Ключ повернулся в замке резко, как будто его не просто открывали, а взламывали. Дверь распахнулась, и в квартиру ворвался Максим, неся с собой не просто январский холод, а волну возбуждённой, деловой энергии. Он был весь в движении, в предвкушении, с лицом человека, только что заключившего сделку.
— Ань, привет! Ты не поверишь! — бросил он, не снимая пальто, швырнув портфель на банкетку. Глаза горели.
Я оторвалась от экрана ноутбука, где уже два часа билась над чертежом. Веки были тяжелыми.
— Чему не поверю?
— Собрал, наконец, всех в одном месте! — Он расстегнул пальто, но снимать его не стал, словно был здесь лишь проездом. — Андрей Викторович, его команда, партнёры из Новосибирска. Очень важные люди. Всего человек двадцать, не меньше. Послезавтра, в субботу, будут у нас.
Он произнес это как данность. Как сводку погоды. Не предложение, не просьбу — констатацию факта. Внутри у меня что-то обломилось и замерло.
— Послезавтра? — переспросила я, и мой голос прозвучал странно плоским даже для меня самой. — Максим, у меня в понедельник сдача проекта. Я буквально живу в этой программе.
— Ну и что? — Он искренне не понимал. — Ты же всегда всё успеваешь. Это же не проблема?
«Не проблема». Три слова, которые перечёркивали два дня моей жизни, мой труд, мои дедлайны. Он уже говорил дальше, быстрее, горячо:
— Это не просто пьянка, это шанс всё окончательно согласовать в неформальной обстановке. Такие вещи решаются за столом, понимаешь? Нужно создать атмосферу, показать наш уровень. Домашний уют, гостеприимство и всё такое.
Он подошёл к столу, достал из внутреннего кармана пиджака бумажник. Быстрым, привычным движением отсчитал три хрустящие купюры.
— На, — протянул он деньги, положив их на край стола, рядом с моей чашкой с остывшим чаем. — Три тысячи. Хватит на всё: и на закуски, и на выпивку нормальную. Не экономь особо, но и без заморочек. Ты же у нас волшебница.
Я посмотрела на эти деньги. Три тысячи рублей. На двадцать человек. На «нормальную выпивку» и «без заморочек». В глазах потемнело. Это была не сумма. Это был жест. Жест человека, который один раз зашёл в магазин за хлебом и теперь считает, что знает цены на всё. Это была подачка. Плата за услугу. В этот момент я почувствовала себя не женой, не хозяйкой, не партнёром. Я ощутила себя наёмным работником. Обслуживающим персоналом. Причём тем, кому ещё и переплатили.
Он увидел моё лицо и, видимо, истолковал молчание как согласие. Подошёл, потрепал по плечу.
— Вот и отлично! Я знал, что на тебя можно положиться. Ты же справишься.
Его рука на моём плече была тяжелой. Его уверенность — непробиваемой. Внутри всё закипело. Год за годом. «Купи что-нибудь к ужину». «Приберись, ко мне коллега заедет». «Мама приезжает, встреть, пожалуйста». И это вечное «справишься», словно я лошадь, которую подгоняют, проверяя на прочность. И эти деньги на стол, как будто я ждала именно их, а не его участия, не простого «давай вместе подумаем».
Я медленно подняла голову. Посмотрела ему в глаза. В них не было ни капли сомнения, ни тени понимания. Только предвкушение своего успеха, своего блистательного вечера. Вечера, который устрою я.
Тишина в комнате стала густой, звенящей. Гул от его слов медленно рассеивался, оставляя после себя холодную, пустую ясность.
Я поднялась. Подошла к столу. Кончиками пальцев, которые не дрожали — и это было странно, — я взяла эти три бумажки. Они казались такими невесомыми и бесполезными.
— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно, почти мирно. — Послезавтра. Двадцать человек. Я всё поняла.
Он широко улыбнулся, окончательно сбросил пальто.
— Супер! Я пойду душ приму. Очень продуктивный день сегодня был!
Он зашагал в ванную, насвистывая. Его мир был идеален. В нём были важные встречи, большие сделки и жена-волшебница, превращающая три тысячи рублей в праздник для двадцати персон.
