В маленьком чешском городке Теплице, у подножия Рудных гор, Петр и Ева Шимёк были эталоном скромного благополучия. Он — бухгалтер в местной пивоварне, она — библиотекарь. Их дом пах старой бумагой, яблочным штруделем и спокойствием. Они улыбались соседям, ходили на субботние ярмарки, их жизнь была предсказуема, как тиканье стенных часов. Никто не догадывался, что эта предсказуемость была для них изощренной тюрьмой. Душа требовала адреналина, риска, игры. Не прыжка с парашютом — а прыжка в бездну другой жизни.
Германия, с ее порядком и возможностями, стала их холстом. Они выучили язык до совершенства, Петр получил диплом финансиста во Франкфурте, Ева — историка искусств в Гейдельберге. Они вросли в ландшафт, стали «своими». А потом родился План. Не ограбление, а Произведение искусства. С большой буквы. Их целью были не просто деньги, а сам факт существования параллельной реальности.
Часть 1. Тени на Рейне
Их «сезоны», как они их называли, длились два десятилетия. Три города-мишени: Карлсруэ, Раштадт, Гейдельберг. Не случайный выбор. Близко к границе, знакомые улочки, разная архитектура банков, что добавляло перцу. Они грабили не чаще раза в два-три года, всегда зимой, в промозглые туманные ноябрьские ночи.
Петр был мозгом. Он месяцами изучал режим работы, системы безопасности, маршруты инкассации через подставные фирмы. Ева — гений трансформации. Она создавала образы не из грима и накладок, а из глубины. Они становились другими людьми: элегантная пара пожилых туристов из Австрии; рабочие-мигранты в потрепанной одежде; деловитые бизнес-консультанты. Они меняли походку, привычки, даже тембр голоса. Отпечатки? Петр разработал состав на основе коллодия и тончайшего силикона, который временно менял рисунок папиллярных линий. После налета — горячая вода с особым растворителем, и узоры возвращались. Они были призраками.
Налеты были быстрыми, почти бесшумными. Петр действовал с ледяной точностью, Ева — с гипнотическим спокойствием. Их «визитной карточкой», сводившей следователей с ума, была не жестокость, а… куртуазность. Однажды в Раштадте, держа под прицелом дрожащего управляющего, Ева заметила на столе фотографию его детей. — У вас чудесная семья, герр Вайс, — мягко сказала она. — Успокойтесь. Это всего лишь деньги. Через пять минут вы их забудете. И они извинились, уходя. Это сбивало жертв с толку, описания в протоколах были полны противоречий: — Глаза… добрые. Но пистолет был настоящий.
А потом — исчезновение. Никаких всплесков роскоши. Деньги консервировались на крипто-кошельках и в тайниках в Швейцарии. Петр и Ева возвращались в Теплице, в свой уютный дом, где пили травяной чай и с невинным видом читали в газетах о дерзких ограблениях «Призраков Южного Рейна». Кайф был не от денег, а от игры. От двойной жизни, идеально сбалансированной, как мост над пропастью.
Их самый дерзкий трюк был психологическим. Через год после ограбления в Гейдельберге они, в образе состоятельных коллекционеров, действительно посетили тот самый банк, чтобы «открыть счет». Петр, в идеальном костюме, вежливо беседовал с тем самым менеджером, которого связывали и кляпом затыкали рот. — Как атмосфера в учреждении? — интересовался он. — Чувствуется ли стабильность? Вы выглядите немного уставшим, коллега. Надо беречь нервы.
И они видели в его глазах смутную тревогу, которую тот сам счел абсурдом. Это была высшая форма власти — быть невидимками на виду.
Часть 2. Зима в Гейдельберге. Трещина
Последний налет был в Гейдельберге, в декабре. Что-то пошло не так. Может, Петр, почувствовав финал, стал менее точен. Может, Ева, глядя на молодую практикантку за стойкой, на секунду увидела в ней себя тридцать лет назад и дрогнула. Сработала немая тревога.
Они уже выходили, тихие тени, когда в холле появились двое: полицейская в штатском, комиссар Инга Фосс, и ее напарник, молодой стажер Ян. Они зашли случайно — бумажная проверка. Но взгляд Инги, опытный и цепкий, скользнул по слишком объемистой сумке у Евы, по неестественной стати Петра.
— Можете предъявить документы? — раздался ее четкий голос.
Мир сжался до точки. Петр сделал свой выбор. Выстрел прозвучал приглушенно. Пуля ударила Ингу в плечо, отбросив ее к стойке. Но она не потеряла сознания. Ева крикнула: — Петр, нет! — но было уже поздно.
Ян, не думая, среагировал на ранение напарницы. Его ответная очередь из служебного пистолета была точной. Две пули нашли Петра.
Тишина. Лязг металла об пол. Ева упала на колени рядом с мужем, забыв про маску, про игру, про все. Она смотрела в его глаза, в которых угасал последний огонек азарта, и гладила его лицо, уже не чужое, а самое родное.
— Всё, милый, — прошептала она по-чешски. — Игра окончена.
