Воздух в холле управляющей компании «Уютный Дом» был густым и неподвижным. Сквозь большие окна, которые Алексей Игнатов отполировал до идеальной прозрачности ещё утром, лился раскалённый полуденный свет. Он стоял на коленях, методично водя влажной тряпкой по стыку между серым линолеумом и плинтусом. В руке было знакомое, почти медитативное движение — вперёд-назад, с лёгким нажимом. От запаха чистящего средства с хвойным отдухом слегка першило в горле. Спина под синей хлопковой робой была мокрой от пота.
Двери лифта с мягким шумом разъехались, и в холл вплыла волна прохлады из кабинетов, смешанная с дорогим парфюмом. Алексей, не поднимая головы, узнал быструю, уверенную походку. Кожаные туфли остановились в сантиметре от его тряпки.
— Игнатов!
Голос Сергея Петровича Волкова, директора компании, резанул тишину. Алексей медленно поднял взгляд. Волков стоял, заложив большие пальцы за ремень дорогих брюк. Его лицо, гладкое и ухоженное, выражало привычную брезгливую озабоченность.
— Это что такое? — Волков ткнул носком туфли в идеально чистый пол. — Опять грязь в углах? Вечно вы, люди, халтурите. На минуту мозги включить не можете.
Алексей молча посмотрел на указанное место. Ни пылинки. Он знал, что нет. Он проверил этот угол полчаса назад.
— Я протру ещё раз, Сергей Петрович, — тихо сказал он, начиная двигать тряпку.
— И не «протри», а отмой! — Волков повысил голос, чтобы его слышали секретарша за стойкой и промелькнувший мимо курьер. — Совсем обнаглели. Деньги просто так получать хотите? У нас не благотворительность.
Он сделал театральную паузу, обводя взглядом холл. Его взгляд упал на окно, за которым на парковке, занимая два места, сияла новая иномарка цвета мокрого асфальта.
Волков фыркнул, и в его глазах мелькнула та особая, ядовитая искорка, которая появлялась, когда он чувствовал полное превосходство.
— Знаешь что, Игнатов, — голос его стал сладковато-насмешливым. — Давай заключим пари. Вот видишь мою машину?
Он кивнул в сторону окна. Алексей медленно поднялся с колен, разогнув затекшую спину. Он молча смотрел на автомобиль, потом на Волкова.
— Исправь тут все свои недочёты — каждый пыльный уголок, каждую разводы на стекле, — Волков широко улыбнулся, обнажив ровные зубы. — Сделаешь идеально — и машина твоя. Дарю. Честное слово директора.
Он рассмеялся — громко, показно. Этот смех, как колокольчик, должен был подхватить весь офис. Секретарша за стойкой смущённо улыбнулась, потупив взгляд в монитор. Курьер замер с папкой в руках.
Алексей стоял неподвижно. Он вытер ладонь о брючину, оставив влажный след. Его лицо, изрезанное морщинами, не выражало ничего. Только глаза, серые и глубокие, будто бы потускнели ещё больше. Он смотрел не на машину, а прямо на смеющегося Волкова. Смех в холле постепенно стих, захлебнувшись в этой тишине.
Все ждали — либо униженного бормотания, либо подобострастной улыбки. Но Алексей лишь медленно, почти незаметно кивнул. Он сделал шаг вперёд, его голос прозвучал тихо, но чётко, без тени дрожи, отчеканивая каждое слово:
— Хорошо, Сергей Петрович. Исправлю. Все недочёты.
Он не улыбнулся. Не покраснел. Он просто произнёс это как констатацию факта, как будто обсуждал график уборки. И в этой ледяной, абсолютной серьёзности было что-то такое, что заставило улыбку на лице Волкова померкнуть. Директор даже отступил на полшага.
— Что? — не сразу нашёлся он.
— Исправлю, — повторил Алексей ещё тише, почти шёпотом, но так, что слова упали в полную, гробовую тишину холла.
Он наклонился, поднял своё ведро с водой, в котором мирно отражалось потолок, и не спеша пошёл в сторону кладовки. Его поношенные ботинки не скрипели по линолеуму. Он просто шёл, оставляя за собой мокрый след, который уже начинал высыхать на жаре.
Волков, оставшись один в центре холла, сжал кулаки. Шутка не удалась. Более того, она обернулась против него какой-то необъяснимой, тёмной стороной. Он крикнул вдогонку:
— Смотри у меня, Игнатов! Чтобы блестело!
Но уходящая в коридор спина уборщика даже не дрогнула. Секретарша робко застучала по клавиатуре. Волков фыркнул, поправил галстук и быстрыми шагами направился в свой кабинет, хлопнув дверью громче, чем обычно.
В кладовке, пахнущей тряпками и мышами, Алексей поставил ведро на пол. Он прислушался к удаляющимся шагам. Затем подошёл к маленькому грязному окну, выходящему на тот же паркинг. Машина Волкова сверкала на солнце, как дорогая игрушка.
Алексей достал из кармана робы потрёпанный складной телефон. На экране, потрескавшемся в углу, светилось фото его дочери Ольги. Она улыбалась, сжимая в руках зачётку. Он провёл пальцем по экрану, закрыл глаза.
В его памяти всплыл не смех Волкова, а другой звук — скрежет металла. И не эта сияющая иномарка, а старая, поцарапанная «девятка», которая когда-то была его, которую он сам собирал по винтику и на которой катал маленькую Олю, смеявшуюся на заднем сиденье. Ту машину пришлось продать. Давно.
Он открыл глаза. Взгляд его был сухим и твёрдым. Он посмотрел на блестящую машину за окном, потом на свой телефон. На его лице не было ни злобы, ни обиды. Было решение. Тихое и окончательное.
Он прошептал в тишину кладовки, уже не для Волкова, а для себя:
— Хорошо. Исправлю.
За окном, не знающая о чём-либо, сверкала на солнце чужая машина. А в кармане у Алексея лежала обычная чёрная тетрадь в картонной обложке, куда он записывал расходы на продукты. Первая чистая страница ждала.
Вечер того же дня затягивал город в лиловые сумерки. На одной из самых престижных улиц, в высотном доме с зеркальными окнами, в квартире на двадцатом этаже пахло жареным миндалем и дорогим паркетным лаком. Воздух был прохладен от бесшумно работающего кондиционера.
Сергей Петрович Волков вошёл в прихожую, громко хлопнув дверью. Он швырнул ключи от иномарки в хрустальную пиалу на комоде, где они звякнули о мраморное дно. Звук был резким, нервным. Весь вечер, с момента той дурацкой сцены в холле, его не отпускало чувство лёгкой, но навязчивой досады. Как будто он проглотил мелкую кость — не больно, но постоянно ощутимо.
— Ты что, двери в депо ломаешь? — из гостиной донёсся голос Марины, его жены.
Она сидела в белоснежном кресле-яйце, поджав под себя ноги, и листала толстый глянцевый журнал. На ней был шёлковый домашний комплект, а на низком столике рядом дымилась в высокой чашке чайная смесь с жасмином. Её взгляд скользнул по мужу, оценивающе и без тепла.
— Устал, — буркнул Волков, снимая туфли и натягивая мягкие замшевые шлёпанцы.
— Ясное дело. Весь день начальствовал, — в голосе Марины зазвучала привычная, отточенная годами ироничная нотка. — А у меня тут целый день своя драма. Салон звонил, та шубка из каракульчи, которую я зарезервировала, её кто-то перехватил. Пришлось Родиону звонить, чтоб разбирался. Совсем наглеют.
Волков прошёл в просторную гостиную, выполненную в холодных серо-бежевых тонах, и упал на диван. Он потянулся к пульту, включил огромный телевизор, где молча бежали титры финансовых новостей, и тут же убрал громкость на ноль.
— Шуба… У тебя их, как у лисы нор, — пробурчал он, закрывая глаза.
— Серёж, не начинай, — голос Марины стал острым, как лезвие. — Мы же договорились: ты зарабатываешь статус, а я его ношу. Или у тебя на работе опять проблемы? Опять эти проверки из налоговой?
— Нет не опять! — рявкнул Волков, открыв глаза. — Работа в порядке. Просто… сегодня один идиот попадался.
Рассказывать про уборщика и свою же неудачную шутку он не стал. Это было унизительно. Вместо этого он перевёл стрелки.
— Где Игорь? Опять своих бездельников гоняет?
— Он в своей комнате. И не кричи на него, пожалуйста. Он взрослый человек, у него свои переживания.
