликлинику, а машина стоит на кирпичах! — Марина не кричала, она чеканила каждое слово, словно вбивала гвозди в крышку гроба их брака.
Она стояла в прихожей, все еще в пуховике, расстегнутом на груди. В одной руке была зажата сумка с детской медицинской картой и бахилами, в другой — ключи от автомобиля, который теперь превратился в недвижимость. Лицо у Марины было белым, как мел, а губы сжаты в тонкую, злую линию. Она смотрела на мужа не как на любимого человека, а как на нашкодившего кота, который нагадил не в тапки, а прямо в душу.
Алексей сидел на пуфике, пытаясь зашнуровать кроссовок, хотя идти ему было явно некуда. Вид у него был помятый: красные прожилки в белках глаз, взъерошенные волосы и тот самый специфический запах перегара, который пытались заесть мятной жвачкой и запить крепким кофе. Услышав голос жены, он дернулся, но тут же натянул на лицо маску оскорбленной добродетели и деловитой суеты.
— Марин, ну зачем так драматизировать? «На кирпичах»... Звучит как в криминальной хронике, — он наконец выпрямился, избегая смотреть ей прямо в глаза. — Это временная мера. Технический момент. Перераспределение активов, если хочешь. Я не просто так это сделал, я же тебе объясняю — это верняк. Железобетон. Коэффициент десять, понимаешь? Десять! Ты хоть представляешь, сколько мы поднимем к вечеру?
— Я представляю, что я сейчас видела во дворе, — Марина бросила ключи на тумбочку. Звук удара металла о дерево прозвучал как выстрел. — Белая «Тойота», наша «Тойота», Леша, стоит на четырех красных, крошащихся строительных кирпичах. Как памятник твоему идиотизму. Вокруг слякоть, грязь, люди идут на работу и пальцами тычут. А мне нужно было везти Никиту к лору. Ты хоть помнишь, что у сына отит? Или у тебя в голове только коэффициенты свистят?
Алексей поморщился, словно от зубной боли. Ему явно не нравилось, что его грандиозный бизнес-план разбивается о такие приземленные вещи, как отит и соседское мнение. Он встал и начал ходить по узкому коридору, жестикулируя слишком активно для утра понедельника.
— Отит — это плохо, я не спорю. Вызови такси, я оплачу... потом. Как только деньги зайдут. Марин, ты мыслишь узко. Ты видишь отсутствие колес, а я вижу возможность. Вчера в баре сидел человек, серьезный мужик, он в теме крутится уже лет пятнадцать. Он мне шепнул расклад на вторую лигу Индонезии. Там все схвачено. Вратарь куплен, судья свой. Это даже не риск, это просто... ну, как в банк сходить, только процент выше. Мне срочно нужен был кэш. Банкоматы ночью не работают на выдачу таких сумм с кредитки, ты же знаешь лимиты.
— И ты решил, что мои литые диски и новая зимняя резина «Мишлен», которую мы купили месяц назад, — это отличный стартовый капитал? — Марина расстегнула сапоги и с силой пнула их в угол. — Кому ты их продал в три часа ночи? Наркоманам?
— Почему сразу наркоманам? — обиделся Алексей. — Пашке, соседу по гаражу. Он как раз там зависал, машину чинил. Нормальный мужик, вошел в положение. Быстро сделку оформили.
— За сколько? — голос Марины стал пугающе тихим.
Алексей замялся. Он почесал нос, поправил воротник футболки, посмотрел на часы.
— Ну... Срочный выкуп, сама понимаешь, дисконт... Пятнадцать тысяч.
Марина замерла. Она медленно сняла шапку, и волосы рассыпались по плечам. В глазах начало темнеть от ярости.
— Пятнадцать тысяч? — переспросила она шепотом. — Леша, эти колеса в сборе стоили восемьдесят. Ты продал новые диски и резину за пятнадцать тысяч рублей? Ты отдал соседу комплект колес по цене одного баллона?
