— Чем это воняет? — Наталья резко села на кровати, сбрасывая с себя одеяло.
Запах был не просто неприятным. Он был плотным, тяжелым, сладковато-приторным, как в заброшенной мясной лавке, где забыли выключить рубильник в середине июля. Этот смрад просочился в спальню, заполнил ноздри, осел на языке мерзким жирным привкусом. В соседней кроватке завозился шестимесячный сын, но пока не проснулся. Наталья встала, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
В коридоре вонь усилилась. Казалось, воздух стал гуще. Наталья инстинктивно прижала ладонь к носу и направилась на кухню, откуда, судя по интенсивности аромата, и исходила угроза. В полумраке квартиры, разбавленном лишь уличным фонарем, что-то весело и неуместно мигало. Синий, красный, зеленый, желтый. Вспышка, затухание, снова вспышка.
Она перешагнула порог кухни и тут же вскрикнула, но звук застрял в горле. Босая ступня с размаху опустилась не на сухой ламинат, а в холодную, липкую лужу. Жидкость была не просто водой. Она была вязкой. Наталья отдернула ногу, едва не поскользнувшись, и потянулась к выключателю.
Вспыхнул верхний свет, безжалостно освещая масштаб катастрофы.
Посередине кухни, занимая добрую половину пола, растекалась бурая, мутная жижа с розоватыми разводами. Она вытекала из-под массивной вертикальной морозильной камеры, которая стояла в углу. Но взгляд Натальи приковала не лужа. Ее взгляд, полный ужаса и неверия, уперся в розетку над столешницей.
Там, где всегда, годами, был воткнут толстый белый шнур от морозилки, теперь торчала хлипкая вилка китайского удлинителя. Провод тянулся к окну, где по карнизу змеилась разноцветная гирлянда, продолжая свои издевательские пляски. Синий. Красный. Зеленый.
Белая вилка от морозильной камеры валялась на полу, прямо в натекающей луже сукровицы.
— Нет… — выдохнула Наталья. — Только не это.
Она рванула дверцу морозилки на себя. Вонь ударила в лицо с такой силой, что у нее заслезились глаза. Холодный пар не вышел наружу. Внутри было тепло и сыро.
С верхней полки, где лежали аккуратно подписанные пакеты с грудным молоком, капало. Наталья дрожащей рукой коснулась одного из них. Он был мягким. Теплым. Податливым, как медуза, выброшенная на берег под палящее солнце.
Там был месячный запас. Тридцать дней недосыпа, сцеживания по ночам, когда глаза слипаются, спина ноет, а молокоотсос мерно гудит, сводя с ума своим ритмичным звуком. Тридцать дней её жизни, упакованные в стерильный пластик, теперь превратились в прокисшую, бесполезную белую жижу.
Ниже — хуже. Ягоды — малина и клубника, которые мама собирала всё лето на даче, перебирала каждую ягодку, чтобы внуку зимой были витамины, — превратились в бесформенное бордовое месиво. Липкий сладкий сироп стекал вниз, на выдвижные ящики с мясом.
А мясо… Свинина, любовно разделанная отцом, отборная говядина, домашние пельмени, которые они лепили всей семьей в прошлые выходные — всё это плавало в собственной крови. Пакеты вздулись, некоторые лопнули под давлением газов, выпуская наружу сладковато-гнилостный дух разложения. Холод внутри камеры давно ушел, уступив место парниковому эффекту, идеально подходящему для бактерий.
В дверном проеме шаркающей походкой появился Игорь. Он щурился от яркого света, лениво почесывая живот через растянутую серую майку. На лице застыло выражение сонного недовольства, смешанного с легким раздражением.
— Ты чего гремишь? Три часа ночи, — пробурчал он, зевая во весь рот. — Малого разбудишь, сама же потом качать будешь.
Наталья медленно повернула голову. В её руке был зажат теплый, склизкий пакет с молоком. С него капало прямо в ту самую лужу, в которой она стояла босыми ногами.