— Переживания! — Волков фыркнул и встал, чтобы налить себе виски из хрустального графина на баре. — Его переживания — как бы новый мотоцикл выпросить после того, как прошлый в хлам разнёс. В двадцать пять лет — ни образования, ни работы. Одни переживания.
В этот момент из глубины коридора послышалась тяжёлая, гулкая музыка. Басы отдавались в паркете.
— Вот, слушай! Его переживания! — Волков сделал большой глоток.
Марина отложила журнал. Её лицо, тщательно сохраняемое у косметологов, выразило смесь усталости и упрёка.
— Он ищет себя, Сергей. Ты в его годы тоже не святым был. Не дави на него. Он очень чувствительный.
— Чувствительный к моему кошельку, — сквозь зубы процедил Волков.
Дверь в гостиную распахнулась, и на пороге появился Игорь. Высокий, немного сутулый, в мешковатых дорогих спортивных штанах и футболке с черепом. Волосы были небрежно откинуты назад. От него пахло табаком и сладким одеколоном.
— Чё опять орёте? — буркнул он, направляясь к холодильнику. — Услышать себя нельзя.
— Ты что, дома головной убор не снимаешь? — начал заведомо скандал Волков, указывая на чёрную бейсболку на голове сына.
— Па, отстань, — Игорь, не оборачиваясь, открыл дверцу и достал банку энергетика. — Это стиль. Тебе не понять.
— Стиль… — Волков подошёл ближе. — Стиль — это когда человек делом занимается. Я тебе место в отделе снабжения выбил — ты за три дня уволился. Говорил, духота. Другу помог устроить ремонт в квартире — ты ему за материалы деньги завысил втридорога, мне потом оправдываться пришлось! Это твой стиль?
Игорь щёлкнул кольцом банки, глотнул и наконец обернулся. Его лицо, похожее на материнское, но без её изящества, выражало скучающее раздражение.
— Ну и что? Ты же всё уладил. Ты для того и директор. А в том отделе реально духота была. Меня там никто не уважал.
— Чтобы уважали, надо что-то знать и уметь! — голос Волкова сорвался на крик. — А ты только уважения хочешь, как к папеньке!
— Сергей, хватит! — вступила Марина, вставая. — Чего ты пришёл и сразу всех гнобить? На работе, видно, не смог, вот дома отрываешься.
Наступила тяжёлая пауза. Игорь презрительно усмехнулся и пошёл назад в коридор, бросив на ходу:
— Кстати, па, насчёт мотоцикла. Я там присмотрел один. Японец. Бу вообще огонь. Давай обсудим, а?
— Чтобы ты и его разнёс? Никаких мотоциклов! — отрезал Волков.
— Мам… — повернулся Игорь, используя испытанное оружие.
— Серёж, — начала Марина, и в её голосе зазвучали мнимые уговоры. — Может, посмотреть? Он же парень молодой, ему движение нужно. В машине твоей он не хочет, говорит, для стариков. А это… инвестиция в его безопасность. Лучше уж пусть на хорошей технике ездит.
Волков посмотрел на жену, потом на сына, который уже победительно ухмылялся в дверном проёме. Он почувствовал ту самую усталость, что давила на виски с обеда. Ощущение, будто он один тащит этот тяжёлый, позолоченный шар, а они лишь цепляются за него, чтобы он катился в их сторону.
— Обсудим, — сдался он глухо, выдыхая. — Позже.
— Отлично! — Игорь оживился. — Я тебе завтра ссылку скину. Там и цена есть.
Он скрылся в коридоре, и вскоре оттуда вновь поползли приглушённые басы.
Волков допил виски. Марина, удовлетворённо улыбнувшись, снова устроилась в кресле с журналом.
— Вот видишь, всё можно решить спокойно, — сказала она, не глядя на мужа.
Волков подошёл к панорамному окну. Внизу раскинулся ночной город, мерцающий тысячами огней. Его город. Его империя, построенная с нуля. Здесь, на высоте, он чувствовал себя хозяином. Но здесь же, в этой холодной, красивой клетке, его почему-то сегодня всё душило.
Он вспомнил тихий, чёткий голос уборщика: «Исправлю». Вспомнил его спокойный, ничего не выражающий взгляд. И почему-то этот взгляд казался ему сейчас куда более честным, чем отражение в тёмном стекле, где он видел своё собственное, вдруг помятое и усталое лицо.
Он резко отвернулся от окна.
— Ладно. Закажи ужин. Что-нибудь… нежирное.
— Уже заказала, — отозвалась Марина, листая страницу. — Суши будут через полчаса. Без риса, как ты любишь.
Волков кивнул и направился в свой кабинет, маленькую комнату с дубовым столом, где он мог остаться один. Чтобы проверить счета, почту, чтобы снова почувствовать контроль. Чтобы забыть о том, что сегодня кто-то посмел не испугаться его шутки. И о том, что в его собственном доме контроль понемногу, но верно ускользал из его рук, как песок сквозь пальцы.
На следующее утро жара не спала. Воздух в коридорах «Уютного Дома» был спёртым и тяжёлым, пахнул пылью, нагретой пластиковой оргтехникой и сладким кофе из офисных кружек. Алексей Игнатов пришёл раньше всех, как всегда. Его ключи звякнули в тишине, когда он отпирал тяжёлую дверь в кладовку.
Работа началась в том же ритме — размеренно, методично. Он протирал пыль с подоконников, поливал вялые офисные фикусы, менял мусорные пакеты в урнах, где лежали скомканные черновики и пустые стаканчики. Но если раньше он делал всё это в состоянии тихого отупения, мыслями далеко от этих стен, то теперь каждое его движение было осознанным. Его глаза, обычно потухшие, смотрели внимательно и остро.
Он был как старый, исправный прибор, который наконец-то включили в нужную сеть.
Первым делом он составил в уме карту. Не планы этажей, а карту звуков, привычек, слабостей. Кабинет Волкова был эпицентром. Алексей старался планировать уборку в смежном с ним кабинете или в холле именно на те часы, когда директор был внутри и вел разговоры. Дверь редко закрывалась плотно, всегда оставалась щель в палец толщиной — Волков любил, чтобы к нему мог зайти любой, ощущая его доступность и власть одновременно.
Сегодня утром, вытирая пыль с рамы около этой двери, Алексей услышал обрывки телефонного разговора.
— Да, Кирилл, понимаю… Нет, акт выполненных работ мы им отправим в пятницу… Да, с той же формулировкой, как в прошлый раз. Там главное — подпись и печать, а содержание они всё равно не читают… Что? Нет, проверять не будут, я договорился.
Голос Волкова был уверенным, напористым. Алексей не двигался, затаив дыхание. Его рука с тряпкой замерла на стекле. Он не понимал сути сделки, но уловил интонацию — знакомый тон человека, который обводит кого-то вокруг пальца.
Из кабинета вышел молодой, озабоченный менеджер с папкой в руках и чуть не столкнулся с Алексеем.
— Ты чего тут замер? — брезгливо поморщился парень.
— Стекло мою, — тихо ответил Алексей, снова начав водить тряпкой по уже чистому стеклу.
— Отойди, не мешай.
Менеджер постучал в дверь кабинета и, получив отзыв, зашел внутрь. Алексей медленно собрал свой инвентарь и переместился к большому аквариуму в холле, где лениво плавали золотые рыбки. Оттуда был виден как на ладони весь путь от кабинета директора к кабинету главного бухгалтера.
Через десять минут менеджер вышел, а ещё через пятнадцать мимо аквариума почти бегом прошла сама главный бухгалтер, Анна Семёновна, немолодая женщина с жёстким взглядом. В руках она сжимала тот самый синий скоросшиватель. Лицо её было напряжённым.
— Анна Семёновна, доброе утро, — вдруг тихо сказал Алексей, поливая цветок рядом с аквариумом.
Бухгалтер вздрогнула, не ожидая, что её окликнут. Она на мгновение остановилась, посмотрела на него пустым, невидящим взглядом.
— А… доброе. Ключ от кладовки не видел? Вчера забыла.
— Нет, не видел, — покачал головой Алексей. — Но я дверь открыл. Вам что-то нужно?
— Нет, ничего, — она махнула рукой и почти побежала дальше, крепче прижимая папку к груди.
Алексей запомнил это: синий скоросшиватель, спешка, беспокойство в глазах. Он ничего не записывал. Он просто складывал факты в ящики своей памяти, как когда-то складывал детали в чертёжных столах.
