— Ты отказался встречать меня из больницы после операции, потому что у тебя забронирован столик в баре с друзьями на такой-то тупой матч? Я должна тащить сумки со швами на животе на такси, чтобы ты попил пива? — кричала жена в телефонную трубку, сидя в холле клиники, но голос её срывался не от истерики, а от тупой, пульсирующей боли в правом боку.
Марина крепче прижала ладонь к животу, чувствуя под тонкой тканью водолазки жесткий край послеоперационного бандажа. Каждое слово давалось ей с трудом, словно воздух в легких был разбавлен битым стеклом. Она сидела на неудобном, скользком пластиковом стуле в зоне ожидания, а у ног валялась спортивная сумка, которая сейчас казалась неподъемной глыбой гранита.
— Марин, давай без вот этого театра, а? — голос Артема в трубке звучал глухо, перекрываемый гулом голосов, звоном стекла и каким-то отдаленным скандированием. — Я тебе русским языком сказал: выписка была назначена на два часа. Я честно ждал в машине до половины третьего. Твой хирург, коновал этот, возился с бумажками вечность. Мне что, под окнами ночевать? Парни столик забронировали месяц назад. Это финал конференции, такой матч бывает раз в год, ты вообще не вдупляешь масштаб события.
— Артем, мне вырезали желчный, — Марина говорила медленно, стараясь не делать глубоких вдохов. — Я под обезболивающими, меня штормит. Я не могу поднять сумку. Здесь нет грузчиков.
— Ну так попроси кого-нибудь! Охранника, медсестру, я не знаю, — раздражение в голосе мужа нарастало, он явно прикрывал трубку рукой, чтобы друзья не слышали его оправданий перед «пилящей» женой. — Ты взрослая баба, Марин. Язвы нет, аппендицита нет, рядовая процедура, чего ты из себя инвалида первой группы строишь? Вон, закажи такси. Только «эконом» бери, не шикуй, нам сейчас деньги нужны, я на машину откладываю, забыла? А «комфорт» сейчас в три шкуры дерет.
Марина смотрела перед собой. Мимо проходили люди. Женщину с перевязанной головой бережно вел под руку грузный мужчина, что-то ласково ей нашептывая. Старушку на коляске вез молодой парень, видимо, внук, поправляя ей плед. Все вокруг были парами, тройками, сцепленные невидимыми нитями заботы. И только она сидела одна, как забытый багаж на вокзале, с телефоном, из которого сочился яд равнодушия.
— То есть ты не приедешь? — спросила она, хотя ответ был очевиден. Ей просто нужно было услышать это вслух. Зафиксировать факт.
— Слушай, ну не начинай, — Артем явно жевал что-то, судя по чавкающим звукам. — Я уже пиво заказал, крылья принесли. Если я сейчас сорвусь, пацаны засмеют. Скажут — подкаблучник, жена по свистку дергает. Тебе оно надо, чтоб меня лохом считали? Доедешь сама, не сахарная, не растаешь. Ключи у тебя есть. Всё, давай, тут угловой подают, не отвлекай.
В трубке раздались короткие гудки. Марина медленно опустила телефон на колени. Экран погас, отражая её бледное, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами. Внутри неё, где-то глубже свежих швов, что-то оборвалось. Это не было похоже на разбитое сердце или душевную рану. Это было похоже на щелчок выключателя.
Она посмотрела на свою сумку. В ней лежали сменная обувь, халат, полотенце, косметичка — стандартный набор пациента. Вес, наверное, килограмма три, не больше. Но сейчас, когда любое напряжение пресса отдавалось вспышкой боли, эти три килограмма превращались в тонну.
К ней подошла санитарка со шваброй, полная женщина с усталым лицом.
— Девушка, ноги поднимите, я тут протру, — буркнула она без злобы, просто выполняя свою работу. — Чего сидим? Выписали — идите домой, нечего микробы собирать.
— Меня муж должен был встретить, — машинально ответила Марина, поднимаясь. Ноги были ватными, пол качнулся.
— А, ну ждите, дело хозяйское, — санитарка махнула тряпкой, оставляя влажный след с запахом хлорки, который мгновенно вызвал приступ тошноты.
Марина постояла, опираясь о стену. Ждать? Чего ждать? Пока закончится матч? Пока он допьет свое пиво, обсудит голы, посмеется над шутками друзей? А потом приедет домой, пахнущий перегаром и жареным маслом, и, увидев её, скрюченную на диване, бросит что-то вроде: «Ну чё ты кислая такая, жива же осталась»?