Я стояла, сжимая в пальцах деньги. Внутри не было больше ярости. Был лёд. Была тихая, безошибочная решимость.
Я улыбнулась. Не ему. Себе. Той части себя, которая только что умерла, чтобы дать жизнь чему-то новому, холодному и беспощадному.Я взяла эти три тысячи. Улыбнулась. И приняла решение, которое перевернёт всё.
В ту ночь я не спала. Не потому что переживала или плакала. Нет. Я работала. За окном горели сонные фонари, а я, укутавшись в плед, сидела перед ноутбуком. Но вместо чертежей на экране был чистый лист.
Я открыла все сайты дорогих супермаркетов, которые Максим иногда упоминал с гордостью: «Там закупаем для корпоративов». Вспомнила его рассказы о том, как важно «подать правильный сигнал» через вино и сыр. Я собрала всё это воедино. В моём списке не было ни дешёвой колбасы, ни майонеза в ведре. Были сыры с благородной плесенью, оливки и маслины в отдельных банках, ломтики лосося, креветки, икра минтая для канапе, несколько видов мясной нарезки премиум, свежие овощи не по сезону, дорогие соусы в стекле. К вину я отнеслась с особым цинизмом, выбрав марки, которые Максим однажды назвал «статусными для среднего звена». И конечно, хороший коньяк, водка в гжельской росписи — для пафоса. Для вида.
Я не пыталась сэкономить. Я пыталась представить идеальный, безупречный стол, который ждёт от этой встречи Максим. Стол, достойный его амбиций. Итоговая сумма в корзине онлайн-магазина заставила меня хмыкнуть. Она в несколько раз превышала его «щедрые» три тысячи.
Распечатав список, я аккуратно положила листок рядом с кофемашиной, куда он каждое утро первым делом шёл. Не на его столе в кабинете, не в кармане пальто — а именно там, на его пути. Это был не намёк. Это был отчёт о проделанной работе.
Утром, как и ожидалось, он наткнулся на него, попивая эспрессо.
— Что это? — Он взял листок, пробежался глазами. Брови поползли вверх. — Анек, это что за меню ресторана? Я же сказал — без заморочек!
Я помешивала кашу на плите, не оборачиваясь.
— Это и есть «без заморочек». Чтобы всё было вкусно, красиво и достойно твоих гостей. Это базовый набор.
— Базовый? — он фыркнул, ткнул пальцем в строчку. — Угорь копчёный? Зачем? И сыр с этой плесенью… Он же воняет! И вино за такую цену… Ты с ума сошла?
Я медленно повернулась, оперлась спиной о столешницу. Взяла его чашку, чтобы долить кофе, сделала это неспешно.
— Максим, подумай. Ты ведёшь людей, которые привыкли к определённому уровню. Андрей Викторович, как ты сам говорил, ценит хороший коньяк. Его коллега из Новосибирска, ты упоминал, гурман. Если поставить на стол обычную ветчину и «боржоми», о каком «уровне» и «сигнале» ты говорил? Они же подумают, что у тебя дела идут не так хорошо, раз ты экономишь на угощении.
Я говорила его же языком. Языком сделок, имиджа, статусных вещей. Я видела, как мои слова бьют точно в цель. Его уверенность дала первую трещину. Он снова посмотрел на список, на итоговую цифру, которую я boldly вывела внизу.
— Но это… Это же целое состояние! Мы не банкетный зал, в конце концов!
— Мы — твой дом. И твоя визитная карточка, — парировала я спокойно. — Хочешь произвести впечатление — впечатление должно быть комплексным. Либо делаем хорошо, либо не делаем вообще. Или ты хочешь, чтобы они потом в кулуарах обсуждали твою «скромную» закуску?
Он помрачнел. Молча допил кофе. Поставил чашку со стуком. Эта игра на его самолюбии сработала. Он вынул бумажник, снова отсчитал несколько купюр, уже без той театральной щедрости, а с видом человека, которого слегка обманули на рынке.
— На, бери. Но чтобы всё было идеально. И чтобы хватило. Больше ни копейки.
Он положил деньги поверх моего списка, будто оплачивая счёт.
— Спасибо, — сказала я, не касаясь денег. — Продукты закажу на субботу, с утра, чтобы всё было свежим.