— Ты… — голос её сорвался на шепот, но в гулкой тишине кухни он прозвучал страшнее крика. — Ты зачем выдернул шнур?
Игорь проследил за её остекленевшим взглядом. Посмотрел на валяющуюся в грязи вилку морозилки, потом перевел взгляд на дешевый белый удлинитель, и наконец — на весело подмигивающую гирлянду на окне.
— А, это… — он беспечно махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Да ладно тебе, Наташ. Я вчера вечером решил повесить, красиво же. Настроение, все дела. Розетки свободной не было, я подумал — ну что ей будет за ночь? Это ж морозилка, она, типа, как термос холод держит. Там же изоляция ого-го. Я ж дверцу не открывал.
— Как термос? — переспросила Наталья, чувствуя, как реальность вокруг начинает плыть. Она ощущала, как мерзкая липкая жижа пропитывает носки, холодит кожу, но внутри у неё разгорался настоящий лесной пожар.
— А что не так?
— Ты выдернул из розетки морозильную камеру, где хранилось грудное молоко для ребенка и запасы мяса на зиму, чтобы включить удлинитель для своей гирлянды, потому что тебе захотелось атмосферы? Вся еда протухла!
Игорь поморщился, словно от зубной боли. Его бесило, что вместо благодарности за уют и старания, его отчитывают как нашкодившего школьника.
— Ну да, атмосферы! Чё ты начинаешь-то сразу? — он встал в позу, скрестив руки на груди. — Ну подтекло немного, с кем не бывает. Тряпку возьми да вытри, делов-то на пять минут. Развела трагедию вселенского масштаба на ровном месте. Прям королева драмы.
Наталья смотрела на мужа и видела перед собой не взрослого мужчину, отца её ребенка, а большого, опасного в своей тупости и эгоизме подростка. Он искренне не понимал. Для него эта зловонная лужа, эти уничтоженные запасы, труд её родителей, её бессонные ночи — всё это было просто «немного подтекло».
— Это не «подтекло», Игорь, — сказала она, глядя прямо ему в глаза. — Это помойка. У нас на кухне теперь помойка из-за твоей прихоти. Молоко скисло. Мясо стухло. Ты уничтожил еды на тридцать тысяч, если не больше. И труд моих родителей.
Игорь наконец-то по-настоящему принюхался и скривился, зажимая нос пальцами.
— Фу, блин, реально воняет как в морге. Ну так выкини! Чего стоишь в луже-то и ноешь? Давай, убирай быстрее, дышать же нечем. Я пока окно открою, проветрю. А то этот запах сейчас в спальню пойдет.
Он прошел мимо неё, брезгливо переступая через ручейки мясного сока на цыпочках, и потянулся к створке окна, задевая плечом ту самую гирлянду. Огоньки продолжали радостно мигать, освещая мертвые продукты синим, красным и зеленым цветом праздничного безумия, превращая кухню в декорацию к фильму ужасов.
Холодный ноябрьский ветер ворвался в кухню через распахнутое окно, смешиваясь с тяжелым духом разложения. Занавеска взметнулась, задев лицо Игоря, но он даже не поморщился, жадно вдыхая свежесть и стараясь не смотреть под ноги. Он стоял спиной к жене, опираясь руками на подоконник, и всем своим видом демонстрировал, что он выше этой бытовой грязи. Его поза выражала оскорбленную невинность творца, которого прервали ради чего-то низменного и приземленного.
— Ты хоть понимаешь, что ты несешь? — наконец произнес он, не оборачиваясь. — «Тридцать тысяч», «родители старались»… Ты всё переводишь в деньги, Наташа. В этом твоя проблема. Ты зациклена на жратве и бабках. А я хотел создать настроение. Я хотел, чтобы мы утром зашли на кухню, пили кофе, а тут — огоньки. Как в Пинтересте. Но тебе этого не понять, у тебя калькулятор вместо души.
Наталья молчала. Она опустилась на корточки перед распахнутой пастью морозилки. Колени мгновенно промокли в сукровице, но ей было всё равно. Она выдвинула средний ящик. Пластик скользнул с чавкающим звуком.