Она вспомнила, как полгода назад Артем подвернул ногу на футболе. Просто растяжение связок. Он лежал три дня, требуя приносить ему чай в постель, подавать пульт и поправлять подушки. Она бегала вокруг него, меняла компрессы, ездила на другой конец города за какой-то чудо-мазью, которую посоветовала его мама. Она тогда отменила встречу с заказчиком, потеряв деньги, потому что «Тёма страдает».
А сейчас у неё в животе четыре дырки и внутри всё перекроено, а он выбирает крылышки барбекю.
— Эконом, значит... — прошептала Марина сухими губами.
Она снова разблокировала телефон. Палец замер над иконкой приложения такси. В голове прояснилось. Боль никуда не делась, она стала злой и холодной. Марина поняла, что сейчас совершит действие, которое невозможно будет отменить. Это не ссора, после которой мирятся в постели. Это ампутация. Такая же необходимая, как удаление её гнилого желчного пузыря. Только теперь она будет вырезать гниль из своей жизни сама, без наркоза.
Она открыла приложение. Выбрала тариф «Эконом», как и просил муж. Потом посмотрела на адрес назначения — «Дом». Усмехнулась. Дома там больше не было. Был просто адрес, бетонная коробка, где хранились её вещи и жил чужой человек. Она стерла привычную улицу и начала вбивать другой адрес. Улицу на окраине, где в старой «хрущевке», доставшейся от бабушки, уже год никто не жил, кроме пыли и пауков.
— Машина приедет через семь минут, — равнодушно сообщил телефон.
Марина глубоко вздохнула, морщась от рези в боку, и наклонилась за сумкой. В глазах потемнело, но она стиснула зубы. Никто не поможет. Сама. Теперь всё — сама.
Ветер на улице ударил в лицо сыростью и запахом бензина, заставив Марину поёжиться. Она стояла у автоматических дверей клиники, прижимая локтем к боку сползающую сумку, и вглядывалась в поток машин. «Солярис» грязно-серого цвета с помятым бампером затормозил прямо перед ней, едва не заехав колесом в лужу. «Эконом», как и заказывали. Артем умел считать деньги, особенно когда тратить их нужно было не на него.
Марина потянулась к ручке двери, но пальцы соскользнули. Ей нужно было наклониться, чтобы открыть заднюю дверь, но тело предательски задеревенело. Любое движение корпуса отдавалось вспышкой боли, словно внутри живота натянули раскаленную струну. Она закусила губу, стараясь не застонать, и снова дернула ручку. Сумка, казавшаяся свинцовой, тянула плечо вниз, грозя опрокинуть хозяйку в грязь.
Водительская дверь резко распахнулась. Из машины вышел коренастый мужичок в потертой кожаной куртке. Он был небрит, хмур и выглядел как человек, который ненавидит свою работу, но, увидев бледную женщину, согнувшуюся в три погибели, изменился в лице.
— Эй, хозяйка, ты чего? — буркнул он, в два шага оказываясь рядом. — Оставь сумку, надорвешься же. После больнички, что ли?
Он перехватил у неё тяжелый баул так легко, словно тот был набит ватой, и закинул его на переднее сиденье.
— Спасибо, — выдохнула Марина. Голос звучал жалко, надтреснуто. — Операция была.
— А муж-то где? Или родня? Чего одну отпустили? — водитель придержал ей дверь, помогая сесть. Его грубоватая забота, простая и бесплатная, ударила по Марине сильнее, чем равнодушие Артема. Чужой человек, таксист из «эконома», пожалел её спину и швы. А родной муж сейчас чокался пивной кружкой и орал: «Гол!».
— Занят муж, — сухо ответила она, устраиваясь на продавленном заднем сиденье. — Очень важный матч.
Водитель лишь хмыкнул, сплюнул на асфальт и захлопнул дверь. В салоне пахло дешевым ароматизатором «Ваниль», въевшимся табаком и старой обивкой. Этот приторно-сладкий, удушливый запах мгновенно вызвал приступ дурноты, но Марина лишь приоткрыла окно, впуская холодный воздух.