— Да какая разница, сколько они стоили! — взорвался Алексей, чувствуя, что теряет инициативу. — Ты не умеешь считать перспективу! Пятнадцать тысяч на коэффициент десять — это сто пятьдесят тысяч! Сегодня вечером! Я куплю тебе резину еще круче прежней, хочешь, вообще двадцатые диски поставим? Хром, низкий профиль, все дела! Мы в Турцию полетим, я долги за квартиру закрою. Ты мне еще спасибо скажешь, что я проявил смекалку!
Он говорил это с таким жаром, с такой фанатичной убежденностью, что Марине стало страшно. Перед ней стоял не муж, с которым она прожила пять лет. Перед ней стоял незнакомец с горящими, безумными глазами, для которого реальность перестала существовать. Он искренне верил, что совершил гениальную сделку. Он не видел грязи, не видел унижения, не видел проблемы. Он видел только цифры в приложении букмекера.
— Ты больной, — констатировала Марина без эмоций. — Ты просто больной, Леша. Матч уже начался?
— Идет, — Алексей оживился, выхватывая телефон из кармана спортивных штанов. — Первый тайм. Пока нули, но это по плану. Они во втором должны два закатить. Сейчас, смотри...
Он тыкал пальцем в экран, пытаясь загрузить трансляцию. Руки у него мелко дрожали. Марина смотрела на эти трясущиеся пальцы, на обгрызенные ногти, и понимала: никакой новой резины не будет. Никакой Турции не будет. И мужа у неё больше нет. Есть только тело в коридоре, которое дышит, воняет перегаром и ждет чуда от второй лиги Индонезии.
— Пашка, говоришь? — спросила она, проходя мимо него в комнату. — Из сто четырнадцатого гаража?
— Ну да, он. А что? Марин, ты куда? Стой! Смотри, опасный момент!
Марина не обернулась. Она шла проверять шкатулку, где лежали её золотые серьги и цепочка, подаренная родителями на тридцатилетие. Интуиция подсказывала ей, что колеса — это была только вершина айсберга, который этой ночью пробил дно их семейной лодки.
Марина вошла в спальню. Воздух здесь казался спертым, тяжелым, словно в комнате кто-то долго и тяжело болел. Хотя, возможно, так и было — болезнь звалась жадностью и глупостью, и ее муж был нулевым пациентом. Алексей семенил следом, не выпуская из рук смартфон, экран которого светился ядовито-зеленым светом футбольного поля. Он продолжал бубнить что-то про тактическую схему и неминуемый гол на восемьдесят пятой минуте, но Марина его уже не слышала. Она слышала только стук собственной крови в висках.
Она подошла к комоду. Там, среди флаконов с духами и кремами, стояла небольшая деревянная шкатулка, обитая внутри бархатом. Марина потянула крышку вверх. Ей даже не пришлось долго искать. В специальных углублениях, где должны были лежать золотые серьги с английским замком — подарок мамы на тридцатилетие — зияла пустота. Исчезла и тонкая цепочка с кулоном, и даже массивное обручальное кольцо бабушки, которое Марина хранила как реликвию и никогда не носила.
— Ты и это сдал? — спросил она, не оборачиваясь. Голос был ровным, почти механическим. — Бабушкино кольцо? Леша, оно же старое, там проба даже не современная.
Алексей замер у дверного косяка. На секунду он оторвался от экрана, и на его лице промелькнула тень досады — не стыда, а именно досады, что его отвлекают от важного процесса какими-то мелочами.
— Марин, ну ты опять начинаешь? Я же объяснял — ломбард круглосуточный, там не смотрят на историю вещи, там смотрят на вес. Это просто металл. Желтый металл, который лежал у нас годами и пылился. А сейчас он работает. Деньги должны работать! Я выкуплю всё завтра же, с процентами. Куплю тебе новый гарнитур, с бриллиантами, хочешь?