В обеденный перерыв, когда офис опустел, Алексей спустился в подвал. Там, среди старых папок и сломанной мебели, царила прохладная, сырая тишина. Он присел на перевёрнутый ящик и достал из кармана чёрную тетрадь и карандаш. На первой странице, под вчерашней датой, он вывел аккуратным, инженерным почерком:
· «Утром. Разговор с Кириллом об акте. „Главное — подпись и печать“.
· Синяя папка у менеджера → у Анны Семёновны. Она нервничала.
· Игорь Волков заходил к отцу в 11:20, вышел в 11:35. Громко требовал денег. Упоминал „того гаишника“ и „прошлый раз“.
· Волков после ухода сына сидел в тишине 15 минут. Потом позвонил кому-то: „Приготовь сумму, как в прошлый раз. Да, для него“».
Это были не доказательства. Это были штрихи, точки, которые пока не соединялись в линию. Но Алексей чувствовал контур. Он чувствовал систему, в которой жил Волков. Систему, построенную на договорённостях, блате, мелких и крупных нарушениях, которые все знали, но о которых все молчали.
Вдруг в подвале скрипнула дверь. Алексей инстинктивно захлопнул тетрадь и сунул её обратно в карман.
Из темноты между стеллажами вышел пожилой мужчина в неброском пиджаке и очках в тонкой металлической оправе. Это был Николай Иванович, штатный юрист компании, тихий и незаметный сотрудник, проработавший здесь, кажется, дольше всех.
— А, Алексей… Прости, не думал, что кого-то застану, — сказал он спокойно, покосившись на ящик, где сидел уборщик.
— Я просто передышку сделал, Николай Иванович, — встал Алексей.
— Ничего, ничего, сиди. Жара наверху невыносимая, а тут прохладно, — юрист прошёл мимо, делая вид, что ищет что-то на полках. Он снял очки, протёр их платком. — Да, хорошо тут. Тишина. Никто не мешает думать.
Он помолчал, затем, не глядя на Алексея, произнёс как бы в пространство:
— А ты, я смотрю, человек наблюдательный. Сегодня утром я видел, как ты Анну Семёновну окликнул. Она аж подпрыгнула. Чувствует человек, когда за ним наблюдают, даже если глаза смотрят не на него.
Алексей напрягся, но не подал виду.
— Просто поздоровался, — пожал он плечами.
— Конечно, — кивнул Николай Иванович. Он нашёл какую-то старую папку, потрогал её корешок и снова положил на место. — Здороваться — это правильно. Молчание иногда понимают неправильно. Одни думают, что ты глупый. Другие… что ты слишком умный. И те, и другие могут начать бояться.
Он наконец повернулся и посмотрел прямо на Алексея. Взгляд у него был усталый, но очень внимательный.
— Вот я тут старые дела разбираю. Архив. Иногда попадаются интересные штуки. Документики, которые все забыли, а они, глядишь, и не потеряли свою силу. Как старый провод в стене: кажется, что он мёртвый, а ток по нему ещё может пойти, если найти, куда подключить.
Он сделал паузу, давая словам улечься.
— Ты раньше, я слышал, с техникой работал? Инженером?
— Давно, — коротко ответил Алексей.
— Инженер… — протянул Николай Иванович. — Значит, понимаешь, что любая система, даже самая мощная, имеет слабое звено. Один перегоревший предохранитель, одна корродированная клемма — и всё встаёт. Главное — найти её, эту клемму. Не ломать же всё подряд.
Он взял с полки какую-то пыльную папку жёлтого цвета.
— Вот, к примеру, нашёл. Дело пятилетней давности. Незначительный судебный иск от подрядчика. Казалось бы, пустяк, закрыли. Но в сопутствующих документах… такие нестыковочки в цифрах, такие любопытные пометки на полях. Бумага, она ведь всё стерпит. Но и помнит всё.
Он протянул папку Алексею.
— Выбросить жалко. Может, наверх отнести? В архивный шкаф в коридоре? А то тут сырость, совсем истлеет. Вдруг кому-то для отчёта понадобится.
Алексей медленно взял папку. Он смотрел то на неё, то на юриста. Между ними повисло недоговорённое понимание. Это не было предложением дружбы или сговора. Это было тонкое, как лезвие бритвы, признание: «Я вижу, что ты делаешь. И, возможно, я могу дать тебе инструмент».
— Спасибо, — сказал Алексей. — Отнесу.
— Не за что, — Николай Иванович снова надел очки, и его лицо снова стало невыразимым. — И да… осторожнее с этой лестницей в углу. Там одна ступенька скрипит очень громко. Слышно аж наверху, в кабинетах.
Он кивнул и неспешно вышел из подвала, оставив Алексея одного с жёлтой папкой в руках.
Весь остаток дня Алексей работал, ощущая в кармане вес тетради и новой папки. Он видел, как мимо него проходил Волков — деловитый, важный, бросающий ему на ходу: «Игнатов, в моём кабинете ковёр пропылесось, и кондиционер сверху протри, дует прямо в голову!»
— Хорошо, Сергей Петрович, — ответил Алексей своим обычным безжизненным тоном.
И пока он пылесосил ковёр в кабинете директора, его глаза скользили по столу, по разложенным бумагам, по стилю работы. Он запоминал марку любимой ручки Волкова, модель его телефона, лежавшего на зарядке, как он складывает документы в стопки. Он искал не тайну, а ритм. Ритм жизни этого человека.
Перед уходом, меняя воду в ведре, он увидел своё отражение в тёмном окне. Лицо уставшего человека, уборщика. Но глаза… глаза горели холодной, ясной мыслью. В них не было ни злобы, ни азарта. Была работа. Сложная, кропотливая работа по разборке чужого, хорошо отлаженного механизма.
Он потрогал карман с тетрадью. Завтра он начнёт записывать не только факты, но и связи между ними. А жёлтую папку он спрячет в самом дальнем углу архивного шкафа, где до неё не доберётся случайная рука.
Он вышел на улицу, где его ждала всё та же духота. Он не взглянул на сверкающую иномарку Волкова. Он пошёл к остановке, думал об Ольге, о том, что сегодня ей нужно купить новый учебник. И о том, что главный недочёт, который ему предстоит исправить, — это вовсе не пыль в углах.
Игорь Волков вышел из бара «Гараж» глубокой ночью, когда городское освещение превращалось в жёлтые размытые пятна на мокром асфальте. Прошёл краткий, но сильный дождь. Воздух был влажным и тяжёлым. Он шёл, покачиваясь, по тротуару, с трудом отыскивая в кармане ключи от отцовской иномарки — своей он лишился месяц назад. В голове гудело от дешёвого виски и громкой музыки.
— Игорь, может, такси вызовем? — неуверенно предложил один из его приятелей, тоже шатающийся.
— Чего? — Игорь обернулся, его лицо в свете неона было бледным и глупым. — На такси? Ты о чём? Папина тачка ждёт. И никто мне не указ.
Он дотронулся до блестящего крыла автомобиля, оставив жирный отпечаток пальцев. Машина отозвалась тихим пиканьем и мигнула фарами. Приятели, поколебавшись, поплелись своей дорогой. Игорь сел за руль, с трудом попав ключом в замочную скважину. Запах кожи салона смешался с запахом перегара и его одеколона.
Двигатель заурчал послушно. Игорь резко рванул с места, брызги из-под колёс полетели на тротуар. Он не смотрел на спидометр. Улицы были почти пусты. В голове крутились обрывки разговоров, смех, злость на отца, который опять прочитал ему лекцию за ужином. Он давил на газ, ощущая, как мощная машина подчиняется его воле. Он был королём ночной дороги.
Поворот на Транспортную улицу был неосвещённым и крутым. Игорь влетел в него на скорости, не сбавляя ход. В этот момент из-за припаркованного грузовика на проезжую часть выскочил человек. Мужчина лет пятидесяти, в тёмной куртке, он что-то нёс в руках и, видимо, торопился. Он появился в свете фар внезапно, как призрак.
Игорь чисто рефлекторно дёрнул руль в сторону. Но было поздно. Раздался глухой, мягкий удар, похожий на удар поленом по мокрой земле. Что-то тёмное перекатилось по капоту и с тяжёлым стуком упало на асфальт перед машиной.
Машина, визжа покрышками, занесло. Игорь вывернул руль, в панике ударил по тормозам и врезался задним колесом в бордюр. Двигатель заглох.
Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только шипением двигателя и тихим, прерывистым всхлипом откуда-то спереди.
