— Ты пустил мой дипломный архитектурный макет, который я клеила полгода по ночам, на растопку мангала, потому что тебе было лень идти за углями? Ты сжег мое образование ради жареного мяса? — тихо спросила жена, глядя на обугленные остатки картона в гриле.
Виталий даже не обернулся. Он был слишком занят, пытаясь раздуть пламя, которое неохотно лизало плотный, проклеенный ПВА картон. В одной руке у него была пластиковая махалка, в другой — банка дешевого светлого пива, уже наполовину пустая. Субботнее утро на их крошечном заднем дворе пахло не свежестью и не цветами, а едким химическим дымом горящего клея, пенополистирола и чьих-то разбитых надежд.
— Да ладно тебе, Марин, не начинай, — бросил он через плечо, делая глоток. — Нормально горит. Плотный картон, жар дает отличный. Угли закончились, я в сарай сунулся — пусто. А в магазин ехать — это полчаса туда, полчаса обратно. Мясо задохнется. Ты же сама просила шашлык.
Марина стояла неподвижно, ощущая, как утренняя прохлада пробирается под домашнюю футболку, но холод шел не снаружи. Он рождался где-то в желудке. Она смотрела в черное, закопченное нутро старого мангала. Там, среди серых хлопьев пепла, еще можно было различить детали. Вот кусок фасада с крошечными оконными рамами, вырезанными скальпелем под лупой. Вот часть сложной кровли, над которой она рыдала три ночи подряд, пытаясь идеально свести углы. А вот то самое дерево из окрашенной губки, которое она «сажала» пинцетом вчера вечером, закрепив результат лаком для волос.
Теперь это дерево тлело, источая черный, ядовитый дымок. Оно скрючилось, превращаясь в бесформенный комок грязи.
— Это был не просто картон, Виталик, — произнесла она ровным, почти механическим голосом. В этом голосе не было истерики, только глухое осознание катастрофы. — Это мой допуск к защите. Это шесть лет института. Это проект общественного центра, который я должна сдать в понедельник.
— Ну склеишь новый, делов-то, — Виталий наконец повернулся к ней, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Его лицо лоснилось от жара и самодовольства. — У тебя этих коробок полная комната. Я ж не весь твой хлам взял, только эту бандуру, что на столе мешалась. Она здоровая, гореть будет долго. Как раз, чтобы угли схватились.
Он искренне не понимал. В его глазах не было ни капли раскаяния, только легкое раздражение от того, что его отвлекают от «мужского дела». Для него архитектурный макет ничем не отличался от коробки из-под пиццы или упаковки от холодильника. Мусор. Топливо. Средство для достижения цели — получения жареной свинины.
Марина подошла ближе. Жар от мангала ударил в лицо. Она увидела, как огонь пожирает центральный атриум её здания. Тончайший прозрачный пластик, имитирующий остекление, пузырился и стекал в золу мутными каплями. Она помнила, как заказывала этот пластик в специальном художественном салоне, как берегла его от царапин, работая в хлопковых перчатках. Теперь он плавился, смешиваясь с дешевым углем из «Пятерочки».
— Ты хоть посмотрел, что берешь? — спросила она, глядя, как он тычет кочергой прямо в несущую стену макета, разбивая её на куски, чтобы уложить плотнее.
— Да какая разница? Картон он и есть картон, — Виталий раздраженно цокнул языком. — Марин, ты чего такая душная сегодня? Выходной же. Расслабься. Сейчас мяса пожарим, пивка попьем. Я, между прочим, для нас стараюсь. Стою тут, дымом дышу, а ты приходишь и начинаешь мозг выносить из-за ерунды.
Он подцепил кочергой кусок основания макета — пенокартон толщиной в пять миллиметров. Тот вспыхнул ярко и быстро, озаряя лицо мужа желтоватым светом.