Марина захлопнула шкатулку. Звук получился глухим и окончательным. Она подошла к книжному шкафу. Между томами Достоевского и медицинской энциклопедией лежал плотный белый конверт. Их «подушка безопасности». Деньги на отпуск, на черный день, на непредвиденные расходы. Теперь этот день настал, но конверта на месте не оказалось. Марина перетряхнула книги. Из томика «Идиота» выпал лишь старый чек из супермаркета.
— И отпускные там же? — уточнила она, поворачиваясь к мужу. — Сто тысяч, которые мы копили полгода?
— Да не сто там было, а девяносто четыре! — огрызнулся Алексей, словно точность суммы как-то его оправдывала. — Марин, хватит меня пилить! Ты понимаешь, что сбиваешь удачу? Сейчас ответственный момент! Там угловой подают! Если наши сейчас забьют, я принесу тебе этот миллион в зубах!
Он снова уткнулся в телефон, его лицо исказила гримаса напряжения. Губы беззвучно шевелились, повторяя молитвы неведомым футбольным богам.
— Давай, родной, давай... Навешивай! Ну! Головой бей! — шептал он, сжимая смартфон так, что побелели костяшки.
Марина смотрела на него и чувствовала, как внутри неё умирает что-то важное. Не любовь — любви не было уже давно, её съел быт и его вечное нытье. Умирало уважение. Умирало чувство безопасности. Перед ней стоял не мужчина, не защитник, а наркоман, для которого доза адреналина важнее, чем то, что его семье не на чем ехать к врачу и не на что купить продукты.
Вдруг Алексей подпрыгнул на месте, его лицо озарилось экстазом.
— ГОООЛ! Есть! Я же говорил! Я же говорил тебе, дура! — заорал он, тыча телефоном в сторону Марины. — Один-ноль! Зашло! Сейчас свистнут, и всё! Мы богаты!
Он начал смеяться — нервным, лающим смехом. Хотел броситься к жене, обнять её, доказать свою правоту, но Марина отступила на шаг назад, выставив руку вперед.
— Подожди, — холодно сказала она.
Алексей замер. Его улыбка начала медленно сползать, превращаясь в недоуменную гримасу. Он снова посмотрел на экран. Трансляция шла с задержкой. Судья на поле что-то показывал руками. Игроки команды, на которую поставил Алексей, окружили арбитра, размахивая руками.
— Чего они там... — пробормотал он, поднося телефон к самым глазам. — Какой ВАР? Какой, к черту, видеопросмотр? Там чисто всё было! Чисто!
В комнате повисла тишина, нарушаемая только сбивчивым дыханием Алексея и голосом комментатора из динамика телефона. Марина видела, как краска отливает от лица мужа. Он стал серым, как пепел. Его глаза расширились, в них плескался животный, первобытный ужас.
— Отмена... — выдохнул он, и ноги его подогнулись. Он осел прямо на ковер, прислонившись спиной к комоду. — Рука... Они увидели игру рукой...
— И что это значит? — спросила Марина, хотя уже знала ответ.
— Гол не засчитан, — голос Алексея дрожал, срываясь на визг. — А время вышло. Матч окончен. Ноль-ноль.
Он выронил телефон. Гаджет упал на мягкий ворс ковра беззвучно, но для Алексея это был грохот обрушившегося мира. Он закрыл лицо руками и начал раскачиваться из стороны в сторону.
— Суки... — выл он в ладони. — Подставили... Это же договорняк был... Верняк... Как они могли...
Марина смотрела на него сверху вниз. Ни жалости, ни злорадства. Только брезгливая ясность. Она видела перед собой существо, которое только что спустило в унитаз их жизнь. Не просто деньги. Он продал колеса, украл золото, выпотрошил заначку — и всё это ради того, чтобы пять минут почувствовать себя королем Индонезии.
— Значит, денег нет, — констатировала она. Это был не вопрос. — Колес нет. Золота нет. Накоплений нет.
— Я отыграюсь, — прошептал Алексей, убирая руки от лица. Его глаза были красными и мокрыми, но в них снова загорался тот самый безумный огонек. — Марин, у меня есть план. Я знаю, где взять еще. Надо только перекрыть минус. Я возьму микрозайм, на паспорт матери, она не узнает...