Машина тронулась, и каждый стык на асфальте, каждая выбоина отзывались в теле Марины глухим толчком. Артем был прав, «Комфорт» стоил бы рублей на триста дороже. Триста рублей — такова была цена её безболезненной поездки. Триста рублей он сэкономил на её страданиях, чтобы купить себе еще одну порцию фисташек к пиву.
Она смотрела на мелькающие за окном серые пятиэтажки, на мокрые тротуары, и в голове крутилась одна и та же картина. Вот она приезжает домой. Лифт, скорее всего, не работает — в их доме это случалось через день. Ей придется подниматься на четвертый этаж. Потом она откроет дверь в темную квартиру. В холодильнике — повесившаяся мышь, потому что Артем не ходит в магазин, это «бабская обязанность». Ей нужно будет раздеться, самой обработать швы, найти хотя бы кусок сыра, чтобы запить таблетки. А потом... потом вернется он. Пьяный, шумный, возбужденный победой или злой от поражения. Он включит свет, начнет греметь посудой, полезет к ней с пьяными разговорами, не понимая, почему она лежит лицом к стене и не разделяет его эмоций.
«Не устраивай драму», — сказал он.
Марина закрыла глаза. Машина подпрыгнула на «лежачем полицейском», и она невольно вскрикнула.
— Терпи, мать, подвеска убитая, — виновато бросил водитель, глядя в зеркало заднего вида. — Куда нам? На Ленина?
Марина открыла глаза. В этот момент она поняла, что физически не сможет переступить порог их общей квартиры. У неё просто не хватит сил играть роль понимающей жены. Если она увидит разбросанные носки Артема или грязную кружку в раковине, её просто разорвет от ненависти. А ненависть сейчас была ей не по карману — она отнимала слишком много сил.
— Нет, — твердо сказала она. — Мы не поедем на Ленина. Измените адрес. Улица Гагарина, дом двенадцать.
— Далековато будет, — протянул водитель, но послушно тыкнул пальцем в навигатор. — Доплата будет, по счетчику.
— Плевать, — отрезала Марина. — Хоть двойной тариф. Только везите аккуратнее, пожалуйста.
Улица Гагарина была на другом конце города, в старом спальном районе. Там, в кирпичной хрущевке, стояла пустая квартира её бабушки. Марина не была там полгода, с тех пор как бабушки не стало. Они с Артемом планировали сделать там ремонт и сдавать, чтобы быстрее гасить ипотеку за свою «двушку». Артем даже начал обдирать обои в коридоре, но быстро остыл, сказав, что «нанимать джамшутов дешевле, чем самому горбатиться». Ключи от той квартиры лежали у неё в потайном кармашке сумки — она всегда носила их с собой, как талисман.
Поездка заняла сорок минут. Сорок минут тряски, тошноты и ледяного осознания того, что её жизнь сделала крутой поворот. Когда такси остановилось у знакомого подъезда с облупившейся зеленой краской, Марина почувствовала странное облегчение. Здесь было тихо. Здесь не было Артема.
— Приехали, — водитель заглушил мотор и снова вышел, чтобы достать её сумку.
Он донес баул прямо до двери подъезда, пока Марина, с трудом переставляя ноги, плелась следом.
— Спасибо вам, — она протянула ему купюру, не требуя сдачи. — Вы мне очень помогли. Больше, чем думаете.
— Выздоравливай, — буркнул он, садясь в машину.
Домофон пискнул, пропуская её в сырой полумрак подъезда. Лифта здесь не было, но квартира находилась на втором этаже. Марина поднималась долго. Ступенька — вдох, пауза, выдох. Ступенька — вдох, пауза, выдох. Она чувствовала себя альпинистом, покоряющим Эверест.
Наконец, знакомая обитая дерматином дверь. Ключ провернулся в замке с тугим скрежетом. Марина толкнула дверь и шагнула в темноту.
Пахло пылью, старыми книгами и сушеными травами — запах бабушки. Квартира встретила её тишиной и холодом, но этот холод был честным. Он не притворялся теплом семейного очага. Марина не стала разуваться. Она прошла в комнату, прямо в уличных ботинках, и медленно опустилась на старый, накрытый пледом диван. Сил больше не было.
Она сидела в полумраке, слушая, как гудит в трубах вода. Живот болел, но эта боль была понятной, медицинской. А вот то, что саднило в груди, никакими обезболивающими не лечилось. Марина достала телефон. Три пропущенных от мамы, сообщение от подруги. И тишина от Артема. Он даже не перезвонил узнать, села ли она в машину.