Перед ней лежало кладбище её усилий. Пакеты для заморозки грудного молока, каждый из которых стоил недешево, теперь плавали в мутной воде. Она взяла один в руки. Маркером на боку было выведено: «12 октября, 03:45». Она помнила ту ночь. У ребенка резались зубы, он орал три часа подряд, а потом, когда наконец уснул, она сидела на кухне с молокоотсосом, плача от усталости и боли в сосках, чтобы сцедить эти драгоценные сто грамм на случай, если придется отлучиться к врачу.
— Здесь пять литров, Игорь, — сказала она тихо, сжимая в руке мягкий, теплый пакет. Молоко внутри свернулось хлопьями, превратившись в простоквашу. — Это не еда. Это моя кровь, переработанная в пищу для твоего сына. Я не спала ночами ради этого запаса.
Игорь фыркнул, наконец соизволив повернуться. Он брезгливо посмотрел на пакет в её руке.
— Ой, да хватит сакрализировать! — отмахнулся он. — Сейчас смесей полно, полки ломятся. Купим банку, делов-то. Подумаешь, скисло. Великая потеря. Зато выспишься, не будешь с этим аппаратом жужжать над ухом.
Наталья аккуратно положила пакет обратно в зловонную жижу. Внутри неё что-то щелкнуло и сломалось. Тонкая перегородка, отделявшая раздражение от холодной ненависти, рухнула. Она выдвинула нижний ящик.
Там лежало мясо. Огромные куски мякоти, ребра для супа, домашний фарш. Родители Натальи, простые пенсионеры из деревни, растили поросенка полгода. Они экономили на себе, покупали дорогие корма, чтобы внук ел чистое мясо без антибиотиков. Мать звонила неделю назад, радостная: «Наташенька, мы вам самое лучшее отобрали, морозилка полная, на всю зиму хватит!».
Теперь кусок шеи, который предназначался для запекания на Новый год, посерел и ослиз. Пакет порвался, и мясо, напитавшееся талой водой, источало запах аммиака и сладковатой гнили.
— Ты хоть представляешь, как отец спину рвал с этим хозяйством? — спросила Наталья, поднимая скользкий кусок вырезки. С него капала густая бурая кровь. — Они на свою пенсию это растили. Для нас. Для тебя, идиот.
Игорь скривился так, будто ему предложили съесть дохлую крысу. Он зажал нос рукавом футболки и попятился к двери.
— Фу, блин! Убери это немедленно! Меня сейчас вырвет, Наташа, я серьезно! — его голос стал визгливым. — Что ты мне тычешь этим мясом? Ну испортилось, ну бывает! Я куплю им колбасы палку, успокоятся твои родители. Выкидывай всё в помойку, дышать невозможно!
— Выкидывать? — переспросила она, глядя на него снизу вверх. — Ты предлагаешь мне сейчас, в три часа ночи, одной таскать эти тяжелые пакеты с тухлятиной на мусорку? А ты что будешь делать?
Игорь остановился в дверном проеме, всем своим видом показывая, что его деликатная натура не предназначена для таких испытаний.
— Я не могу, у меня рвотный рефлекс сильный, ты же знаешь, — заявил он с полной уверенностью в своей правоте. — Я к этому даже не прикоснусь. Это выше моих сил. Ты же мать, ты привыкла — памперсы там, какашки, срыгивания. Тебе проще. А меня мутит от одного вида. Я пойду в спальню, закрою дверь, чтобы не воняло. А ты давай, шустренько всё в мешки собери, протри хлоркой и приходи. И не забудь форточку оставить открытой, а то спать невозможно.
Он действительно считал, что это справедливое разделение труда. Он — генератор идей и создатель атмосферы, она — обслуживающий персонал, утилизатор отходов его жизнедеятельности.
— Ты пойдешь спать? — голос Натальи стал ровным, безэмоциональным, пугающе спокойным.
— Ну а что мне делать? Смотреть, как ты в грязи ковыряешься? Я тебе мешать только буду, — он уже развернулся, чтобы уйти. — И да, не забудь пакеты двойные взять, чтобы в подъезде не протекло, а то соседи вонять начнут.