Марина почувствовала, как её затошнило. Физически, до спазмов в желудке.
— Вставай, — сказала она.
— Что? — не понял он.
— Вставай и звони Пашке. Прямо сейчас.
— Зачем? — Алексей шмыгнул носом. — У меня нет денег, чтобы выкупить колеса. Ты не слышала? Я проиграл!
— Мне плевать, что ты проиграл, — Марина подошла к нему вплотную и нависла над ним, как скала. — Ты звонишь Пашке и говоришь, что это была ошибка. Что ты украл колеса у жены. И что ты сейчас придешь их забирать. Бесплатно. В долг. Под расписку. Как угодно. Но если через час колеса не будут стоять на машине, Леша... я за себя не ручаюсь.
— Ты не понимаешь! — взвизгнул он, пытаясь отползти. — Пашка меня засмеет! Он же мужикам расскажет! Меня в гаражах уважать перестанут!
— Тебя перестали уважать в тот момент, когда ты снял с машины жены колеса, чтобы прокормить букмекеров, — отрезала Марина. — Звони. Или я звоню отцу. И тогда ты будешь объяснять про «уважение в гаражах» ему. А он, как ты помнишь, двадцать лет на стройке прорабом отпахал. У него разговор короткий и очень болезненный.
— Звони, — повторила Марина, вкладывая свой телефон ему в руку, потому что его собственный валялся на ковре, как бесполезный кусок пластика. — Громкая связь. Я хочу слышать каждое слово.
Алексей держал смартфон так, словно это была граната с выдернутой чекой. Его лицо пошло красными пятнами, на лбу выступила испарина. Вся его напускная бравада, вся эта лудоманская лихорадка с «верняками» и «коэффициентами» испарилась, оставив после себя лишь липкий, постыдный страх. Он боялся не Марину. Он боялся того, что сейчас рухнет его репутация «нормального мужика», которую он так тщательно лепил перед собутыльниками в гаражах.
— Марин, ну может не надо сейчас? — заныл он, глядя на экран умоляющим взглядом побитой собаки. — Пашка на работе, он в автосервисе, там шумно, клиенты... Давай я вечером сам к нему схожу? По-человечески перетрем. Скажу, что... ну, что резина не подошла. Или что тесть ругается, это же его подарок типа был. Зачем сор из избы выносить? Я же придумаю что-нибудь!
— Ты уже придумал, — жестко оборвала его Марина. — Ты придумал оставить меня без машины, а ребенка без врача. Ты придумал украсть мои деньги. Твой лимит на «придумки» исчерпан, Леша. Набирай. Или я прямо сейчас набираю отцу. И поверь, он приедет не разговаривать. Он приедет с монтировкой. Ты помнишь, как он относится к воровству?
Упоминание тестя, бывшего прораба с тяжелым кулаком и полным отсутствием толерантности к «схематозникам», подействовало лучше любой угрозы развода. Алексей судорожно сглотнул и дрожащим пальцем нашел в контактах номер «Паха Гараж».
Пошли гудки. Длинные, тягучие, изматывающие. Алексей молился, чтобы Пашка не взял трубку. Чтобы он был занят, умер, улетел на Марс — что угодно, лишь бы не этот разговор. Но на пятом гудке связь щелкнула, и из динамика раздался хриплый, самоуверенный бас, перекрываемый визгом пневматического гайковерта.
— — Алё! Леха, ты? Чего тебе? Я занят, у меня тут «мерин» на подъемнике висит!
Алексей бросил панический взгляд на Марину. Она стояла, скрестив руки на груди, и ее взгляд был тяжелее бетонной плиты. Она кивнула на телефон: говори.
— Привет, Паш... Это я, да, — голос Алексея дал петуха. Он кашлянул, пытаясь придать себе хоть каплю уверенности. — Слушай, тут такое дело... Неудобно получилось. Насчет колес тех, что я тебе ночью скинул.