— Ну что ж, Тёма, — прошептала она в пустоту, глядя на темный экран. — Матч продолжается. Только теперь правила устанавливаю я.
В спортбаре стоял такой гул, что казалось, будто воздух вибрирует от тестостерона, перегара и криков. Огромные экраны транслировали повтор опасного момента, и толпа мужиков, словно единый организм, разочарованно выдохнула, а затем снова взорвалась звоном бокалов.
Артем сидел во главе стола, чувствуя себя королем жизни. Перед ним стояла запотевшая башня с пивом, тарелка с горой обглоданных куриных костей и блюдце с чесночными гренками. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, лицо его раскраснелось, а глаза блестели шальным, пьяным блеском.
— Тёмыч, ну ты даешь! — хохотнул Виталик, его старый школьный друг, перекрикивая шум. — А Ленка моя мне бы голову открутила, если бы я её с больнички не забрал. Ты реально просто сказал ей «вызывай такси»?
Артем самодовольно ухмыльнулся и откинулся на спинку дивана, раскинув руки.
— Виталя, ты просто не умеешь их воспитывать. Женщина должна знать свое место и понимать, что у мужика есть святое — футбол и друзья. Если я сказал, что занят, значит, я занят. Она там не умирает, не рожает. Подумаешь, швы. Чай, не хрустальная ваза, не рассыплется от тряски в «Солярисе».
— Ну, жестко, конечно, — покачал головой другой приятель, Серега, но в его голосе слышалось скрытое восхищение. — Моя бы истерику закатила на неделю.
— А моя не закатит, — уверенно заявил Артем, опрокидывая в рот очередную гренку. — Потому что знает: я кормилец. Я на ипотеку зарабатываю, я машину содержу. Имею я право раз в год расслабиться без этого бабского нытья? Имею. Придет домой, пообижается для вида, суп сварит и успокоится. Куда она денется?
Он потянулся к телефону, лежащему на столе экраном вниз. Мелькнула мысль проверить, доехала ли она, но он тут же отогнал её. Нельзя. Если сейчас позвонить или написать, это будет выглядеть как слабость. Как будто он чувствует вину. А вины он не чувствовал. Он чувствовал только приятную тяжесть пива в желудке и эйфорию от собственной независимости. Артем снова перевернул телефон, так и не включив экран, и поднял бокал:
— Давайте, мужики! За «Спартак»! И за то, чтобы нас ценили!
В это же время на другом конце города, в квартире, где время, казалось, остановилось в начале двухтысячных, царила звенящая тишина. Здесь пахло не жареным маслом и пивом, а старой бумагой и сухой полынью, пучки которой бабушка развешивала по углам от моли.
Марина сидела на кухне. Она не стала включать верхний свет, довольствуясь тусклым свечением уличного фонаря, пробивающимся сквозь тюль. Ей удалось найти в шкафчике чистый стакан и пачку анальгина. Вода из крана текла ржавая, пришлось долго спускать её, слушая, как гудят и кашляют старые трубы, прежде чем пошла прозрачная струя.
Она проглотила две таблетки, запивая их ледяной водой, от которой заломило зубы. Боль в животе немного притупилась, став фоновым, ноющим гулом, но голова оставалась ясной, пугающе ясной.
Марина положила телефон на клеенчатую скатерть. Экран светился в полумраке, как единственный источник жизни в этом склепе. Она открыла список контактов. Палец завис над именем «Муж». Раньше там стояла фотография, где они, счастливые и загорелые, смеются на пляже в Турции. Сейчас эта картинка казалась кадром из чужого фильма, который она посмотрела много лет назад и забыла сюжет.
— Прощай, Тёма, — тихо сказала она, и её голос прозвучал удивительно твердо.
Она нажала «Изменить». Стерла имя «Муж» и вбила сухое, официальное «Артем Бывший». Затем открыла настройки контакта. Кнопка «Заблокировать» была красной, как сигнал опасности, но для Марины она сейчас светилась цветом спасения.
Нажала. Подтвердила.
Теперь мессенджеры. Везде заблокировать. В социальных сетях она методично удаляла его из друзей, закрывала профили, стирала совместные альбомы. Это было похоже на цифровую уборку, на вынос мусора, который копился годами. Никаких эмоций, никаких слез. Только холодная, механическая работа. Каждое нажатие кнопки было словно перерезание невидимой пуповины, по которой он высасывал из неё силы.