— Ерунда, — повторила Марина. Это было не вопросом. Это была констатация факта. Для него её труд, её бессонные ночи, её стертые в кровь пальцы, запах клея «Момент», от которого кружилась голова, — все это было ерундой. Меньше, чем ерундой. Растопкой.
Она вспомнила прошлую ночь. Виталий храпел в спальне, раскинувшись на кровати, а она сидела на кухне под яркой лампой, боясь лишний раз вздохнуть, чтобы не сдуть имитацию газонной травы. Она клеила микроскопические фигурки людей, расставляя их по площади перед зданием. «Вот этот читает книгу, — думала она тогда. — А эта пара идет в кафе». Теперь эти пластмассовые люди горели в адском огне, устроенном её собственным мужем.
— Слушай, ну хватит уже пялиться, — Виталий махнул рукой, отгоняя её, как назойливую муху. — Сходи лучше на кухню, огурцы порежь. И кетчуп достань, тот, острый. Угли почти готовы, сейчас решетку ставить буду.
Он поднял с земли шампуры, на которых уже было нанизано мясо. Куски свинины, щедро посыпанные луком и перцем, выглядели жирными и тяжелыми. Виталий с любовью осмотрел их, предвкушая пир. Он совершенно не замечал, что стоит на руинах чужой мечты. Его мир был прост и понятен: есть голод, есть мясо, есть огонь. Все остальное — лишние усложнения.
Марина перевела взгляд с его довольного лица на садовый шланг, свернутый кольцами у стены дома. Зеленый, армированный, с удобной насадкой-пистолетом. Он лежал в тени, прохладный и тяжелый.
— Ты правда думаешь, что я сейчас пойду резать огурцы? — спросила она очень спокойно. Настолько спокойно, что Виталий на секунду замер.
— А что ты будешь делать? — он ухмыльнулся, подбрасывая шампур в руке. — Новый домик клеить? Давай-давай. Только сначала пожрать дай нормально. Я с утра ничего не ел, ждал, пока этот твой... макет разгорится. Кстати, хреново он горит, химия одна. В следующий раз из дерева делай, натуральнее будет.
«В следующий раз».
Эта фраза стала последней каплей. Не было никакой истерики, никакого взрыва эмоций. Внутри Марины просто щелкнул тумблер. Словно кто-то вырубил свет в комнате под названием «Любовь и Терпение» и включил аварийное освещение в отсеке «Ликвидация». Она вдруг отчетливо увидела всю их совместную жизнь. Не как череду дней, а как этот мангал. Она строила, клеила, создавала уют, атмосферу, быт, а он просто брал куски её жизни и швырял их в огонь своего эгоизма, чтобы согреть руки или поджарить кусок мяса.
— Ты прав, Виталик, — сказала она, делая шаг назад, по направлению к стене дома. — Химия горит плохо. Надо было сразу тушить.
— Чего? — не понял он, укладывая первый шампур на мангал. Жир с мяса капнул на тлеющие остатки дипломного проекта, и вверх взвился сизый дымок с запахом горелой свинины.
— Я говорю, тушить надо, — громче произнесла Марина. — А то мясо подгорит.
Она подошла к крану, торчащему из кирпичной стены. Металл вентиля холодил пальцы. Она взяла пистолет распылителя в правую руку, проверила фиксатор.
Виталий, занятый переворачиванием шампуров, ничего не заметил. Он насвистывал какую-то прилипчивую мелодию, полностью погруженный в процесс приготовления еды. Для него конфликт был исчерпан. Жена побухтела и ушла. Как всегда.
Марина крутанула вентиль до упора. Шланг дернулся, наливаясь упругой тяжестью, как живая змея. Вода под давлением устремилась к насадке, готовая вырваться наружу.
— Эй, ты там долго? — крикнул Виталий, не оборачиваясь. — Тащи тарелки!
Марина подняла пистолет, прицелилась в центр мангала, прямо в то место, где жирный кусок свиной шеи капал соком на обугленный фасад её будущего общественного центра, и нажала на курок.