Игорь сидел, вцепившись в руль, его пальцы побелели. Сердце колотилось где-то в горле. Он медленно, как во сне, повернул голову. В свете единственной уцелевшей фары, в пятне на мокром асфальте, лежал человек. Он не двигался. Рядом валялась разбитая пластиковая сумка, из неё выкатились банка с консервами и несколько яблок.
— Нет… — прошептал Игорь. — Нет-нет-нет…
Он вывалился из машины, его ноги подкосились. Он подполз к лежащему. Мужчина был жив, он стонал, его глаза были открыты и полны непонимающей боли. Одна нога лежала под неестественным углом.
— Дыши… дыши, мужик, — забормотал Игорь, сам не зная, что делать. Он потянулся за телефоном, но руки тряслись так, что он едва мог удержать аппарат.
Он набрал не 112, а отца.
Трубку сняли не сразу. Послышался сонный, раздражённый голос Сергея Петровича.
— Игорь? Ты где, чёрт? Три часа ночи!
— Па… папа… — голос Игоря срывался на визгливый шёпот. — Я… я попал.
— Куда попал? В вытрезвитель? Садись в такси и молчи, я утром разберусь!
— Не в вытрезвитель! — закричал Игорь в трубку, и от его крика пострадавший слано застонал. — Я… я человека сбил. На машине. Он тут лежит… дышит… нога, у него нога…
На том конце провода наступила мёртвая тишина. Потом раздался резкий, чёткий звук, будто Волков-старший вскочил с кровати.
— Глушица. Молчи. Где ты? Точный адрес.
Игорь, рыдая, выпалил название улицы и примерные ориентиры.
— Слушай меня как никогда, — голос отца стал стальным, без единой дрожи. — Никому не звони. Ни в скорую, ни в полицию. Понял? Ни-ко-му. Отойди от него. Сядь в машину и жди. Прямо сейчас выезжаю.
Связь прервалась. Игорь, обливаясь холодным потом, пополз назад к машине. Он не смотрел на того человека, который тихо стонал, прижавшись щекой к мокрому асфальту.
Сергей Петрович Волков примчался через двадцать минут на другом своем автомобиле, «паркетнике». Он был одет в тренировочный костюм, наспех накинутый на пижаму. Его лицо в свете уличного фонаря было серым, как пепел.
Он быстро оценил обстановку: свою помятую иномарку, сына, съёжившегося на пассажирском сиденье, и тёмную фигуру на дороге. Первым делом он подошёл к пострадавшему, наклонился, потрогал пульс на шее. Мужчина открыл глаза.
— Помогите… — прошептал он.
— Поможем, поможем, — механически, без интонации сказал Волков. — Сейчас всё будет.
Он отошёл в сторону и сделал несколько звонков. Голос его был тихим, но очень быстрым и властным. Он звонил не в экстренные службы, а определённым людям.
— Саня, это Волков. Проснись. Срочно. На Транспортной, у старого завода, ДТП с пешеходом. Нужно, чтобы твои ребята приехали первыми… Нет, мой за рулём… Да, понимаю, что ночь. Цену назову потом, в два раза выше обычного. Главное — тихо и быстро. И адвоката, которого в прошлый раз использовали, тоже разбуди.
Потом другой звонок:
— Доктор, извините за ночь. Может потребоваться консультация. Травма ноги, возможно, открытый перелом. Готовьтесь выехать в первую городскую, я договорюсь о приёме.
И третий, самому главному, какому-то «Анатолию Евгеньевичу»:
— Толик, прошу, как брата. ЧП. Мой мальчик… запаниковал. Человек жив, но нужна правильная картина происшествия. Чтобы он… ну, сам вышел под колёса в неположенном месте. Алкоголь в крови у сына быть не должен, понимаешь? Все протоколы… я на тебя надеюсь. Да, я на месте. Всё сделаем как надо.
Тем временем на горизонте уже мигал синий проблесковый маячок. Подъезжала первая машина. Не «скорая», а служебная, но без опознавательных знаков. Из неё вышел крепкий мужчина в гражданском и сразу направился к Волкову.
Алексей Игнатов в это время уже спал в своей маленькой комнате в старом доме на окраине. Его телефон молчал. Он ничего не знал. Но система, которую он начал изучать, дала первую, страшную трещину.
На следующее утро в офисе «Уютного Дома» царило напряжённое, но внешне обыденное спокойствие. Сергей Петрович Волков пришёл позже обычного. Он был безупречно одет, но под глазами у него лежали тёмные, жёсткие тени. Он ни с кем не здоровался, прошёл прямо в свой кабинет и захлопнул дверь. На этот раз не оставив щели.
Алексей, как обычно, делал утреннюю уборку. Он заметил отсутствие обычной утренней суеты у секретарши, она о чём-то тихо и взволнованно говорила по телефону. Он уловил обрывки: «…на Транспортной… да, ночью… говорят, сам виноват, пьяный шел… бедный Сергей Петрович, какой стресс…».
Позже, когда Алексей протирал пыль в кабинете, смежном с директорским, он услышал, как там снова разговаривают по телефону. Голос Волкова был сдавленным от злости.
— …понимаю, что свидетели! Найдите их всех! Предложите деньги, если надо — припугните. Главное, чтобы в показаниях было: он выскочил внезапно, шел, пошатываясь. А эти ваши эксперты уверены, что алкоголь в крови не найдут? Ты отвечаешь за это головой! …Что? Да, я заплачу тому врачу в травме, чтобы в истории болезни было «состояние алкогольного опьянения». Пусть пишут. Этот бомж ещё и на меня подаст потом, если не подстраховаться.
Алексей замер. Его сердце застучало медленно и гулко. Он мысленно вернулся к вчерашней записи в тетради: «Упоминал „того гаишника“ и „прошлый раз“». Значит, это не первый случай. Система работала. Заминание, давление, подлог.
Он тихо вышел в коридор, сделал вид, что поправляет огнетушитель на стене. В этот момент из кабинета Волкова вышел тот самый крепкий мужчина в гражданском, которого Алексей мельком видел, когда тот заходил утром. Мужчина окинул его равнодушным взглядом и прошёл дальше.
А вечером, в подвале, Алексей открыл свою тетрадь. Под сегодняшней датой его чёткий почерк вывел:
· «Ночное ДТП на Транспортной. За рулём был Игорь. Пострадавший жив, с переломом. Волков действовал по схеме: свои люди на месте, давление на свидетелей, подкуп врача для ложного диагноза о состоянии пострадавшего. Цель: сместить вину. Упоминал „прошлый раз“ и „того гаишника“. Связь: Анатолий Евгеньевич (в прошлых записях — „гаишник“?). Первая реальная брешь в системе. Слабое звено — паника и спешка. Нужны имена: врач в травме, свидетели (если найдутся)».
Он закрыл тетрадь. В подвале было тихо и прохладно. Но Алексей уже чувствовал тяжёлый, тёплый запах чужих страхов и грязных денег, который спускался сюда сверху, из кабинетов. Он сделал первый шаг от наблюдения к пониманию. И понял, что система защиты Волкова — монолитная только снаружи. Внутри её скреплял трухлявый, гнилой материал — страх разоблачения. И этот страх только что получил вескую причину.
Жара наконец спала, сменившись прохладными, по-осеннему свежими днями. В офисе «Уютного Дома» окна теперь были закрыты, и тишину нарушал лишь монотонный гул компьютеров и приглушённые телефонные звонки. Внешне всё было как всегда. Но в воздухе висело едва уловимое напряжение, как перед грозой, которой не суждено разразиться.
Алексей Игнатов работал в подвале. После истории с ДТП Волков, раздражённый и нервный, придрался к состоянию электропроводки в старом крыле здания и велел «разобраться с этим безобразием». Для Алексея это было не наказание, а подарок. Подвал, с его лабиринтами коммуникаций и архивами, стал его оперативной базой.
Сегодня он сидел на том же перевёрнутом ящике, но перед ним на другом ящике, как на столе, были разложены несколько документов из жёлтой папки и его чёрная тетрадь. Он изучал дело пятилетней давности — иск от небольшой подрядной организации «СтройФормат» о взыскании задолженности за ремонтные работы. Сумма была незначительной по меркам компании, дело быстро закрыли мировым соглашением. Но, как и говорил Николай Иванович, в сопутствующих документах были нестыковки. В одних бумагах объем работ был один, в актах приёмки — другой. Подписи директора «СтройФормата» на разных документах отличались, будто их ставили разные люди. На полях одного из внутренних отчётов чьей-то рукой было написано: «Клиент согласен на 70%. Остальное — по договорённости с С.П.».