— Ну? — в голосе Пашки сразу появились настороженные, колючие нотки. Шум гайковерта на фоне стих. — Чего с ними? Кривые, что ли? Я ж смотрел, вроде ровные были. Или грыжу нашел? Так ты сам говорил — новые, муха не сидела. Я претензий не принимаю, видел, что брал.
— Да не, не в этом дело! — зачастил Алексей, вытирая мокрой ладонью штанину. — Колеса отличные, огонь колеса. Просто... Тут жена, понимаешь... Марина... Она не в курсе была. В общем, вышла накладка семейная. Я погорячился. Мне бы их назад забрать.
На том конце повисла пауза. Тяжелая, плотная тишина, в которой было слышно, как Пашка сплевывает на пол.
— В смысле «назад»? — медленно, с угрожающей расстановкой произнес сосед. — Лех, ты че, белены объелся? Мы сделку закрыли. Я тебе бабки отдал? Отдал. Ты их взял? Взял. Колеса у меня. Всё, базар окончен.
— Паш, ну войди в положение! — Алексей уже почти скулил, забыв про гордость. — Скандал дома, понимаешь? Я тебе деньги верну! Пятнашку эту. Прямо сегодня... ну, или завтра край! Займу, найду. Верни резину, по-братски прошу!
Из динамика раздался громкий, лающий смех. Смех человека, который сорвал куш и прекрасно это понимает.
— По-братски? Леха, ты дурак или прикидываешься? — Пашка явно наслаждался ситуацией. — Я эти «Мишлены» уже на свою «Ласточку» накинул. Стоят как родные. Мои-то лысые были, я их сразу в утиль выкинул. Ты мне предлагаешь сейчас опять разуваться и на кирпичи вставать? Или на твоих дисках по асфальту ехать?
— Ну у тебя же была старая зимняя в углу... — жалко промямлил Алексей.
— Выкинул я её! Место освобождал! — рявкнул Пашка. — Короче, так. Колеса мои. Я их купил честно. То, что ты там с женой не согласовал — это твои половые трудности. Хочешь выкупить обратно? Не вопрос. Рыночная цена — восемьдесят косарей. Плюс пятерка за шиномонтаж и моральный ущерб, что ты меня от работы отвлекаешь. Итого восемьдесят пять. Деньги на бочку — колеса твои. Нет денег — иди лесом.
— Паш, ты че?! Я ж тебе их за пятнадцать отдал! Какие восемьдесят пять?! — взвизгнул Алексей.
— Это называется «бизнес», Леха. Утром деньги — вечером стулья. Ты лоханулся — я поднял. Рынок порешал. Всё, давай, не грузи, работать надо.
Связь оборвалась короткими гудками, которые прозвучали как приговор. Алексей стоял с телефоном в руке, глядя на погасший экран, словно ожидал, что гаджет предложит ему кнопку «отменить последние 12 часов жизни».
Марина молча забрала у него телефон. Она даже не протирала его, хотя чувство брезгливости зашкаливало. Ей просто нужно было освободить руки для следующего шага.
— Восемьдесят пять тысяч, — произнесла она без вопросительной интонации. — У тебя их нет.
— Марин, он козел! Ты слышала?! Он просто кидала! — Алексей бросился к ней, пытаясь схватить за руку, но она отшатнулась. — Я в полицию пойду! Я напишу заявление, что он мошенник!
— Мошенник здесь ты, — спокойно ответила она. — Ты сам продал ему колеса. Добровольно. Получил деньги. И проиграл их. Ты украл у своей семьи, чтобы сделать подарок ушлому соседу. Ты понимаешь, что ты сделал, Леша? Ты не просто деньги проиграл. Ты нас продал. По дешевке. За пятнадцать тысяч рублей.
— Я всё исправлю! — его глаза лихорадочно бегали по комнате, выискивая что-то, что еще можно продать. Взгляд зацепился за большой плазменный телевизор на стене. — Я... Я телик продам! Он большой, дорогой! Хватит, чтобы выкупить! Марин, ну дай мне шанс!