— Твою мать! — заорал Виталий, отпрыгивая назад, когда мощная струя ледяной воды ударила прямо в раскаленное нутро мангала.
Эффект был мгновенным и катастрофическим. Вода, встретившись с жаром тлеющего картона и углей, взорвалась облаком шипящего, едкого пара. Но самое страшное было не в паре. Ударная сила струи подняла со дна металлического короба всю золу — и старую, слежавшуюся, и новую, черную, жирную, оставшуюся от сожженного диплома. Эта грязно-серая, липкая взвесь вулканом выплеснулась наружу, накрывая собой всё в радиусе двух метров.
Виталий, не успевший отскочить достаточно далеко, принял основной удар на себя. Грязная жижа залепила ему лицо, повисла на ресницах, темными кляксами расплылась по светлой футболке.
— Ты что творишь, дура?! — взвизгнул он, пытаясь стереть грязь с глаз, но только размазывая сажу по щекам. — Ты совсем рехнулась?! Мясо! Убери воду!
Марина не убрала. Наоборот, она перехватила пистолет двумя руками, чтобы отдача не сбивала прицел, и методично начала водить струей из стороны в сторону. Она заливала не просто огонь. Она топила сам факт этого пикника.
Вода хлестала по шампурам, сбивая куски свинины в черное месиво на дне мангала. Аппетитные, замаринованные куски мяса, ради которых был уничтожен итог шести лет её жизни, теперь плавали в мутной луже среди размокших обрывков картона. Зола налипала на сырое мясо, превращая его в нечто, напоминающее отходы скотобойни.
— Выключи! — ревел Виталий, кидаясь к ней. Он поскользнулся на мокрой траве, смешанной с выплеснувшейся грязью, нелепо взмахнул руками и едва удержал равновесие.
Марина лишь слегка повела стволом распылителя в его сторону. Струя ударила ему в грудь, останавливая, как останавливают беспорядки на площадях. Ледяной душ мгновенно промочил одежду насквозь, заставляя ткань прилипнуть к телу. Виталий захлебнулся воздухом от неожиданности и холода.
— Остынь, Виталик, — сказала она. Голос её не дрожал, он звучал глухо, перекрываемый шумом воды. — Ты же хотел мяса? Доставай. Оно там, на дне. Вместе с моим будущим.
Она наконец отпустила курок. Поток воды иссяк, сменившись жалким капаньем из насадки. Во дворе повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь хлюпаньем болота, в которое превратилась лужайка у мангала, и тяжелым, сиплым дыханием мужа.
Мангал теперь напоминал корыто с помоями. Из него через края переливалась черная жижа, стекая по ржавым ножкам на землю. Запах стоял невыносимый: смесь мокрой гари, сырого мяса и дешевого пивного перегара от самого Виталия.
Виталий стоял, расставив ноги, мокрый, грязный, похожий на чучело огородное, которое забыли убрать на зиму. С его носа капала грязная вода. Он смотрел на погибший шашлык с выражением искреннего, глубокого горя. Такого горя, которого не было, когда он пихал в огонь её макет.
— Пять килограммов шеи... — прошептал он, и в его голосе звучала настоящая трагедия. — Лучший маринад... С рынка... Ты понимаешь, сколько это денег? Ты понимаешь, что ты наделала, психопатка?
Он поднял на неё глаза, и в них плескалась чистая ненависть. Не раздражение, как пять минут назад, а именно ненависть.
— Ты больная, Марин. Тебе лечиться надо. Из-за каких-то картонок устроить такое? Я бы тебе купил новый клей! Купил бы ватман! А ты... Ты еду уничтожила! Это же святое!
— Еда — это святое, — медленно повторила Марина, пробуя фразу на вкус. — А моя карьера — это мусор. Так получается?