Алексей смотрел на эти строчки, но его мысли возвращались к ДТП. Он пока не знал, как соединить эти два события, но чувствовал, что связь есть. Оба случая показывали метод: договорённость, подлог, смещение акцентов. Система работала по одним и тем же шаблонам.
Внезапно раздался тихий, но отчётливый скрип. Это была та самая ступенька на лестнице, о которой предупреждал Николай Иванович. Алексей быстро, но без суеты собрал бумаги в папку и положил сверху тетрадь.
Из-за угла стеллажа с папками появился сам Николай Иванович. Он был в том же неброском пиджаке, с портфелем из потёртой кожи в руке.
— Опять в тишине работаете, Алексей? — спросил он, как будто встретил его в коридоре.
— Да, — кивнул Алексей. — Проводку смотрю. Тут, в углу, на щитке клеммы окислились. Может, искру дать и пожар устроить.
Он произнёс это ровным, техническим тоном, но между строк проскальзывал второй смысл. Николай Иванович уловил его. Он поставил портфель на ящик и вздохнул.
— Пожар… Этим делом, знаете ли, лучше не шутить. Огонь — стихия непредсказуемая. Сгореть может и то, что не планировал. Иногда выгоднее найти конкретный перебитый провод и аккуратно его заизолировать. Чтобы система в целом работала, но конкретный узел вышел из строя.
Он помолчал, снял очки и стал протирать их платком, глядя куда-то в сторону трубопровода.
— Кстати, о той папке… Интересное чтиво? — он кивнул на жёлтую обложку.
— Не все нюансы понятны, — осторожно ответил Алексей. — Но кое-что проглядывается.
— Ну, конечно, — Николай Иванович снова надел очки. — Вы же инженер. Вам главное — схему понять. А там, в этом деле со «СтройФорматом», схема простая как три копейки. Был подрядчик. Выполнил работы даже больше, чем по договору. А ему заплатили меньше и затянули с выплатами до последнего. Когда он начал возмущаться и грозить судом, наш директор… то есть, руководство тогдашнее, — поправился он, — предложило ему «встретиться и решить по-хорошему». Встретились. А потом подрядчик вдруг взял да и отозвал свой иск, согласившись на смехотворную сумму.
— Его убедили? — тихо спросил Алексей.
— Убедили, — сухо подтвердил Николай Иванович. — Но не аргументами. У этого подрядчика, у «СтройФормата», была одна большая слабость — дочка. Училась за границей. Дорого. Очень дорого. И вдруг у неё начались проблемы с документами, чуть ли не депортация грозила. А потом так же вдруг всё уладилось. А отец… отец внезапно нашёл крупного нового заказчика, который дал ему аванс. Совпадение, конечно.
Он посмотрел прямо на Алексея.
— Система, Алексей, питается страхами и слабостями. Она находит болевую точку и давит на неё. У кого-то это дети, у кого-то — долги, у кого-то — грешки молодости. У Волкова нюх на это. Он как гончая.
— Почему вы мне это рассказываете, Николай Иванович? — спросил Алексей, не отводя взгляда. — Вам-то что с этого?
Старый юрист отвернулся. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение исказила гримаса глубокой, старой обиды.
— Когда-то эта компания была моим детищем. Я был одним из её основателей. Не ради денег, а ради идеи. Мы строили, мы развивались честно. Потом пришёл Волков. С его «эффективностью». С его «договорённостями». Он вытеснил старых партнёров, превратил дело в конвейер по отмыву и распилу. Я остался здесь юристом не потому, что мне некуда идти. Мне есть куда. Я остался, чтобы видеть. Чтобы помнить, чем это было. И чтобы однажды, если представится случай… исправить хоть один, самый главный недочёт.
Он вынул из внутреннего кармана пиджака старую, пожелтевшую фотографию. На ней было трое мужчин помоложе у только что построенного небольшого офисного здания. Один из них, с густой шевелюрой и улыбкой, был Николаем Ивановичем. Другого Алексеи не узнал. А третий, стоявший чуть в стороне с уже знакомым, расчётливым взглядом, был Сергей Петрович Волков. Молодой, но уже без тени сомнения на лице.
— Он забрал не только компанию, — тихо сказал юрист, убирая фотографию. — Он забрал дело всей моей жизни и превратил его в это. И теперь ещё и сын его людей калечит, а он отмазывает. Система стала слишком грязной. Она воняет.
Он снова повернулся к Алексею, и теперь в его глазах горел холодный, стальной огонь.
— Вы не похожи на человека, который боится. И у вас, кажется, своё понимание справедливости. Вы наблюдаете. Это хорошо. Но одного наблюдения мало. Нужен рычаг. Тот самый перебитый провод. В деле со «СтройФорматом» он есть.
— Что это? — спросил Алексей, и его сердце забилось чаще.
— Директор того самого «СтройФормата», — медленно проговорил Николай Иванович. — Его зовут Аркадий Семёнович Глухов. Он до сих пор ведёт свой небольшой бизнес. Он живёт в постоянном страхе, что Волков вернётся и добьёт его. Но он и ненавидит его лютой ненавистью. Он — тот самый свидетель, который боится говорить. Но если бы он заговорил… и если бы у него были не просто слова, а документы… тот самый второй экземпляр искового заявления с оригинальными подписями и приложениями, который чудом не был уничтожен… то это могло бы стать началом конца. Потому что это не просто история про деньги. Это история про давление, вымогательство, подлог документов. И, что важно, срок давности по некоторым статьям ещё не истёк.
Алексей молчал, переваривая информацию. В его голове уже складывался план. Туманная идея обретала первые чёткие контуры.
— Где этот Глухов? И где документы?
— Адрес я вам напишу, — сказал Николай Иванович, доставая старый бумажный блокнот. — Но идти к нему сейчас — бессмысленно. Он вас, незнакомца, испугается и прогонит. Ему нужен сигнал. Знак, что Волков уязвим. Что на него уже кто-то нажимает. Тогда, возможно, он найдёт в себе смелость. А документы… документы, я думаю, он хранит у себя. Как талисман своей трусости и своей надежды на месть.
Он аккуратно оторвал листок и протянул Алексею. Там был адрес в старом промышленном районе и фамилия «Глухов А.С.».
— А сигнал? — спросил Алексей, беря листок.
— Сигнал… — Николай Иванович задумался. — Сигналом может стать любая видимая трещина в безупречном фасаде Волкова. Например, если его планы по слиянию с «Городскими Сетями» внезапно начнут рушиться. Если его потенциальные партнёры услышат неприятный шёпот о его методах ведения дел. О том, как он «решает» проблемы с помощью гаишников и врачей. Шёпот, исходящий не от конкурента, а якобы изнутри его же круга. Такое не любит никакой бизнес.
Он взял свой портфель.
— Я, как штатный юрист, конечно, знать ничего не знаю. Я просто старик, который роется в архивах. А вы… вы человек, который ищет слабые места в проводке. Решайте сами, что с этим делать.
Он сделал шаг к выходу, затем обернулся.
— И, Алексей… Будьте осторожнее с тем, что пишете в своей тетради. Бумага — вещь веская. Если что-то нужно запомнить, лучше держать в голове. Или использовать намёки, которые понятны только вам.
И он ушёл, его шаги скоро заглушил скрип той самой ступеньки.
Алексей остался один в подвале. Он посмотрел на листок с адресом, затем открыл жёлтую папку и нашёл там фамилию «Глухов». Всё сходилось.
Он взял свою тетрадь. На новой странице он написал не факты, а вопрос, обведя его в рамочку:
«Что сильнее— страх Глухова перед Волковым или его ненависть к нему? Как дать ему сигнал?»
Рычаг был найден. Теперь предстояло понять, как на него нажать. И первый шаг был ясен: нужно было узнать об этом слиянии с «Городскими Сетями» и найти способ пустить незаметную, но ядовитую утку. А для этого нужно было снова стать невидимкой, тенью, которая слышит всё.
Небольшая квартира Алексея Игнатова на четвёртом этаже панельной пятиэтажки пахла гречневой кашей и свежим хлебом. Воздух здесь был другой — не офисный, спёртый, а домашний, немного пыльный, но живой. На кухонном столе под простой скатертью в мелкий цветочек лежали раскрытые конспекты и учебники по строительным конструкциям.
Ольга, его дочь, сидела, уткнувшись в ноутбук. Её брови были сдвинуты от напряжения, а палец нервно постукивал по столу. На экране была сложная расчётная схема.