— Нет, — сказала Марина. — Телевизор ты не продашь. И ноутбук не продашь. И даже свои кроссовки ты продавать не будешь.
— Почему? — тупо спросил он.
— Потому что ты здесь больше не живешь.
Марина развернулась и пошла к входной двери. Алексей застыл, переваривая услышанное. До его затуманенного азартом и страхом мозга наконец начало доходить: это не просто ссора. Это не тот случай, когда можно поваляться в ногах, купить букет вялых роз и всё вернется на круги своя. Это конец.
— В смысле не живу? — он побежал за ней в коридор. — Марин, ты чего? Куда я пойду? У меня даже на проезд нет! На улице минус десять!
— Это хорошо, что минус десять, — она открыла шкаф-купе и начала выбрасывать его куртки прямо на грязный пол прихожей. — Бодрит. Может, мозг включится. Хотя вряд ли.
— Ты не имеешь права! Я здесь прописан! Это и моя квартира тоже! — завопил он, переходя на визг. Он попытался запихнуть пуховик обратно в шкаф, но Марина с силой толкнула его в грудь.
— Ты здесь не прописан, Леша. Ты прописан у своей мамы в деревне, забыл? Мы так и не сделали тебе регистрацию. И слава богу.
Она достала с верхней полки большую хозяйственную сумку — ту самую, "челночную", в клетку, с которой они когда-то ездили на рынок. Швырнула её ему в ноги.
— У тебя пять минут. Всё, что не успеешь собрать, полетит в мусоропровод. Время пошло.
Алексей метался по квартире, как загнанная крыса, которой перекрыли все пути к отступлению. Клетчатая сумка, брошенная Мариной, валялась в центре комнаты, разевая свою синтетическую пасть, но он не спешил складывать туда одежду. Первым делом он бросился к тумбе под телевизором и начал судорожно выдергивать провода игровой приставки.
— Ты серьезно? — спросила Марина, наблюдая, как он прижимает к груди пластиковую коробку консоли, словно это был кислородный баллон. — У тебя нет зимних ботинок, нет денег на еду, тебе негде ночевать, а ты спасаешь приставку?
— Это моя вещь! — огрызнулся Алексей, запихивая геймпады в карманы спортивных штанов. — Я её покупал! Еще до свадьбы! Не имеешь права отбирать!
— Забирай, — равнодушно кивнула она. — Забирай всё, что сможешь унести за один раз. Но учти: время тикает. Осталось три минуты.
Она демонстративно достала телефон и нажала на вызов. Гудки шли недолго.
— Пап, привет. Ты занят? — голос Марины изменился мгновенно. Из него исчезла сталь, появились усталые, дочерние нотки. — Да, срочно. Нет, все живы, Никита в порядке. Пап, у меня проблема с машиной. Она на кирпичах стоит. Да, буквально. Нет, не хулиганы. Леша продал колеса... Пап, помоги мне, пожалуйста. Возьми старый комплект зимней резины, что у тебя в гараже лежит, и домкрат. И еще... захвати дрель и новый замок для входной двери. Да. Прямо сейчас. Я тебе всё объясню, когда приедешь. Спасибо.
Алексей, услышав про замок, замер с охапкой носков в руках. Его лицо перекосило от злобы.
— Ты замки менять собралась? От меня? — прошипел он, швыряя носки в сумку. — Ты меня за вора держишь? Я твой муж, Марина! Я отец твоего ребенка!
— Ты — человек, который вынес из дома золото и деньги ребенка, — отчеканила она. — Ты не муж. Ты паразит. И да, я держу тебя за вора. Если я не сменю замки сегодня, завтра ты вернешься, когда меня не будет, и вынесешь телевизор. Или микроволновку. Или шубу. Тебе же надо отыгрываться, правда? У тебя же «верняк» горит.