Он кивнул, уже думая о чём-то своём, и отправился собираться. Кризис, казалось, был миновал. Он получил то, что хотел: гарантию «уровня». Но не получил главного — моего сопротивления, моих слёз, моей усталой просьбы о помощи. Он получил тихое, деловое согласие подрядчика. И, кажется, его это вполне устроило.
В пятницу вечером атмосфера в доме была странной. Я спокойно упаковывала ноутбук и документы в сумку, готовясь к завтрашнему рабочему дню в кафе. Он нервно просматривал презентации на телевизоре, изредка поглядывая в мою сторону.
— Ну как, — спросил он наконец, отводя взгляд от экрана. — Всё готово к завтра? Заказала? Ты уверена, что успеешь?
В его голосе сквозило не столько беспокойство обо мне, сколько лёгкая паника за исход своего мероприятия. Я закрыла молнию на сумке, подняла на него глаза. Лицо моё было абсолютно спокойным.
— Абсолютно, — честно ответила я. — Всё под контролем.
Он облегчённо выдохнул, и на его лицо вернулось привычное выражение уверенности. Он поверил. Он поверил, что механизм, который он завёл, работает как часы. Он не спросил, что именно «под контролем». Он даже не подозревал, что контролировать я теперь буду не курицу в духовке, а нечто совсем иное.
Я посмотрела на его уверенную спину, склонившуюся над планшетом, и вновь ощутила тот ледяной комок решимости в груди. Игра в одни ворота, длившаяся годами, завтра должна была закончиться. И первым свистком станет звонок в дверь в десять утра.
Субботнее утро началось неестественно тихо. Я проснулась раньше будильника, пока Максим ещё спал, тяжёлым сном после вчерашних нервов. Встала бесшумно, на цыпочках прошла на кухню. Включила чайник, но не стала готовить завтрак. Вместо этого я надела свой самый старый, удобный спортивный костюм, тот самый, в котором иногда бегала в парк, а чаще просто валялась на диване в выходные. Уложила волосы в простой хвост. На лицо не нанесла ничего, даже увлажняющего крема. Сегодня мне не нужно было быть красивой. Мне нужно было быть функциональной и незаметной.
Я собрала свою рабочую сумку: ноутбук, зарядку, блокнот, пару карандашей. Всё было уложено с особой тщательностью, как у солдата перед долгим походом. Потом села у окна в гостиной и просто смотрела на спящий двор, пила горячий чай и ждала. Ждала звонка.
Он раздался ровно в десять. Резкий, настойчивый, разрывающий утреннюю тишину. Я не двинулась с места. Из спальни послышался сонный стон, затем шарканье тапок. Максим, заспанный, в мятых пижамных штанах, с провалившимися волосами, прошел к двери, бормоча что-то невнятное про курьеров.
— Кому там вообще не спится в такую рань? — проворчал он, щёлкая замком.
Дверь открылась. На пороге стоял не один курьер, а двое. За их спинами в лифте и на площадке я увидела аккуратные стопки картонных коробок.
— Здравствуйте, заказ продуктов, — бодро сказал первый, заглянув в планшет. — Извините, что рано, у нас сегодня плотный график.
— Каких ещё продуктов? — Максим был искренне ошарашен.
— Вам Анна заказывала. Большой заказ. Куда ставить?
Не дожидаясь внятного ответа, парни ловко, привычными движениями начали заносить коробки в прихожую, а затем и на кухню. Они работали быстро, слаженно. Вскоре в центре нашей не самой маленькой кухни выросла гора картонных коробок и пластиковых пакетов с логотипами дорогого супермаркета. Воздух наполнился шелестом упаковки и едва уловимым холодком от заморозки.
Максим стоял посреди этого хаоса, словно парализованный. Он смотрел то на исчезающих в лифте курьеров, то на груду продуктов, то на закрывающуюся дверь. Его лицо медленно менялось от сна к растерянности, а от растерянности — к медленному, холодному пониманию.
— Анна! — его голос прозвучал хрипло от невысказанного крика. — Аня, иди сюда! Идём разбирать и готовить! Что это вообще такое?