Он шагнул в темноту коридора, оставляя её одну посреди размороженного ада под веселое мигание китайской гирлянды. Синий. Красный. Зеленый. Вспышки отражались в луже крови на полу, создавая сюрреалистичную картину праздника на руинах.
Наталья медленно поднялась. Её руки были по локоть в липкой субстанции. Халат пропитался запахом тухлого мяса. Она посмотрела на свои грязные ладони, потом на пустой дверной проем, где только что скрылся её муж. В голове прояснилось. Словно этот запах выжег все сомнения, все оправдания, которые она придумывала для него годами. Он не просто ленивый. Он не просто инфантильный. Он опасный. Его глупость токсична, как этот трупный яд, растекающийся по кухне.
— Атмосфера, значит... — прошептала она. — Ну что ж, Игорек. Будет тебе атмосфера. Полное погружение.
Она не пошла за тряпкой. Она не пошла за мусорными мешками. Она огляделась и взяла большой пластиковый таз, который стоял под раковиной. Поставила его прямо в центр лужи. И начала методично, пакет за пакетом, перекладывать в него самое склизкое, самое вонючее, самое потекшее содержимое морозилки. Она не спешила. Она выбирала тщательно.
Тишина на кухне стала осязаемой, нарушаемой лишь мерзким, влажным чавканьем. Наталья больше не произнесла ни слова. Слёзы высохли, оставив на щеках стягивающую кожу солёную корку, но внутри неё, там, где ещё пять минут назад билась паника и обида, теперь разливалась ледяная, кристаллическая ясность.
В ней что-то умерло. Тихо, без агонии, просто выключилось, как перегорает лампочка. Исчезла жена, которая пыталась понять, простить, найти оправдание («он просто устал», «он творческий», «мужчины другие»). Осталась только самка, чье гнездо разорили, и чье потомство лишили еды ради дешёвой гирлянды из «Фикс Прайса».
Наталья погрузила руки в таз. Она действовала методично, как хирург на вскрытии, только вместо стерильности здесь царила абсолютная антисанитария. Она зачерпнула ладонями жижу с пола — смесь воды, мясного сока и потекшего ягодного сиропа — и вылила её в таз, прямо поверх пакетов.
— Брезгливый, значит… — прошептала она одними губами. Голос был сухим и трескучим. — Рвотный рефлекс у него.
Она взяла огромный пакет с говяжьим фаршем. Плёнка расползлась прямо в руках, и серая, зернистая масса вывалилась наружу, шлепнувшись в общую кучу с глухим, тяжёлым звуком. Вонь стояла такая, что перехватывало дыхание, но Наталья дышала глубоко, полной грудью. Она впитывала этот запах. Он должен был стать топливом для того, что она собиралась сделать. Это был запах её брака — с виду нормального, а внутри прогнившего до основания из-за равнодушие одного и терпения другого.
Она подцепила пальцем пакет с грудным молоком. «Для каши» — было написано её почерком. Маркер поплыл от влаги. Наталья сжала пакет в кулаке, чувствуя, как скисшее молоко перекатывается внутри упругим комком. Она не стала его выкидывать. Она надорвала уголок и вылила содержимое в таз, прямо на тухлое мясо. Белые хлопья смешались с бурой кровью, создавая чудовищный, тошнотворный натюрморт.
«Атмосфера», — звучало у неё в голове голосом Игоря. — «Ты всё переводишь в бабки».
Она вспомнила, как Игорь покупал эту гирлянду. Он стоял в магазине, вертел коробку и рассуждал о том, как важно создавать уют, пока она считала копейки на карте, прикидывая, хватит ли на памперсы до зарплаты. Он всегда жил в мире своих фантазий, где он — непонятый эстет, а она — скучная баба, которая тянет его на дно своими разговорами о квитанциях и еде.