— Да какая карьера?! — заорал он, срываясь на фальцет. — Ты архитектор недоделанный! Кому нужны твои домики? Ты шесть лет сидишь на моей шее, учишься, а толку? Я работаю, я деньги в дом несу, я хотел в свой законный выходной просто поесть шашлыка! А ты... Ты неблагодарная тварь.
Он шагнул к мангалу, выдернул из жижи один шампур. Кусок мяса на нем был серым от золы, с прилипшим куском размокшего пенопласта — того самого, из которого Марина вырезала ландшафт. Виталий с омерзением швырнул шампур в забор. Железо звякнуло о профнастил.
— Чтобы духу твоего здесь не было, пока я в душ иду, — прорычал он, не глядя на неё. — Убирай это все. Вычерпывай, мой, суши. И чтобы через час новое мясо было. Мне плевать, где ты его возьмешь. Хоть сама себя жарь. Не исправишь — я твой компьютер с остальными чертежами разобью. Ты меня знаешь.
Марина смотрела на него и чувствовала удивительную легкость. Словно внутри лопнула натянутая струна, которая держала её спину прямой все эти годы. Он угрожал. Он, стоя по уши в грязи, уничтожив её труд, еще смел ставить условия. Он действительно считал, что имеет на это право. Потому что он «добытчик». Потому что он купил это мясо.
Её взгляд скользнул по его мокрой фигуре, по трясущимся от ярости губам, и остановился на его руках. Руках, которые только что швыряли шампуры. Руках, которые никогда в жизни не создавали ничего сложнее бутерброда.
— Ты прав, Виталик, — сказала она очень тихо. — Я тебя знаю. Теперь я тебя знаю очень хорошо.
Она разжала пальцы, и шланг с глухим стуком упал в грязь у её ног. Вода из него больше не текла, но дело было сделано. Рубикон был перейден, и мосты сожжены — в прямом и переносном смысле.
Виталий воспринял её молчание и падение шланга как знак капитуляции.
— Вот и всё, — буркнул он, отжимая край футболки. — Поняла, наконец? Иди в дом, не беси меня. Я сейчас помоюсь, переоденусь, выйду — чтобы тут чисто было. И метнись в магазин. Одна нога здесь, другая там.
Он повернулся к ней спиной и, чавкая ботинками по грязи, направился к задней двери дома. Он шел уверенно, как хозяин, который только что поставил на место зарвавшуюся прислугу. Он был уверен, что инцидент исчерпан. Жена выпустила пар, он на неё рявкнул, сейчас она поплачет, уберет за ним дерьмо и побежит за новым мясом. Так было всегда.
Марина смотрела ему в спину. Она видела, как он открывает дверь, как оставляет грязные следы на пороге, как скрывается в полумраке прихожей.
Она не пошла убирать мангал. Она не пошла за мясом.
Марина глубоко вдохнула воздух, в котором все еще висел запах мокрой гари, и медленно, стараясь не наступать в лужи, пошла следом за мужем. Но не на кухню. Её путь лежал в гостиную, к застекленному шкафу-витрине, который Виталий называл своим «алтарем». Там, за стеклом, на бархатных подставках, стояли они. Его гордость. Его страсть. То, о чем он мог говорить часами, закатывая глаза от восторга.
Японские спиннинги. Карбон, титан, пробка. Легчайшие, чувствительные, безумно дорогие игрушки для взрослого мальчика. Он сдувал с них пылинки. Он протирал их специальной тряпочкой. Он называл их именами.
«Все честно, Виталик, — подумала Марина, переступая порог дома. — Ты любишь жареное, а я люблю справедливость. Глаз за глаз. Карбон за картон».
В доме было тихо, только из ванной доносился шум воды — Виталий смывал с себя грязь и заодно, как он полагал, смывал все последствия утренней ссоры. Он был уверен, что душ, чистая одежда и властный тон вернут мир в его привычную орбиту. Марина слышала, как он начал фальшиво напевать что-то бодрое под струями воды. Этот звук — беззаботное мычание человека, только что уничтожившего полгода чужой жизни, — стал для неё последним сигналом.