Закончив с соцсетями, Марина открыла приложение доставки еды. Пароль там был общий, карта привязана — его. Она вышла из аккаунта, зарегистрировала новый на свой номер и привязала свою кредитку. Заказала воду, хлеб, сыр, йогурты и обезболивающее. Курьер приедет через сорок минут.
Затем она зашла в приложение онлайн-кинотеатра. Пароль тоже был его, но пользовалась в основном она. «Сменить пароль». Ввела новый. Сложный. Бессмысленный набор букв и цифр, который он никогда не подберет. Система спросила: «Выйти на всех устройствах?». Марина, не колеблясь ни секунды, нажала «Да».
Представила, как он вечером, пьяный, плюхнется на диван, захочет включить сериал под фон, а телевизор попросит авторизацию. Мелочь, булавочный укол, но приятный.
Она отложила телефон. Руки слегка дрожали — не от горя, а от слабости после наркоза. Но внутри, там, где раньше жила любовь, забота, страх обидеть, желание угодить, теперь была стерильная, выжженная пустота. И эта пустота ей нравилась. Она была безопасной. В ней никто не мог сделать ей больно, потому что там больше никого не было.
Марина медленно встала, держась за край стола, и побрела в комнату. Нужно было найти чистое белье. В шкафу, она знала, лежали новые комплекты, которые бабушка берегла «на приданое» или «на смерть». Сейчас они пригодятся для новой жизни.
Она расстелила постель, каждое движение давалось с боем, швы тянуло, но она не останавливалась. Когда подушка в накрахмаленной наволочке легла на диван, Марина выдохнула. Это была её крепость. Её бункер.
В баре Артем заказал еще по одной. Он громко смеялся над пошлым анекдотом бармена, хлопал друзей по плечам и совершенно не подозревал, что в этот самый момент он стал не просто женатым мужчиной, гуляющим с друзьями, а одиноким пьяницей с кредитами, от которого только что, без шума и пыли, отрезали половину его жизни.
Такси плавно затормозило у подъезда, и Артем, чувствуя себя властелином мира, щедро, не глядя, сунул водителю крупную купюру.
— Сдачи не надо, шеф! Сегодня «Спартак» — чемпион, а я — король вечеринки! — гаркнул он, выбираясь из машины. Ноги слегка заплетались, асфальт норовил уйти из-под ботинок, но настроение было таким воздушным, что гравитация казалась лишь досадной помехой.
В кармане приятно вибрировал телефон — в чат с пацанами сыпались мемчики и видео с голами. Артем, напевая под нос фанатскую кричалку, поднялся на лифте. Он уже прокручивал в голове сценарий предстоящего вечера: сейчас он зайдет, Марина, конечно, будет лежать с несчастным лицом, демонстрируя вселенскую скорбь. Он, так и быть, чмокнет её в щеку, скажет, что она преувеличивает, и завалится спать. А завтра купит ей шоколадку, и конфликт будет исчерпан. Женщины любят драму, но еще больше они любят, когда мужик рядом.
Ключ долго не попадал в замочную скважину, царапая металл. Наконец, замок щелкнул, и дверь распахнулась.
— Марин, я дома! — громко объявил он, вваливаясь в прихожую и сбрасывая кроссовки прямо посреди коврика. — Ты спишь, что ли? Свет чего не включила? Экономишь?
Ответом ему была тишина. Не та уютная сонная тишина, когда в квартире просто все спят, а тяжелая, вакуумная пустота. Воздух был стоячим, лишенным привычных запахов ужина или женских духов. Пахло только его собственным перегаром, который в замкнутом пространстве мгновенно заполнил коридор.
Артем нахмурился, щелкнул выключателем. Свет больно резанул по глазам. Он прошел в гостиную. Пусто. Идеально заправленный диван, ни одной лишней складки. На журнальном столике не было ни чашки с недопитым чаем, ни пульта, ни её книги.
— Марин? Ты в ванной? — он дернул ручку санузла. Темно. Пусто.
Хмель начал медленно, неохотно отступать, уступая место липкому, холодному раздражению. Куда она могла деться со швами на животе? К маме уехала? Ну конечно, побежала жаловаться, чтобы теща завтра с утра начала выносить ему мозг.
Артем поплелся на кухню, мучимый жаждой.