— Не сходится… — пробормотала она. — Совсем не сходится. Я что-то упускаю.
Алексей, сняв рабочую робу и надев старый домашний свитер, молча поставил на стол две тарелки с кашей и сосисками. Он посмотрел на экран, мельком оценив задачу.
— В чём дело? — спросил он тихо, садясь напротив.
— Да вот, эта балка… Нагрузку распределённую нужно пересчитать с учётом нового СНиПа. Преподаватель сказал, что здесь подвох. А я не могу найти, где.
Она откинулась на стуле и с exasperation провела рукой по волосам. Она была похожа на мать — те же светлые волосы, прямая осанка. Но в её глазах была усталость, которой не было в её годы, и упрямая целеустремлённость, которой не было у Алексея.
Он помолчал, вглядываясь в схему. Его пальцы сами по себе потянулись к карандашу, лежавшему рядом. Он взял его, повертел в руках. Это было странное чувство — будто оживала часть его мозга, долгие годы спавшая глубоким сном.
— Дай-ка посмотреть, — сказал он так же тихо.
Он потянул к себе ноутбук, покрутил изображение. Его глаза, обычно потухшие, зажглись знакомым, острым огнём. Он что-то пробормотал себе под нос: «Момент инерции… сечение… а, вот он, коэффициент».
— Здесь, — он ткнул карандашом в точку на экране. — Смотри. Они дали нагрузку по старой норме, но для расчёта прогиба нужно брать приведённое значение из нового приложения. Авторы задачи специально сделали подмену. Нужно сначала пересчитать нагрузку, а потом уже подставлять в формулу для момента.
Ольга удивлённо посмотрела на отца, потом на экран. Она быстро проделала вычисления в черновике. Её лицо озарилось.
— Точно! Пап, да ты гений! Откуда ты это знаешь? Ты же… — она запнулась, не желая произносить «уборщик».
— Я когда-то давно этим жил, — просто сказал Алексей, отодвигая ноутбук обратно. — Забыл, думал, совсем. Ан нет, вспомнилось.
Он смотрел, как она, оживившись, быстро вбивала правильные цифры в программу. В его сердце шевельнулась знакомая боль — гордость и горечь в одном флаконе. Гордость за умницу-дочь, которая пробивается сама, без протекций и взяток. И горечь от того, что он не может дать ей больше. Что она вынуждена работать официанткой по вечерам, чтобы оплачивать эти самые учебники и этот ноутбук с подержанного рынка.
— Спасибо, пап, — Ольга обернулась к нему и улыбнулась. Улыбка сняла с её лица напряжение, и она снова стала выглядеть на свои двадцать три. — Ты меня прямо выручил. А то мне светило отработка на субботнике за несданную задачу.
— Не за что, — он налил ей чаю. — Как работа? Никто не приставал?
Ольга поморщилась.
— Была одна компания сегодня. Богатые такие, наглые. Сидели, шумели, на меня покрикивали, как на прислугу. Один, самый молодой, даже за руку попытался ухватить, «мол, чего ходишь такая кислая». Меня чуть не вырвало.
Алексей замер. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то твёрдое и холодное. Но он лишь стиснул челюсть.
— Ты… пожаловалась администратору?
— Да, он их утихомирил. Но я видела их лица. Им было просто весело. Они чувствуют, что им всё можно. Потому что у них папины деньги и папины связи.
Она вздохнула и отодвинула тарелку.
— Знаешь, иногда мне кажется, что я зря учусь. Что все эти знания… они против таких папиков и их сынков — как горох об стену. Система, она для них работает, а не для нас.
Эти слова, словно раскалённая игла, пронзили Алексея. Они совпали с его собственными мыслями слишком точно. Он посмотрел на дочь, на её уставшее, но не сломленное лицо.
— Нет, — сказал он тихо, но с неожиданной силой. — Ты не права. Знания — это единственное, что у тебя никто не отнимет. Никакой папик. Никакая система. Она может не дать тебе их применить, но знать ты будешь. А это уже сила. Ты должна закончить институт. Обязательно.
Ольга с удивлением посмотрела на него. Он редко говорил так эмоционально.
— Ладно, пап… Я просто устала. Спасибо за поддержку.
Она доела кашу и потянулась за тарелками.
— Я помою. Ты отдыхай.
Пока она возилась у раковины, Алексей сидел неподвижно. Её слова о «системе» и «папиках» звенели у него в ушах. Они стянули тугим узлом все его мысли о Волкове, о его сыне, о несправедливости, которая не закончилась много лет назад, а лишь приняла новые формы.
И тогда память, которую он годами держал за крепким замком, сорвалась с цепи.
Пятнадцать лет назад. Он не Алексей Игнатов, уборщик. Он Алексей Викторович Игнатов, перспективный инженер-проектировщик на машиностроительном заводе «Прогресс». У него есть жена, маленькая Оля, только начавшая ходить, и собственная, пусть и скромная, жизнь. Его начальник цеха — энергичный, амбициозный Сергей Волков, который уже тогда умел себя подать и «договориться».
Шла модернизация важного конвейера. Алексей разработал clever инженерное решение по усилению несущей рамы, которое экономило время и материалы. Волков решение одобрил, но в последний момент, устно, велел изменить тип сварного шва на более дешёвый и менее надёжный — «и так сойдёт, мы же не в космос летим». Алексей, молодой и принципиальный, отказался ставить свою подпись под изменёнными чертежами без письменного распоряжения. Он потребовал собрания технической комиссии.
А через неделю случилась авария. При тестовом запуске рама, ослабленная тем самым швом, не выдержала, и многотонная ферма рухнула, едва не придавив рабочих. К счастью, обошлось без жертв, но ущерб был огромным.
На разборе полётов Волков был безупречен. Он представил комиссии чертежи с подписью Игнатова, где уже стоял тот самый, слабый тип шва. Алексей кричал, что это подлог, что его подпись подделали или перенесли со старого варианта. Но у него не было доказательств. Его слову против слова начальника цеха, который уже договорился с членами комиссии о «правильном» выводе, никто не поверил.
Его уволили по статье — «халатность, повлёкшая значительный материальный ущерб». Репутация была уничтожена. На других заводах, стоило услышать фамилию «Игнатов» и название «Прогресс», ему вежливо отказывали. Жена, не выдержав бедности и его упаднического настроения, ушла через год, оставив ему Олю. Он остался один с ребёнком на руках, с клеймом некомпетентного работника, с разбитой жизнью. А Сергей Волков, ловко вышедший сухим из воды, получил выговор, который через полгода благополучно с него сняли. А ещё через несколько лет он ушёл с завода и открыл свою управляющую компанию, используя связи и «опыт решения проблем», полученный в том числе и в той истории.
Звон тарелки, поставленной в сушилку, вернул Алексея в настоящее. Он вздрогнул. Руки его на столе были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки.
— Пап, ты чего? — озабоченно спросила Ольга, вытирая руки. — Ты весь белый.
Он разжал пальцы, сделал медленный, глубокий вдох.
— Ничего, дочка. Вспомнил… одну старую техническую проблему. Так и не решил её тогда.
— А сейчас решишь? — улыбнулась она.
Алексей посмотрел на неё. На её добрые, умные глаза, на упрямый подбородок. На её будущее, которое могло быть светлым, если убрать с дороги тех, кто считает, что им всё можно.
— Да, — сказал он с ледяной, кристальной ясностью. — Сейчас обязательно решу. Исправлю все недочёты.
Он встал, подошёл к окну. На улице горели фонари. Где-то там, в центре, в своей высотной клетке, жил человек, отнявший у него прошлое. И который теперь, через своего сына и свою систему, пытался отнять будущее у его дочери. Пусть даже косвенно, одним лишь своим существованием, своим примером вседозволенности.
Этого Алексей допустить уже не мог.
Он больше не был просто оскорблённым мужчиной, желающим мести. Он стал отцом, защищающим своё дитя от того же хищника, что когда-то растерзал его самого. И это меняло всё. Придавало тихой, осторожной мести оправдание и железную, негнущуюся волю.
— Пап, иди чай пить, остынет, — позвала Ольга.
— Иду, — отозвался Алексей, отходя от окна. Но в его голове уже строился новый план. Не просто нажать на рычаг. А обрушить всю конструкцию. Чтобы ни одна щебёнка от неё не могла упасть и поранить его девочку.
Прошла неделя. Алексей Игнатов работал в своём обычном ритме: тряпка, ведро, пылесос. Но внутри него всё было тихо и спокойно, как в центре циклона. План созрел, детали были выверены. Теперь требовалось одно — действие. Не громкое и героическое, а тихое, незаметное, как щелчок выключателя в темноте.