Она прошла в гостиную. Шкаф-витрина с подсветкой занимал почетное место у стены. Виталий называл его «Оружейной», хотя оружия там не было. Там стояли тубусы и чехлы, а на специальных бархатных подставках покоились собранные спиннинги. Это была не просто рыбалка. Это была религия.
Марина открыла стеклянную дверцу. Петли предательски скрипнули, но шум воды заглушил этот звук.
Она протянула руку и коснулась прохладного бланка удилища. «Graphiteleader». Топовая серия. Она помнила, как они два месяца ели пустые макароны, потому что Виталику «жизненно необходима» была эта палка для соревнований, на которые он так и не поехал. Рядом стоял «Major Craft» — подарок себе на день рождения, когда он сказал ей, что денег на новые сапоги нет. А вот и жемчужина коллекции — катушка «Shimano Stella», сияющая хромом и совершенством инженерной мысли. Её цена была равна стоимости хорошего ноутбука, который был нужен Марине для рендеринга, но которого у неё так и не появилось.
Марина сгребла их в охапку. Не бережно, как делал он, поддерживая под катушкодержатель, а грубо, хватая за тонкие вершинки, за кольца, за леску. Спиннинги стукнулись друг о друга с тревожным, сухим звуком. В её руках оказалась связка стоимостью в подержанную иномарку.
Она развернулась и пошла к выходу во двор. Тонкие карбоновые хлысты дрожали в такт её шагам, задевая дверные косяки. Ей было плевать.
Когда она вышла на крыльцо, солнце светило так же ярко, освещая разгром у мангала. Черная лужа уже начала подсыхать по краям, источая смрад мокрой золы. Марина спустилась по ступенькам и встала прямо перед этой грязной ямой.
Дверь дома распахнулась через минуту. Виталий вышел на крыльцо, вытирая голову полотенцем. Он был в чистых шортах, розовый, распаренный и довольный.
— Ну что, Мариш, ты уже... — начал он миролюбиво, явно собираясь спросить про уборку, но осекся.
Полотенце выпало из его рук. Он замер, глядя на то, что Марина держала в руках. Его мозг отказывался обрабатывать картинку. Его жена, его тихая, удобная Марина, стояла посреди двора, сжимая в кулаке его сокровища, как пучок сухой травы.
— Ты... — голос Виталия дрогнул и сорвался на шепот. — Ты чего это взяла? А ну поставь. Поставь на место! Аккуратно!
Марина медленно подняла один из спиннингов — тот самый, за макароны. Она перехватила его двумя руками, уперла коленом в середину бланка. Японский высокомодульный графит, созданный выдерживать рывки крупной рыбы, не был рассчитан на такую нагрузку.
— Ты сказал, что картон хорошо горит, — произнесла она, глядя мужу прямо в глаза. — А давай проверим, как ломается карбон? Говорят, звук при этом незабываемый.
— Не смей! — заорал Виталий, срываясь с места. Он прыгнул с крыльца босиком, забыв про грязь. — Стой, дура! Это же деньги! Это...
ХРЯСЬ!
Звук был сухим, резким, похожим на выстрел мелкокалиберной винтовки. Удилище переломилось пополам, разлетевшись острыми щепками в месте слома. Верхняя часть повисла на плетенке.
Виталий затормозил в трех метрах от неё, словно наткнувшись на невидимую стену. Его лицо побелело. Он смотрел на обломок в её руках так, будто она только что свернула шею щенку.
— Ты... ты что наделала? — прохрипел он. — Это же «Виво Прототип»... Она сорок тысяч стоит...
— Стоила, — поправила Марина. — Теперь это просто мусор. Как и мой диплом.
Она размахнулась и швырнула обломки в грязную жижу мангала, прямо поверх испорченного мяса. Дорогая пробка рукояти тут же впитала в себя черную воду с золой.
— Сука! — взревел Виталий и бросился к ней, чтобы отобрать остальные.