Таз наполнился до краев. Это была тяжёлая, килограммов на восемь, ёмкость, полная биологических отходов. Наталья выпрямилась. Спина отозвалась тупой болью — сказывались бессонные ночи и ношение ребенка на руках, — но сейчас она чувствовала в себе силу, способную сдвинуть горы. Или разрушить жизнь.
Она вытерла руки о свой халат. Махровая ткань впитала жир и грязь, но это было неважно. Этот халат всё равно останется здесь, в этой квартире, вместе с этим запахом и этой жизнью.
Наталья подняла таз. Жидкость опасно плеснулась у самого края, едва не перелившись через борт. Она сделала глубокий вдох и шагнула в коридор.
В квартире было тихо. Из спальни пробивалась полоска света. Игорь не спал. Конечно, он не спал. Он лежал там, в тепле, чистый и благоухающий гелем для душа, и наверняка листал ленту соцсетей, лайкая чужие красивые жизни, или, может быть, искал новые идеи для «декора», чтобы порадовать свою тонкую душевную организацию. Он был уверен, что буря миновала. Что жена сейчас поворчит, поплачет, уберет всё дерьмо, вымоет пол с хлоркой, проветрит кухню, а утром он выйдет к завтраку, снисходительно поцелует её в щеку и скажет что-то вроде: «Ну вот видишь, не так всё страшно, зато как красиво мигает».
Он был уверен в своей безнаказанности. В том, что она никуда не денется. Кому она нужна с грудным ребенком? Куда она пойдет ночью? Эта уверенность, эта самодовольная сытость паразита, живущего на теле хозяина, бесила Наталью больше, чем испорченное мясо.
Она шла по коридору медленно, стараясь не расплескать содержимое таза раньше времени. Её босые ноги оставляли на ламинате влажные, липкие следы, но она не оборачивалась. Запах шел впереди неё, как герольд, возвещающий о прибытии чумы.
У двери спальни она остановилась на секунду. Сердце билось ровно, мощно, загоняя адреналин в кровь. Никаких сомнений. Никакой жалости. Жалость осталась там, в морозилке, задохнувшись в пакете без воздуха.
Из-за двери донесся звук короткого видеоролика — какой-то дурацкий смех и бодрая музыка. Игорь развлекался. Он отдыхал от «стресса», который ему причинила истеричная жена.
Наталья толкнула дверь бедром. Она открылась бесшумно.
В комнате пахло свежим постельным бельем и немного мужским дезодорантом. Игорь лежал на спине, закинув одну руку за голову, а другой держал телефон перед лицом. Экран подсвечивал его расслабленное, довольное лицо. Он лежал на её половине кровати, раскинувшись по диагонали, захватив всё пространство, как всегда. Одеяло было сбито в ногах, открывая его чистую пижаму.
Он даже не повернул голову, когда она вошла.
— Ну что, управилась? — лениво спросил он, не отрывая взгляда от экрана. — Форточку открыла? А то всё ещё потягивает немного.
Он был так спокоен. Так уверен, что она пришла отчитаться о проделанной работе. Ему и в голову не приходило, что женщина, вошедшая в комнату, принесла с собой не чистоту и покой, а приговор.
Наталья подошла к кровати вплотную. Она стояла над ним, как тень, закрывая собой свет от уличного фонаря. Таз в её руках чуть дрогнул. Тяжесть становилась невыносимой, но она держала.
— Игорь, — позвала она тихо.
— Ну чего тебе? — он наконец-то соизволил оторваться от телефона и посмотрел на неё с раздражением. — Дай полежать спокойно, а? У меня голова разболелась от твоего крика.
Он увидел таз в её руках. Но в полумраке спальни он не сразу понял, что внутри.
— Это что? Ты зачем это сюда притащила? — он нахмурился, принюхиваясь. Запах, плотный и густой, наконец-то добрался до его носа, перебивая аромат кондиционера для белья. — Наташ, ты дура? Вынеси это! Воняет же!
— Я принесла тебе атмосферу, — сказала она.
В её голосе не было ни злости, ни истерики. Только холодная сталь.