Я оторвалась от окна, сделала последний глоток чая, спокойно поставила чашку в раковину и вышла в коридор. Я остановилась на пороге кухни, глядя на эту картину: мой муж в пижаме посреди пищевого склада, с лицом, на котором читался ужас перед материальным воплощением его же просьбы.
— Доброе утро, — сказала я нейтрально.
— Какое, к чёрту, доброе! — выпалил он, размахивая рукой в сторону коробок. — Что это? Ты что, с ума сошла? Ты же всё должна была приготовить! Зачем просто свалила всё здесь? Какая работа?!
Он кричал, но в его крике уже сквозила паника. Паника человека, который видит пропасть, но не понимает, как в неё провалился.
Я поправила ремешок сумки на плече, приняла очень деловой, слегка извиняющийся вид.
— Дорогой, у меня сегодня срочная работа. Очень важный клиент. Проект, который я должна сдать сегодня к двум часам дня. Его перенести нельзя. Я же говорила, что у меня дедлайн в понедельник, помнишь?
— Какую работу?! — он почти взревел. — Какой проект?! Ты же знала про сегодня! Ты должна была всё организовать!
Я посмотрела ему прямо в глаза. Мой взгляд был спокоен и пуст. Без злорадства, без вызова. Просто констатация фактов.
— Та работа, что приносит деньги в семью. Как и твоя, — сказала я ровным, тихим голосом. — Ты просил организовать закупки. Я организовала. Всё самое свежее, самое лучшее, как ты и хотел. Списки рецептов я распечатала, они лежат на столе. Всё интуитивно понятно. А готовить… — я сделала маленькую паузу, давая словам набрать вес, — ты же справишься.
Последнюю фразу я произнесла точно с его интонацией. Ту самую, слышанную мной сотни раз. Лёгкую, ободряющую, не допускающую сомнений.
На его лице что-то дрогнуло. Словно сквозь гнев и панику пробилось первое жгучее осознание происходящего. Это была не шутка. Не каприз. Это была война. Тихая, без объявления, но война.
— Ты… ты не можешь так! — выкрикнул он, но уже без прежней силы. В его глазах мелькнуло что-то похожее на животный страх. — Люди придут вечером! Двадцать человек!
— Ровно в шесть, как ты и говорил, — кивнула я. — Я постараюсь вернуться к началу. Удачи.
И, не дав ему опомниться, развернулась и пошла к выходу. Сердце колотилось где-то в горле, но шаги были твёрдыми. Я надела кроссовки, взяла сумку.
— Стой! Аня! — его крик донёсся из кухни. Послышался глухой удар, словно что-то тяжёлое и мягкое шлёпнулось об пол. Возможно, это был пакет с замороженными креветками или бутылка оливкового масла.
Я не обернулась. Аккуратно закрыла за собой входную дверь, щёлкнув замком. И только спустившись на два пролёта, прислонилась к холодной стене лифтового холла, задрожав как в лихорадке. В ушах ещё стоял звук его голоса, полного невероятной смеси ярости и беспомощности.
Это был звук начала конца.
Первые несколько минут после хлопка входной двери Максим просто стоял среди коробок, не в силах пошевелиться. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь едва слышным жужжанием холодильника. Он смотрел на этот хаос: картонные коробки, пакеты, из одного из которых тупым розовым углом торчала замороженная рыба. На столе, поверх его вчерашних презентаций, лежали несколько листов, распечатанных чётким шрифтом. «Салат с креветками и авокадо», «Канапе с лососем и сырным кремом», «Фаршированные грибы»…
Он схватил листы. Инструкции были подробными. «Лук мелко нарезать, обжарить до золотистого цвета». «Креветки очистить, удалить кишечную вену». «Авокадо разрезать, вынуть косточку, мякоть сбрызнуть лимонным соком». Каждое слово казалось насмешкой. Кишечная вена. Сбрызнуть. У него свело живот от бессилия.
Гнев, густой и ядрёный, подкатил к горлу. Он швырнул листы на пол, пнул ближайшую коробку. Из неё выкатилась банка с каперсами и разбилась о ножку стула, рассыпав по линолеуму мелкие зелёные шарики и резкий уксусный запах. Этот запах, едкий и чужеродный, окончательно вывел его из ступора. Времени не было. Никакого.