Пули, выпущенные Яном, не были мгновенно смертельными для Петра. Он умер позже в реанимации, так и не приходя в сознание.
Ева, легкораненая в ту же перестрелку, и сломленная горем, была задержана на месте как соучастница. Но даже под стражей она оставалась загадкой.
Её личность, установленная по поддельному немецкому паспорту, ни о чём не говорила следователям. В полицейском протоколе она значилась как «Клаудиа Фогт». Ее лицо, искаженное шоком и горем, с камер наблюдения мало что давало. Отпечатки пальцев, искусно измененные, не находили совпадений.
Она молчала, как скала, словно унесла все тайны в ту ноябрьскую ночь вместе с жизнью Петра, а её ДНК не давала совпадений в криминальных базах Европы. Следствие снова билось о стену.
«Призрак» в женском обличье и в клетке оставался призраком.
Прорыв совершила комиссар Инга Фосс, та самая, что получила пулю от Петра. Ее настойчивость и чутье стали легендой. Она решила пойти окольным путем. Вместо того чтобы искать её среди преступников, она запустила алгоритм на сопоставление биометрических данных с архивами легальной миграции двадцати-тридцатилетней давности.
Иголка нашлась в стоге сена: студенческая виза чешки Эвы Новаковой, выданная в Гейдельберге в 1998 году. Фотография той молодой, улыбающейся девушки, хоть и отдалённо, но имела сходство с загадочной пленницей.
Нити потянулись в тихий чешский городок Теплице. Немецкие следователи, работая с коллегами из Чехии, установили: Эва Новакова вышла замуж за Петра Шимека и… будто растворилась в провинциальной идиллии городка Теплице. Ни всплесков, ни нарушений, лишь аккуратная, пунктирная линия скромной жизни. Не было кредитов, подозрительных покупок, связей с криминалом. Только скромный дом, работа в библиотеке и образцовые налоги.
Часть 3. Развязка в тихом городке
И вот теперь, через несколько месяцев после провала в Гейдельберге, когда Ева уже находилась в следственном изоляторе под чужим именем, два автомобиля с немецкими и чешскими полицейскими тихо подъехали к их дому в Теплице. Цель — обыск. Найти доказательства, связывающие «Клаудию Фогт» с Эвой Шимёк, раскрыть механизм их двадцатилетней игры.
Дверь помогла открыть пожилая соседка, у которой хранились ключи. Воздух в доме был неподвижным, застывшим, как в музее. И этот дом сам стал главной уликой.
На столе в гостиной следователи из Германии и Чехии нашли альбом. Не с вырезками о преступлениях, а с фотографиями. Они с Петром у фонтана в Карлсруэ, смеющиеся. Они пьют кофе на площади в Раштадте. Они на мосту в Гейдельберге. Соседи, глядя на эти снимки, ахнули: — Но это же их отпуска! Они так любили Германию!
Кроме альбомов были изъяты и другие улики — схемы банков, тщательно составленные досье на сотрудников. И — коллекцию сувениров: фирменные ручки из банков, буклеты, даже меню из кафе напротив отделений. Это был музей их параллельной жизни.
В альбоме на последнее странице лежала открытка. Последняя запись Петра, сделанная накануне Гейдельбергского налета:
— Ева, мы строили не убежище от скуки. Мы строили дворец из мгновений. Каждая комната в нем — это секунда, когда мы были больше, чем просто мы. Он полон. Спектакль сыгран. Занавес упал. Осветители гасят огни. Но какая же это была пьеса, мой любимый режиссёр. Какая пьеса! Пора закрыть дверь. Зал пуст, и я остаюсь в нем. Навсегда.
Комиссар Фосс, стоя в этой тихой, опрятной комнате и листая альбом, наконец-то поняла, на чём споткнулось двадцатилетнее расследование. Они искали преступников. А это были художники, для которых грабёж был не способом обогащения, а формой существования. Их поймала не полиция. Их поймала банальная, простая, человеческая случайность — и любовь, которая в решающий миг оказалась сильнее безупречного плана.
Эпилог: Декорации рухнули
Ева Шимёк на суде молчала. Говорили эксперты, психологи, следователи. Говорили о двойной жизни, о психопатии, о жажде острых ощущений. Но никто так и не понял главного. Они не грабили банки, чтобы жить на покое. Они жили на покое, чтобы иногда, как в возвышенном театре, играть в грабителей. Их настоящей добычей были не евро в сейфах, а те самые секунды чистого, леденящего бытия между выстрелом и бегством, когда двое из Теплиц на время становились богами собственной судьбы.
Они с Петром не прятались здесь от правосудия. Они жили здесь. Это был не тыл, а одна из двух равнозначных сцен. Полиция двадцать лет искала бандитов, сменивших машины и паспорта. А нужно было искать двух трагических актеров, для которых весь мир был сценой, а грабеж — самым искренним, самым страшным и самым возвышенным искусством, какое они могли себе позволить.
Разгадка пришла не с арестом Евы в Гейдельберге. Она пришла здесь, в этом чешском доме, где каждый предмет кричал о двойной жизни.
А в тихом доме теперь тикают только часы.