Игорь начал приподниматься на локтях, чувствуя неладное. В его глазах впервые промелькнул испуг — не понимание, а животный инстинкт, подсказывающий, что сейчас произойдет что-то непоправимое.
— Наташа, не смей… — начал он, но было уже поздно.
Наталья сделала шаг вперед и с размаху перевернула таз.
Тяжелый, влажный шлепок разорвал тишину спальни, словно огромная медуза рухнула с потолка. Содержимое таза накрыло Игоря с головой. Холодная, зловонная волна, состоящая из прокисшего молока, мясной сукровицы и раздавленных ягод, ударила ему в грудь, лицо, шею, заливая глаза и нос.
Секунду в комнате висела абсолютная тишина — это был момент чистого, дистиллированного шока. Игорь замер с открытым ртом, в который тут же стекло что-то вязкое и горькое. Телефон выпал из его руки, плюхнувшись в лужу на простыне, экран погас, но тут же загорелся снова, освещая апокалиптическую картину: белое постельное белье превратилось в грязное буро-розовое болото.
А потом он заорал.
Это был не крик мужчины. Это был визг существа, которое внезапно осознало свою полную, тотальную беспомощность перед лицом стихии. Игорь вскочил, путаясь в одеяле, которое теперь весило тонну от налипшего фарша. Он махал руками, словно пытаясь отогнать от себя рой пчел, стряхивая куски жира на обои, на ковер, на тумбочку.
— Ты с ума сошла?! Ты больная?! — вопил он, отплевываясь. — Фу! Твою мать! Что это?!
Запах в замкнутом пространстве спальни стал невыносимым мгновенно. Смесь сладкого тлена и кислятины ударила в нос с такой силой, что у Игоря сработал тот самый рвотный рефлекс, которым он так кичился. Он согнулся пополам, зажимая рот ладонью, перепачканной в мясном соке, и, давясь, бросился в сторону ванной, оставляя за собой мокрый след, как гигантская улитка.
Наталья стояла неподвижно, опустив пустой пластиковый таз. Её руки дрожали, но не от страха, а от колоссального напряжения, которое наконец-то отпустило её тело. Она смотрела на пустую кровать, превращенную в помойку, и чувствовала странную, звенящую пустоту в голове. Ни злорадства, ни торжества. Только облегчение. Будто она вскрыла огромный, болезненный нарыв.
В соседней комнате заплакал сын. Крик Игоря и грохот разбудили его.
Наталья аккуратно поставила таз на пол. Он был больше не нужен. Она развернулась и вышла из спальни, даже не взглянув в сторону ванной, откуда доносились звуки мучительной рвоты и шум воды.
В детской было темно и тихо, если не считать плача ребенка. Наталья включила ночник. Теплый желтый свет озарил кроватку. Малыш стоял, держась ручками за бортик, и смотрел на дверь заплаканными глазами. Увидев маму, он потянул к ней ручки.
— Тише, маленький, тише, — прошептала Наталья. Голос её звучал хрипло, но спокойно. — Всё хорошо. Мы уходим.
Она не бросилась его обнимать сразу — помнила, что её халат грязный. Стянув с себя пропитанную вонью махровую ткань, она швырнула её в угол комнаты. Оставшись в одной футболке и трусах, она быстро, по-армейски четко, начала одеваться. Джинсы. Свитер. Чистые носки.
Движения были механическими. Открыть шкаф. Достать большую спортивную сумку. Памперсы — пачка. Влажные салфетки. Две банки смеси (слава богу, была заначка на черный день). Теплый комбинезон для сына. Документы из ящика стола — паспорта, свидетельство о рождении, полис. Всё в одну кучу.
Из ванной донесся голос Игоря, сорванный и жалкий:
— Наташа! Ты где?! Принеси полотенце! Тут всё в дерьме! Наташа, ты слышишь?! Кто это убирать будет?!
Наталья застегнула молнию на сумке. Она слышала его, но эти звуки казались ей далекими, будто они доносились из телевизора, работающего в другой квартире. Этот человек, требующий полотенце, больше не имел к ней никакого отношения. Он остался там, в прошлом, в мире, где она должна была обслуживать, понимать, терпеть и "создавать уют" на пепелище.