Но Марина была готова. Она выхватила из пучка следующее удилище — легкое, форелевое, изящное, как смычок скрипки.
— Еще шаг, и я сломаю катушку, — спокойно предупредила она. — А ты знаешь, сколько стоит шпуля на «Стелле».
Виталий замер. Он знал. Он знал каждую царапину на этих вещах. Он любил их больше, чем любил её. И сейчас это осознание ударило Марину больнее, чем вид сожженного макета.
— Марин, не надо, — его тон резко сменился. Агрессия уступила место паническому страху. Он протянул руки ладонями вверх, как переговорщик, пытающийся успокоить террориста. — Марин, давай поговорим. Ну сгорел этот макет, ну хрен с ним, я был не прав, слышишь? Я был мудаком! Я признаю! Но палки-то зачем? Это же вещи! Они тут при чем? Они денег стоят! Мы же их потом продать можем, если прижмет!
— Мы? — Марина горько усмехнулась. — Нет никаких «мы», Виталик. Есть ты и твое «хочу». И есть я, которая мешает тебе есть мясо.
Она с силой опустила форелевый спиннинг на колено.
КРАК!
Этот сломался легче, с жалобным хрустом.
— А-а-а! — Виталий схватился за голову, словно физическая боль пронзила его собственное тело. — Что ты творишь?! Прекрати! Я полицию вызову! Я тебя в дурку сдам!
— Вызывай, — кивнула Марина, беря следующий. — Расскажешь им, как ты довел жену до состояния аффекта. А пока они едут, я закончу с остальными. У меня еще три штуки. И две катушки.
Она методично, без лишней суеты, сломала третий спиннинг. На этот раз щепки отлетели Виталию в ногу, но он даже не заметил. Он стоял, по щиколотку в грязи, которую сам же и развел, и смотрел, как уничтожается смысл его жизни. Он выглядел жалким. Большой мужчина, который мог наорать из-за недосоленного супа, сейчас скулил, глядя на ломающиеся игрушки.
— За что? — простонал он, когда четвертый спиннинг — мощный, джиговый — с громким треском превратился в две бесполезные палки. — Я же просто хотел шашлыка...
Марина бросила последние обломки в мангал. Теперь там царила полная гармония: куски её мечты вперемешку с кусками его гордости, залитые грязью и помоями. Она оставила в руках только одну вещь — ту самую катушку «Shimano». Тяжелую, холодную, совершенную.
— Ты хотел шашлыка ценой моего будущего, — сказала она, взвешивая катушку в руке. — А я хочу тишины. И чтобы ты ушел.
Виталий смотрел на катушку завороженно. Это был его фетиш. Его Грааль.
— Отдай катушку, — прошептал он. — Отдай по-хорошему. Я уйду. Я к маме поеду. Только отдай.
Марина посмотрела на блестящий механизм. Потом на мужа. В его глазах не было любви, не было сожаления о содеянном утром. Там был только страх за железку.
— Лови, — сказала она.
И с силой швырнула катушку не ему в руки, а в кирпичную стену дома.
Звук удара металла о кирпич был глухим и тяжелым. Что-то звякнуло, отлетела дужка лесоукладывателя, по корпусу пошла трещина. Катушка отскочила от стены и упала в траву, кривая и перекошенная.
Виталий взвыл, как раненый зверь, и бросился к ней, падая на колени в траву, пытаясь собрать детали. Он ползал на четвереньках, что-то бормоча, пытаясь приладить отломанную ручку обратно.
Марина вытерла руки о джинсы. Ей было пусто. Но это была чистая, стерильная пустота, как в операционной после ампутации гангренозной конечности.
Виталий сидел на корточках посреди разгромленного двора, прижимая к груди изогнутый корпус катушки, словно мать, баюкающая больное дитя. Его губы беззвучно шевелились, проклиная всё на свете, но вслух он больше не кричал. Ярость ушла, уступив место животному ужасу перед женщиной, которая возвышалась над ним. Он впервые видел её такой. Не «удобной» Мариной, которая молча глотает обиды, а холодной, расчетливой фурией, способной уничтожить то, что ему дорого, не моргнув глазом.