Он рванул пакет с куриными грудками. Они были сырые, холодные, кожистые. Надо было их… что? Замариновать? Пожарить? В рецепте значилось «запечь со специями». Он включил духовку наугад, крутанув регулятор. Потом бросился к ящику с ножами. Вытащил первый попавшийся, огромный тесачок для мяса, и начал молотить им по грудке, пытаясь сделать «надрезы для маринада». Кусок скользкого мяса съехал на пол.
Пот лился ручьём. Пижама прилипла к спине. Он нашёл сковороду, сунул в неё курицу, засыпал сверху каким-то порошком из пакетика с надписью «Карри», и поставил на конфорку. Масла не добавил. Через пять минут в кухню повалил едкий сизый дым. Он выругался, сдернув сковороду, и обжёг ладонь о раскалённую ручку.
— Чёрт! Всё к чёрту!
Он сунул руку под струю ледяной воды, глядя на почерневшие куски мяса. В груди поднималась паника, липкая и тошная. Он выхватил телефон, стал лихорадочно искать в памяти номер Сергея, того самого, кто должен был приехать с новосибирскими. Палец дрожал.
— Сергей, слушай, тут небольшая накладка, — голос его срывался, пытаясь звучать бодро. — Может, перенесём на другую субботу? Или в ресторан сходим, я устрою!
— Что? Макс, ты чего? Мы уже всё согласовали, люди в пути, некоторые с утра выехали! Андрей Викторович от других планов отказался. Ресторан — не то. Ты же сам говорил — домашняя обстановка, уют. Не подводи.
Щёлчок в трубке прозвучал как приговор. Максим опустился на стул, уставившись в задымлённое пространство кухни. До прихода гостей оставалось семь часов. Семь часов ада.
Следующей была луковица. Он взял её в руку, твёрдую и скользкую. Вспомнил строчку «мелко нарезать». Ударил ножом. Луковица развалилась пополам. Едкий сок брызнул ему прямо в глаза. Боль была резкой, неожиданной. Он зажмурился, из глаз потекли слёзы — не эмоциональные, а физиологические, жгучие. Он стоял, упёршись руками в столешницу, и плакал над разделочной доской, смотря сквозь мутную пелену на свою жалкую, одинокую войну. В этот момент он плакал не только от лука. Он плакал от беспомощности, от унижения, от осознания полного провала в самом простом, казалось бы, деле. Он, умеющий считать миллионные бюджеты, не мог справиться с луковицей.
Именно в этот момент, сквозь шум в ушах и собственные всхлипы, он услышал настойчивый звонок в дверь. Не курьеры — те звонили один раз. Это был чей-то палец, застывший на кнопке.
Максим, вытирая лицо мокрым от слёз и пота рукавом пижамы, побрёл открывать. В глазах ещё стояла мутная пелена.
На пороге, с выражением сладкого участия на круглом лице, стояла Ольга, соседка с нижнего этажа. В руках у неё была тарелка, накрытая салфеткой.
— Максим, милый! Что у вас тут происходит? Запах на всю лестничную клетку — гари, лука… Я думала, пожар! Всё в порядке?
Он хотел захлопнуть дверь. Хотел крикнуть, чтобы она убиралась к чёрту. Но сил не было. Он просто стоял, безмолвный, в своей засаленной, пропахшей дымом пижаме, с красными, опухшими глазами.
Ольга, не дожидаясь приглашения, шагнула в прихожую, её опытный взгляд мгновенно оценил ситуацию: гору коробок на кухне, разбитую банку, дым, чадящую сковороду в раковине. Её брови поползли к затылку.
— Батюшки-светы… Да вы готовите что ли? Сами?
— Аня… работа, — хрипло выдавил Максим, чувствуя, как жгучий стыд приливает к щекам.
— Работа… — протянула Ольга, ставя свою тарелку на тумбочку. В её голосе прозвучало не сочувствие, а сладкое, ядовитое понимание. — Ну, ясно, ясно… Дело житейское. Давайте-ка я вам помогу, а то вы тут совсем замучились, бедный ты мой.