Он знал из обрывков разговоров, которые ловил в коридорах, что переговоры о слиянии «Уютного Дома» с крупным холдингом «Городские Сети» вышли на финишную прямую. Волков был на взлёте: деловит, энергичен, но в его глазах появилась новая, лихорадочная искорка — смесь азарта и нервного напряжения. Он часто закрывался в кабинете на долгие звонки.
Алексей понимал, что время для «сигнала» пришло. Сигнала Аркадию Глухову и, одновременно, предупреждения потенциальным партнёрам Волкова. Нужно было сделать так, чтобы информация пошла в нужные уши, не оставив следов.
Для этого он использовал самое простое и надёжное — человеческое равнодушие.
В пятницу, ближе к вечеру, когда офис пустел, а секретарша Наталья уже смотрела на часы, собираясь домой, Алексей зашёл в её кабинет с мешком для мусора.
— Наталья, вы освободитесь? Мусор вынести и протереть тут, — сказал он своим обычным бесцветным голосом.
— Да, да, Алексеич, заходи, — она махнула рукой, не отрываясь от переписки в мессенджере на телефоне. — Только побыстрее, а то я опаздываю.
Алексей начал своё дело. Он вытряхнул корзину, прошёлся тряпкой по подоконнику. Его глаза между делом скользнули по её рабочему столу. Рядом с клавиатурой лежал ежедневник, а на самом видном месте была прикреплена стикером распечатка с деталями предстоящей деловой встречи: «Понедельник, 11:00. Переговоры с «Городскими Сетями». Конференц-зал. Кофе-брейк к 12:30. Контактное лицо: Михеев Д.А., тел. …»
Секретарша, увлечённая перепиской, даже не смотрела в его сторону. Алексей медленно вытер пыль вокруг монитора. Его движения были плавными, привычными. Затем он сделал то, что входило в его обязанности, — взял пустой пластиковый лоток для бумаг, стоявший у стены для макулатуры, и понёс его к выходу.
— Всё, Наталья, — сказал он, уже стоя в дверях. — Можно закрываться.
— Спасибо, — бросила она, наконец поднимая голову и выключая компьютер.
Алексей вышел в коридор. Лоток был не совсем пуст. На самом дне, под парой старых газет, лежал небольшой, ничем не примечательный конверт из плотной серой бумаги. На нём не было марки и адреса, только напечатанное на принтере: «Д.А. Михееву. Лично. От заинтересованного лица из «Уютного Дома».
Внутри конверта лежал единственный листок. На нём тоже был машинный текст, составленный из обрывков фраз, которые Алексей слышал или записал в своей тетради. Текст был лаконичным и безэмоциональным, как техническое заключение:
«Уважаемый Дмитрий Анатольевич. Перед заключением соглашения рекомендуем обратить внимание на непубличные методы ведения дел вашего потенциального партнёра, С.П. Волкова. Для понимания стиля:
1. Дело «СтройФормат», 2018 г. Давление на подрядчика, подлог документов для срыва суда. Заинтересованное лицо — бывший директор А.С. Глухов.
2. Недавнее ДТП с участием родственника Волкова. Оперативное вмешательство «своих» лиц для смещения вины, работа со свидетелями. Привлекаемый сотрудник ГИБДД — А.Е. Сомов.
Вопросы надёжности партнёра, привыкшего решать проблемы вне правового поля, остаются на ваше усмотрение. Документальные подтверждения могут быть запрошены у указанных лиц. Желаем успешных и чистых сделок.»
Ни угроз, ни пафоса, только факты и намёки. Этого было достаточно. Слишком достаточно.
Алексей не пошёл к почтовому ящику. Он знал, что в понедельник утром, перед встречей, Наталья или кто-то другой обязательно занесёт в конференц-зал свежие газеты и журналы. Лоток с макулатурой, который он вынес, стоял рядом с местом, где формировалась стопка прессы для гостей. Ему нужно было просто сделать так, чтобы конверт оказался поверх утренней газеты.
Рано утром в понедельник, до прихода секретарши, он это и сделал. Конверт лежал на свежем номере деловой газеты, как будто его туда положили специально. Безымянный, без обратного адреса, но с ключевым именем на лицевой стороне.
Затем он приступил к второй части плана — сигналу для Глухова. Для этого он использовал старый, почти забытый способ. В обеденный перерыв он зашёл в ближайшее отделение связи, где ещё сохранились телефонные автоматы. Он набрал номер Аркадия Семёновича, найденный в старом телефонном справочнике в архиве.
Трубку подняли после пятого гудка. Голос был настороженным, усталым.
— Алло?
Алексей говорил ровно, немного гнусавя, изменив тембр голоса.
— Аркадий Семёнович? Слушайте внимательно. Завтра к вам может обратиться человек из холдинга «Городские Сети». Будут задавать вопросы по делу 2018 года с Волковым. Ваши документы по тому иску теперь представляют не только исторический интерес. Волков занят крупной сделкой и сейчас крайне уязвим для любого намёка на скандал. Решайте. Это единственный шанс.
Не дожидаясь ответа, вопросов или ругани, он положил трубку. Его задача была не вступить в диалог, а посеять зерно. Страх и ненависть Глухова должны были сами сделать остальное.
Вернувшись в офис, он наблюдал. День шёл своим чередом. В одиннадцать в конференц-зал зашли Волков с двумя своими заместителями. Их лица были озабочены и серьезны. Потом приехала делегация из «Городских Сетей» — трое мужчин в строгих костюмах. Среди них, как выяснил Алексей, просматривая later сайт холдинга, был Дмитрий Анатольевич Михеев, начальник отдела due diligence — проверки активов.
Переговоры шли дольше запланированного. Кофе-брейк отменили. В половине первого Волков вышел из зала один. Его лицо было багровым, а в глазах бушевала ярость, которую он с трудом сдерживал. Он прошёлся по коридору, резко зашёл в свой кабинет и хлопнул дверью так, что стеклянная перегородка задрожала.
Через пятнадцать минут Михеев и его коллеги покинули здание. Их лица были непроницаемо-вежливыми. Они тепло попрощались с замершим в неестественной улыбке заместителем Волкова, пожали руки и уехали.
Волков не выходил из кабинета до самого вечера. Офис замер в тревожном ожидании. Слухи поползли мгновенно: «Сделка сорвалась», «Партнёры нашли какие-то нестыковки», «Сергей Петрович в ярости».
Алексей, протирая вечером стеклянные двери главного входа, видел, как Волков наконец вышел. Он шёл не своей уверенной, размашистой походкой, а как-то ссутулившись, его взгляд был устремлён внутрь себя, в пучину гнева и непонимания. Он сел в свою иномарку и уехал, не взглянув по сторонам.
Сигнал был отправлен и получен. Контрольный выстрел, абсолютно бесшумный, прозвучал. Он не убил, но тяжело ранил самое ценное для Волкова — его репутацию безупречного и удачливого дельца. И выпустил на волю старых демонов, вроде Глухова, которые теперь, почуяв слабину, могли обрести голос.
Вернувшись домой, Алексей не делал записей в тетради. Он сидел на кухне и смотрел, как Ольга готовит уроки. Он слышал её спокойное дыхание, видел, как она что-то подсчитывает на калькуляторе.
Он больше не думал о машине, обещанной ему когда-то в насмешку. Он думал о том, что первый, самый важный предохранитель в системе Волкова только что тихо перегорел. И теперь под напряжением оказались все остальные. Оставалось ждать, когда от перегрева начнёт плавиться изоляция, обнажая скрутки грязных проводов для всех, кто захочет их увидеть.
Прошло три месяца. Осень вступила в свои права окончательно, срывая с деревьев последние листья и застилая город мокрым, серым покрывалом. В офисе «Уютного Дома» царила странная, зыбкая тишина. Не та тишина, что бывает перед праздниками, а гулкая, пустая — как в доме после похорон.
Компания Волкова дышала на ладан. После срыва сделки с «Городскими Сетями» пошла цепная реакция. Проверка, инициированная анонимным сигналом (Алексей так и не узнал, был ли это Глухов, нашедший наконец смелость, или кто-то ещё), выявила многочисленные нарушения в договорах и отчётности. Лицензию на управление многоквартирными домами приостановили. Крупные клиенты, почуяв неладное, стали расторгать контракты. Банк запросил досрочное погашение кредита, взятого Волковым на расширение.