Марина сунула руку в карман джинсов и достала зажигалку — простую, одноразовую, ярко-желтого цвета. Громкий щелчок кресала прозвучал в тишине двора как взвод курок пистолета. Крохотный язычок пламени затанцевал на ветру, отражаясь в расширенных зрачках мужа.
— Вставай, — сказала она.
Виталий поднял голову. В его взгляде смешались ненависть и непонимание.
— Что тебе еще надо? — прошипел он, не разжимая рук, оберегающих сломанную «Стеллу». — Ты всё сломала. Ты мне жизнь сломала. Я на тебя заявление напишу. За порчу имущества. Ты мне за каждую царапину заплатишь, слышишь? Я тебя по судам затаскаю.
Марина не ответила. Она свободной рукой достала из заднего кармана паспорт в бордовой обложке. Его паспорт. Виталий инстинктивно хлопнул себя по карману шорт, но там было пусто — документ остался в прихожей, в джинсах, которые он снял перед душем.
— У тебя есть десять минут, — произнесла Марина, поднося паспорт к дрожащему огоньку зажигалки. Уголок обложки оказался в опасной близости от пламени. — Ровно десять минут, чтобы собрать свои шмотки, забрать свои обломки и исчезнуть отсюда.
Виталий вскочил на ноги, забыв про катушку, которая снова упала в грязь.
— Ты не посмеешь, — выдохнул он, делая шаг вперед. — Это документ. Это статья. Ты совсем берега попутала? Отдай сюда!
Марина даже не шелохнулась. Она лишь опустила руку с зажигалкой чуть ниже, так, что пламя лизнуло край обложки. Запахло паленой синтетикой. На глянцевой поверхности появилось крошечное черное пятно.
— Девять минут пятьдесят секунд, Виталик. Восстановление паспорта — это месяц беготни по МФЦ, штрафы, объяснительные. А сгорит он за полминуты. Вместе с пропиской, штампом о браке и твоим чувством собственной важности.
Виталий замер. Он смотрел на её лицо и не находил там ни следа блефа. Она не играла. Она действительно была готова сжечь его гражданскую личность так же спокойно, как он сжег её профессиональное будущее. В её глазах не было ни слез, ни истерики, только холодный расчет архитектора, сносящего аварийное здание.
— Ты больная... — прошептал он, пятясь к двери. — Ты психическая. Я всегда знал, что у тебя с головой не в порядке.
— Время пошло, — равнодушно напомнила Марина, глядя на наручные часы. — Я не буду повторять. Если через десять минут твоя машина не выедет за ворота, этот паспорт полетит в мангал. Там как раз еще тлеет, хватит, чтобы занялось.
Виталий дернулся, словно от удара током, и, спотыкаясь, бросился в дом. Марина осталась стоять во дворе, слушая, как внутри начинается хаос. Слышался грохот выдвигаемых ящиков, звук падающих вешалок, топот тяжелых ног по ламинату. Он не собирал вещи аккуратно. Он хватал то, что считал ценным.
Она слышала, как он матерится, запихивая одежду в спортивную сумку. Как гремит коробками с воблерами, спасая остатки рыболовного скарба. Ей было всё равно. Пусть забирает хоть всё, включая мебель. Главное, чтобы исчез запах его присутствия. Запах пренебрежения, запах обесценивания, запах дешевого пива и эгоизма.
Через семь минут Виталий вылетел на крыльцо. Он был нагружен, как мул: огромная спортивная сумка через плечо, в руках — охапка одежды, которая не влезла, под мышкой зажат ноутбук. Лицо красное, потное, искаженное злобой.
Он остановился напротив неё, тяжело дыша.