Она одела ребенка. Малыш, чувствуя настроение матери, притих и только внимательно смотрел на неё большими серьезными глазами. Наталья подхватила его на руки, закинула сумку на плечо и вышла в коридор.
Вонь из кухни уже расползлась по всей квартире, смешавшись теперь еще и с амбре из спальни. Квартира умирала. Этот дом, который она так старалась сделать своим, наполнился дыханием распада. На полу весело отражались огоньки гирлянды. Синий. Красный. Зеленый. Праздник продолжался, безумный и беспощадный.
Наталья обулась, стараясь не наступать на липкие пятна. Надела куртку. В кармане нащупала телефон и ключи.
Дверь ванной распахнулась. На пороге стоял Игорь — мокрый, красный, в одних трусах, с которых капала вода. Глаза его были полны бешенства и непонимания.
— Ты куда собралась? — рявкнул он, увидев сумку. — Стоять! Ты что устроила?! Кто будет матрас чистить? Ты хоть понимаешь, сколько он стоит? Ты мне телефон залила!
Наталья взялась за ручку входной двери. Она обернулась к нему в последний раз.
— Матрас стоит меньше, чем то мясо, которое ты сгноил, — сказала она ровно. — И намного меньше, чем мои нервы.
— Да ты истеричка! — заорал Игорь, делая шаг вперед, но тут же поскользнулся на мокром ламинате и едва удержал равновесие, схватившись за косяк. — Куда ты пойдешь на ночь глядя? К мамочке? Ну и вали! Пусть она тебе мозги вправляет! Завтра приползешь прощения просить, когда деньги кончатся!
— Не приползу, Игорь, — ответила Наталья. — Я ухожу не к маме. Я ухожу от тебя. А убирать будешь сам. Всю ночь. Если, конечно, твой нежный желудок выдержит. Это ведь твоя атмосфера. Наслаждайся.
Она открыла дверь и вышла на лестничную площадку.
Щелчок замка прозвучал как выстрел, отсекающий одну жизнь от другой.
На улице было холодно. Ноябрьский ветер ударил в лицо, но он не был противным. Он был чистым. В нем пахло мокрым асфальтом, прелыми листьями и свободой. Наталья жадно вдохнула этот воздух, чувствуя, как он вытесняет из легких сладковатый дух гнилого мяса.
Она дошла до скамейки у подъезда, села и достала телефон. Руки всё ещё слегка пахли, несмотря на то, что она их вытерла влажными салфетками, но это было временно. Это отмоется.
В приложении такси высветилось: «Машина будет через 4 минуты».
Наталья прижала к себе сына. Он уже клевал носом, убаюканный прохладой. Она посмотрела на свои окна на третьем этаже. Там, в кухне, всё так же мигала разноцветная гирлянда. Синий, красный, зеленый. Сейчас эти огоньки освещали разгром, грязь и одинокого мужчину, который впервые в жизни столкнулся с последствиями своих решений.
Он, наверное, сейчас звонит ей. Или пишет гневные сообщения. Или стоит посреди залитой помоями спальни и жалеет себя, такого непонятого и несчастного. Но Наталье было всё равно.
Впервые за полгода она точно знала, что будет делать завтра. Она поедет к родителям. Отец поворчит, мама поплачет, но они примут. Она купит им то самое мясо, много мяса, на первую же зарплату, когда выйдет из декрета. А она выйдет. Она справится.
Подъехало желтое такси. Фары высветили её фигуру на скамейке. Наталья встала, легко подхватив сумку. Тяжесть ушла. Таз с помоями остался в прошлом, а впереди была долгая, трудная, но чистая жизнь.
Она села в машину и назвала адрес.
— Окошко открыть? — спросил водитель, видимо, уловив слабый шлейф странного запаха.
— Нет, — улыбнулась Наталья, глядя на проплывающие мимо огни ночного города. — Не надо. Теперь мне уже совсем не пахнет…