Сергей Петрович Волков исчез из офиса. Ходили слухи, что он пытается продать остатки бизнеса, чтобы расплатиться с долгами, но покупатели, зная историю, сбивали цену до неприличного уровня. Его кабинет стоял пустой, с немытым полом и потухшим монитором компьютера.
Алексей Игнатов продолжал ходить на работу. Теперь он подчинялся временному управляющему, назначенному советом кредиторов. Им оказался Николай Иванович. Старый юрист ходил по опустевшим кабинетам в своём неизменном пиджаке, его лицо было строгим и печальным, но в глубине глаз теплился огонёк давно забытого удовлетворения.
Однажды утром, когда Алексей поливал цветы в холле, Николай Иванович вышел из бывшего кабинета Волкова и остановился рядом.
— Алексей, зайдите ко мне, пожалуйста, минут через пятнадцать, — сказал он тихо, без лишних интонаций. — Нужно кое-что обсудить по техническому состоянию здания.
— Хорошо, — кивнул Алексей, ничем не выдавая своего волнения.
Ровно через четверть часа он постучал в знакомую дверь. Кабинет был неузнаваем. Со стола исчезли дорогие безделушки и массивная пепельница. На стене вместо яркой абстрактной картины висела старая схема систем жизнеобеспечения здания. За столом сидел Николай Иванович, а рядом с ним — невысокий, крепко сбитый мужчина в очках, с внимательным, умным взглядом.
— Алексей, познакомьтесь, — сказал Николай Иванович. — Это Алексей Викторович Игнатов, наш лучший специалист по тому, что в этом здании скрипит, течёт и не работает. А это Михаил Борисович, представитель нового собственника. Компания «Городские Сети» всё-таки выкупила активы, но уже на своих условиях, после полного аудита.
Михаил Борисович пожал Алексею руку. Рукопожатие было твёрдым и коротким.
— Николай Иванович много вам хорошего рассказал, Алексей Викторович, — заговорил новый хозяин. — И не только как о работяге. Говорит, вы человек с инженерным прошлым, с головой и с руками. И что вы единственный здесь, кто знает все тайные болезни этой бетонной коробки.
— Я долго здесь работаю, — осторожно ответил Алексей.
— Это видно, — Михаил Борисович открыл папку. — У нас планы — привести всё в порядок, сделать ремонт в половине помещений под сдачу в аренду. Нужен человек, который составит грамотные сметы на все работы, будет следить за закупкой материалов, контролировать подрядчиков. Работа ответственная, с документами, отчётами. Николай Иванович настаивает, что вы справитесь. Я, честно говоря, сомневался. Но посмотрел ваше старенькое, ещё советское дипломное дело в архиве завода «Прогресс»… Там есть чертежи. Очень качественные.
Алексей почувствовал, как кровь приливает к его лицу. Он молчал.
— Я предлагаю вам должность сметчика-прораба, — чётко сказал Михаил Борисович. — Оклад, конечно, не как у директора, но в разы больше, чем вы получаете сейчас. Испытательный срок — месяц. Справитесь — оформляем официально, с полным соцпакетом. Что скажете?
Алексей посмотрел на Николая Ивановича. Старик едва заметно улыбнулся уголком губ и кивнул.
— Я… согласен, — сказал Алексей, и его голос, к его собственному удивлению, не дрогнул. — Спасибо за доверие.
— Отлично, — Михаил Борисович встал. — Завтра начнём. Первая задача — оценить стоимость замены всей сантехники в подвале. Ваш первый аванс уже готов.
Он достал из ящика стола не конверт, а связку ключей с брелоком в виде маленького серебряного домкрата. И положил их на стол.
— Это не от офиса. Это от машины. Небольшой внедорожник, прошлогодний, но в хорошем состоянии. Он будет в вашем распоряжении для разъездов по объектам. Бензин — по чекам. Считайте это инструментом.
Алексей взял ключи. Металл был холодным и невероятно тяжёлым.
Выйдя из здания в свой обеденный перерыв, он не пошёл к автобусной остановке. Он подошёл к скромному серому внедорожнику, припаркованному на служебном месте. Сел за руль. Салон пахнет не кожей, а простой тканью и слегка — ароматизатором «хвоя». Он вставил ключ в замок зажигания, повернул. Двигатель завёлся с тихим, ровным урчанием.
Он не стал никуда ехать сразу. Он просто сидел, смотрел на руль, на панель приборов. Потом опустил голову и закрыл глаза. Перед ним не стоял образ сверкающей иномарки Волкова. Вспоминалась его собственная, давно проданная «девятка», в которой смеялась маленькая Оля. Вспоминался тяжёлый запах фабричного цеха и чувство несправедливости, которое годами точило его изнутри, как ржавчина.
Он завёл машину и медленно выехал с парковки. Он ехал не домой. Он ехал в институт, где в это время у Ольги должна была заканчиваться пара.
Когда он подъехал к корпусу, студенты уже высыпали на улицу. Среди них он быстро нашёл её — в простой куртке, с рюкзаком за спиной, она о чём-то оживлённо говорила с подругой.
Алексей приоткрыл окно.
— Ольга!
Она обернулась, удивлённо присмотрелась, узнала его и её глаза округлились. Она что-то сказала подруге и подбежала к машине.
— Пап? Это чья? Ты… ты на чужой машине?
— Своя, — сказал он, и не смог сдержать лёгкой, скупой улыбки. — Служебная. Мне новую должность предложили. Сметчиком. Собственный кабинет, бумаги, ответственность.
Ольга заглянула в салон, потом на его лицо. Она видела не просто новую работу. Она видела, как в его глазах, наконец, погасла та самая тень, что жила там столько лет. Тень поверженного человека.
— Папочка… — она открыла дверь и села рядом с ним. — Да что ж такое-то… Я не понимаю. Как?
— Долгая история, — он тронулся с места, аккуратно вливаясь в поток. — Расскажу как-нибудь. А сейчас, что скажешь? Может, прокатимся? Или в кафе? Могу уже повезти куда хочешь.
Ольга смотрела на него, а потом неожиданно рассмеялась — чистым, звонким смехом, которого он не слышал от неё много лет.
— Давай просто прокатимся! — сказала она. — Хоть куда.
Они ехали по осенним улицам. Дождь начал накрапывать, заставляя дворники мерно взмахивать по стеклу. Алексей смотрел на дорогу, а Ольга — на него. Она не спрашивала больше. Она просто видела, что отцу стало легче дышать.
Он свернул на ту самую Транспортную улицу, где когда-то разбилась жизнь одного человека и начался конец для другой семьи. Теперь здесь было тихо. Следов не осталось.
— Ты знаешь, — тихо сказала Ольга, глядя в окно. — Вчера мама звонила.
Алексей слегка напрягся.
— И что?
— Просто интересовалась, как мы. Слышала, что Волков прогорел. Говорит, по всему городу слухи ходят. И про его сына тоже. Тот, оказывается, под следствием теперь. По тому ДТП и ещё по какому-то старому делу. Говорят, свидетели нашлись.
Алексей кивнул. Он знал. Николай Иванович, став управляющим, первым делом отправил все имеющиеся у него намёки и копии документов в надзорные органы. Уже не анонимно.
— А Волковы? — спросил он.
— Мама говорила, квартиру свою шикарную продали, чтобы долги закрыть. Уехали куда-то к родне в другой город. Исчезли.
Они проехали мимо того самого завода, старого «Прогресса». Он стоял, как и прежде, только ещё более обшарпанный. Алексей взглянул на него и не почувствовал ничего. Ни злобы, ни обиды. Только лёгкую усталость, как после долгой и очень грязной работы.
Он свернул к дому, припарковался у своего подъезда. Выключил двигатель. Наступила тишина, нарушаемая лишь стуком капель по крыше.
Ольга уже вышла, но он ещё посидел в машине. Он посмотрел на свои руки. Руки уборщика, инженера, отца. Они слегка дрожали. Он глубоко вздохнул и вышел.
Вечером, когда Ольга занималась в своей комнате, а он сидел на кухне с чашкой чая, он вдруг вспомнил тот самый день, тот самый смех в холле и свою тихую фразу.
Он поднял глаза и посмотрел в окно, где в темноте угадывались контуры его новой, неброской машины. Не подарок из насмешки. Заработанное. Справедливое.
Он произнёс шёпотом, только для себя, замыкая круг:
— Теперь всё чисто.
И впервые за много-много лет это была не констатация факта уборки. Это было констатация факта жизни. Всё было исправлено. Все недочёты.