— Довольна? — выплюнул он. — Радуйся. Живи одна в своей халупе. Посмотрим, как ты запоешь, когда кран потечет или забор покосится. Прибежишь ведь. Приползешь просить, чтобы вернулся. А я не вернусь. Слышишь? Хрен тебе!
— Паспорт, — Марина проигнорировала его тираду, протягивая документ. Она держала его двумя пальцами, брезгливо, как грязную салфетку.
Виталий выхватил книжицу из её рук, едва не уронив при этом ноутбук. Он быстро проверил страницы — целы, только на обложке маленькое подпаленное пятнышко. Он сунул паспорт в карман шорт и злорадно усмехнулся.
— Думаешь, победила? — он шагнул к ней, пытаясь нависать, давить массой, как делал это всегда во время споров. — Да кому ты нужна? Архитекторша... Без меня ты ноль. Пустое место. Я тебя кормил, я тебя одевал...
— У тебя одна минута, — перебила его Марина. Она не отступила ни на шаг. — Если ты сейчас не сядешь в машину, я включу воду снова. И на этот раз я буду целиться не в мангал, а в твой ноутбук.
Виталий глянул на шланг, валяющийся в грязи, потом на свой незащищенный компьютер. Рисковать он не стал.
— Стерва, — бросил он на прощание и пошел к воротам.
Он шел быстро, не оглядываясь, волоча сумку по земле. Марина смотрела, как он неуклюже пытается открыть багажник своей старой «Тойоты», не выпуская вещей из рук. У него всё падало, он психовал, пинал колесо, снова собирал шмотки. Это выглядело жалко и суетливо.
Наконец, багажник захлопнулся. Взревел двигатель. Виталий резко сдал назад, едва не снеся почтовый ящик, развернулся с визгом покрышек и рванул прочь по улице, поднимая клубы пыли.
Марина стояла и смотрела, как красные габаритные огни исчезают за поворотом.
Тишина вернулась во двор, но теперь она была другой. Это была не давящая тишина ожидания скандала, а звонкая, прозрачная тишина пустоты.
Марина медленно опустилась на ступеньки крыльца. Адреналин, державший её в тонусе последний час, начал отступать, оставляя после себя свинцовую усталость в ногах. Она посмотрела на свои руки — они были в саже. На футболке — грязные брызги.
Её взгляд переместился на мангал. Поле битвы. Черная жижа, в которой плавали куски мяса, обломки дорогих спиннингов и ошметки её дипломного проекта. Странная инсталляция современного искусства под названием «Конец семейной жизни».
Она не чувствовала ни сожаления, ни горя. Где-то на краю сознания маячила мысль о том, что в понедельник ей нечего нести на защиту. Что шесть лет учебы, возможно, пошли прахом. Что денег на карте осталось тысячи три, не больше.
Но всё это было решаемо. Макет можно пересобрать — у неё остались чертежи в цифровом виде, а руки помнят каждое движение. Можно попросить отсрочку у декана, объяснив форс-мажор. Можно, в конце концов, взять академический отпуск.
Всё можно исправить, кроме жизни с человеком, который использует твои мечты как растопку для мангала.
Марина встала. Она подошла к крану, подняла шланг и включила воду — на этот раз слабым напором. Она тщательно вымыла руки, смывая сажу и грязь, наблюдая, как темная вода уходит в землю. Потом умыла лицо. Холодная вода приятно остудила кожу.
Затем она подошла к мангалу. Взяла валяющуюся рядом лопату.
— Ничего, — сказала она вслух, обращаясь к пустому двору. — Сейчас уберем.
Она подцепила лопатой грязное месиво из мяса и карбона и швырнула его в мусорный бак. Потом еще раз. И еще. Она вычищала свою жизнь методично и спокойно, слой за слоем, до самого металла.
Вечером она сядет за компьютер. Откроет файл с проектом. И начнет заново. Только теперь в её проекте не будет места для лишних людей. Фундамент был расчищен. Можно было начинать строить…