— Ну, детский сад, честное слово, — пробормотал он, открывая холодильник.
На полке сиротливо стояла початая банка горчицы и пара яиц. Ни кастрюли с супом, ни котлет, на которые он рассчитывал. Пустота холодильника разозлила его даже больше, чем отсутствие жены.
Он захлопнул дверцу с такой силой, что магнитики посыпались на пол. И тут его взгляд упал на кухонный стол. Посреди пустой столешницы лежал вырванный из блокнота листок в клетку. Рядом лежало обручальное кольцо. Простое, золотое, которое он надел ей на палец пять лет назад.
Артем взял записку. Почерк был ровным, без нажима, без истеричных завитушек.
«Вещи заберешь у консьержа, я оплатила хранение на три дня. Документы на развод придут по почте. Больше в моей жизни места для предателей нет. Не ищи меня. Для тебя меня больше не существует».
Артем перечитал текст дважды. Смысл слов доходил туго, пробиваясь через алкогольный туман.
— Чего? — он нервно хохотнул. — Какой развод? Ты совсем, что ли, двинулась там? Из-за футбола?
Он схватил телефон. Ярость, горячая и бессмысленная, ударила в голову. Сейчас он ей позвонит и объяснит, кто в доме хозяин. Сейчас он ей устроит такой разнос за этот цирк, что она пешком прибежит извиняться.
Он нажал на вызов.
— Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети... — равнодушный голос автоответчика прозвучал как пощечина.
Артем сбросил и набрал снова. Тот же результат. Он открыл один мессенджер. Аватарки нет. Статуса нет. Сообщения — одна серая галочка. Второй — то же самое. «Был(а) давно».
— Ах ты ж сука... — прошипел он, чувствуя, как внутри закипает бешенство пополам с паникой. — Заблокировала? Меня? Мужа?
Он метнулся в спальню, распахнул шкаф. Её полки были девственно чисты. Ни платьев, ни джинсов, ни белья. Исчезли даже плечики. Он побежал в ванную. На стеклянной полке, где обычно теснилась армия баночек, кремов, шампуней и масок, стояла только его пена для бритья и одинокая зубная щетка в стакане.
Исчезло всё. Фен, халат, полотенца. Она не просто ушла. Она вычистила себя из этой квартиры, словно ластиком стерла пять лет жизни. Остались только голые стены и он — пьяный дурак с золотым кольцом в кулаке.
Артем вернулся в гостиную, рухнул на диван и схватил пульт. Ему нужно было заглушить эту тишину, этот звон в ушах. Он включил телевизор, ткнул в иконку онлайн-кинотеатра, чтобы запустить какой-нибудь боевик.
На экране всплыло окно: «Введите логин и пароль».
— Да что за... — он начал вбивать привычный пароль. «Ошибка входа». Попробовал еще раз. «Неверный пароль».
Он швырнул пульт в стену. Пластик с треском разлетелся, батарейки раскатились по ламинату.
— Ты думаешь, это смешно?! — заорал он в пустоту, вскакивая. — Думаешь, напугала? Да кому ты нужна, больная, резаная! Приползешь! Через неделю приползешь, когда жрать нечего станет! Я на тебя ни копейки больше не дам!
Квартира молчала. Эхо его голоса затухло в углах. Никто не вышел, не начал оправдываться, не заплакал. Его крик был выстрелом в холостую.
Артем подошел к окну. Там, внизу, кипела ночная жизнь, ехали машины, шли люди. А здесь, на седьмом этаже, время остановилось. Он посмотрел на кольцо в своей руке. Оно казалось маленьким и холодным. Внезапно до него дошло. Она не уехала к маме. Она не истерит. Она просто сделала то, что написала.
Он вспомнил её голос по телефону: «В этот момент во мне умерла любовь». Тогда он просто отмахнулся, считая это бабской лирикой. Теперь он понял: это был не образ. Это была констатация факта смерти.
Он остался один. С кредитом на машину, с ипотекой, которую платил с её зарплатой пополам, с пустым холодильником и победой «Спартака», которая теперь не стоила ровным счетом ничего.
Артем медленно сполз по стене на пол, сжимая в руке бесполезное кольцо. Злость ушла, оставив после себя лишь горький, тошнотворный страх. Он проиграл. Не матч, а что-то гораздо более важное. И переигровки не будет.
В темноте прихожей мигнула лампочка и погасла окончательно…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