— Да пошла ты! — заорал он, окончательно срываясь. — Подавись ты своей квартирой! Думаешь, я пропаду? Да я поднимусь! Я сейчас к Пашке пойду, перекантуюсь, он нормальный мужик, поймет! Я через неделю на «Мерседесе» приеду, будешь умолять, чтобы я вернулся! А я на тебя даже не посмотрю, поняла? Ты — серая мышь! Ты меня всегда тянула вниз! Я из-за тебя рисковать боялся, а теперь у меня руки развязаны!
Он швырял вещи в сумку без разбора: свитера вперемешку с зарядками, грязные футболки, какие-то документы. Сумка раздулась, стала бесформенной и тяжелой. Молния не застегивалась, из нее торчал рукав рубашки, но Алексею было плевать. Он был пьян собственной обидой и адреналином скандала.
— Время вышло, — сказала Марина, подходя к входной двери и распахивая её настежь. — На выход.
Алексей взвалил баул на плечо. Тяжесть пригнула его к земле, лишив остатков величественности. Он поплелся к выходу, шаркая домашними тапками, так и не переобувшись в уличную обувь — его кроссовки остались стоять в углу, забытые в пылу спасения приставки.
В дверях он остановился и обернулся. В его глазах больше не было мольбы. Там была чистая, незамутненная ненависть человека, которого лишили комфортной кормушки.
— Ты пожалеешь, Марин, — выплюнул он. — Ты одна с ребенком останешься. Кому ты нужна, разведенка с прицепом? Сгниешь в этой бетонной коробке. А я буду жить! Красиво жить!
— Ключи, — просто сказала она, протягивая ладонь.
Он хотел швырнуть их ей в лицо, но побоялся. Просто с силой бросил связку на пол, прямо на грязный коврик.
— Забери! Подавись ими!
Алексей переступил порог. Холодный воздух подъезда ударил ему в лицо, но он старался держать спину прямо. Он сделал шаг к лифту, ожидая, что она окликнет его, что сейчас начнется вторая часть спектакля — слезы, уговоры остаться, обещания исправиться. Так всегда было в кино. Так всегда было в его голове.
Но за спиной раздался только сухой, металлический лязг. Марина подняла ключи, вставила свой ключ в скважину и повернула его два раза. Щелк. Щелк.
Дверь захлопнулась.
Алексей остался стоять на лестничной клетке. В одних тапках, с клетчатой сумкой, из которой торчал рукав, и с приставкой, оттягивающей карман. Тишина подъезда давила на уши. Где-то внизу хлопнула дверь парадной, послышался лай собаки.
За дверью, которую он считал своим домом последние пять лет, было тихо. Марина не плакала, не сползала по стене, не била посуду.
Она стояла в прихожей и смотрела в глазок. Её руки дрожали, но не от горя, а от колоссального напряжения, которое наконец начало отпускать. Она видела искаженную оптикой фигуру мужа. Видела, как он постоял минуту, тупо глядя на номер квартиры, потом пнул дверь ногой — слабо, без надежды выбить, просто от бессилия — и побрел к лестнице. Лифт он вызывать не стал.
Марина отошла от двери только тогда, когда шаги стихли. Она медленно сползла по стене, села на пуфик, где еще утром шнуровал кроссовки Алексей, и закрыла глаза.
В квартире пахло его дезодорантом и застарелым перегаром. Но сквозь этот запах уже пробивался другой — холодный, резкий запах свободы и одиночества.
Она посмотрела на часы. Через сорок минут приедет отец. Нужно успеть собрать остатки его вещей в мусорные мешки, чтобы к приезду папы духу этого человека здесь не было. А потом — шиномонтаж. Потом — лор. Жизнь продолжалась. Просто теперь она стала на восемьдесят килограммов легче и на одну иллюзию беднее.
Марина встала, прошла на кухню и впервые за это утро налила себе стакан воды. Рука дрогнула, вода пролилась на стол, но Марина даже не стала вытирать лужу. Она сделала глубокий вдох.
— Всё, — сказала она в пустоту квартиры. — Ставка не сыграла, Леша. Казино закрыто…