Она решительно прошла на кухню, с видом полководца, взявшего на себя командование разбитой армией. Натянула резиновые перчатки, будто принесённые с собой невидимо, и принялась выгребать из раковины подгорелую курицу.
Максим стоял в дверях кухни, наблюдая, как эта женщина хозяйски роется в его холодильнике, перекладывает продукты. Её присутствие не облегчало, а усугубляло унижение. Она была свидетелем. Свидетельством его краха.
— Ну что ж ты, Максим, — заговорила она, моя посуду с таким скрежетом, будто смывала с него саму грязь провала. — Сам взялся за такое… Ну кому это в голову придёт мужчине, как ты, на кухне возиться? — Она вздохнула, полный драматизма, театральный вздох. Потом обернулась, и в её глазах блеснуло нечто, от чего у Максима похолодело внутри. Это была не жалость. Это было презрительное сожаление. — Бедный ты мой, — повторила она, вытирая руки. И добавила тише, но так, что каждое слово врезалось, как нож: — Ну что ж ты за женщину в дом принёс-то? Совсем рук не приложить, когда мужу помощь нужна?
Она произнесла это как откровение. Как будто не она только что увидела его беспомощность, а он воочию убедился в чёрствости и несостоятельности своей жены. Эти слова, ядовитые и несправедливые, упали на благодатную почву его ярости и отчаяния. Они дали ему простое, чёрно-белое объяснение происходящего. Не он виноват. Не его пренебрежение. Не его слепота. Виновата она. Та, что «не приложила руки». Женщина, которую он «принёс в дом».
В его сжатой груди что-то щёлкнуло. Паника и беспомощность стали кристаллизоваться в новый, куда более страшный гнев. Гнев, направленный уже не на ситуацию, а на конкретного человека. На Анну. Ольга, продолжая возиться у плиты, даже не подозревала, какое семя только что посеяла. Она лишь думала, что помогает. А на самом деле — подливала масла в готовый вспыхнуть пожар.
К семи вечера кухня походила на поле боя после артобстрела. Зато в гостиной, при мягком свете торшера и свечей, стол выглядел… приемлемо. Нет, не идеально, но сносно. Этому помогла Ольга, которая, покровительственно вздыхая, нарезала сыры и колбасы, открыла консервы, расставила тарелки. Всё горячее, что требовало умения, было заменено на покупное: пирожки из соседской пекарни, кура-гриль из супермаркета, несколько салатов в пластиковых контейнерах, которые Максим в панике сбегал купить, пока Ольга «держала фронт». Вино и коньяк красовались в центре, как и задумывалось, придавая всему мероприятию налёт планируемой роскоши.
Сам Максим, переодетый в дорогую, идеально отглаженную рубашку и брюки, был бледен. Под глазами залегли тёмные тени, руки слегка дрожали. Он вымученно улыбался, встречая гостей. Каждое новое рукопожатие, каждый приветственный взгляд казались ему уколом. Он видел, как некоторые из прибывающих — особенно жёны — бегло, но оценивающе оглядывали квартиру, стол, его самого.
Анна появилась, как только начали собираться все. Она вошла из спальни, и в воздухе будто что-то сдвинулось. На ней было простое тёмно-синее платье, подчёркивающее стройность, волосы были убраны в гладкий узел, на лице — лёгкий, почти незаметный макияж. Она выглядела свежо, спокойно и… отстранённо. Как дорогая фарфоровая статуэтка, которую вынесли для украшения зала.
— О, вот и хозяйка! — радостно воскликнул Сергей, друг Максима, уже разливавший коньяк. — Анечка, привет! Ну где ж ты пропадала? Все думали, ты нам такой пир горой организовала!
Анна мягко улыбнулась, кивнула.
— Здравствуйте, Сергей. Простите, задержалась на работе. Вы как, уже пробовали? Максим сегодня сам всё организовал.
Её тон был ровным, вежливым, но в нём не было ни капли тепла или вовлечённости. Она скользнула между гостями, поправляя салфетницу, передвигая вазочку с оливками, но её движения были механическими. Она была здесь, но её здесь не было.
Гости расселись. Сначала говорили о делах, о дороге, о погоде. Потом, подкрепившись и выпив, стали обращать внимание на стол.
— А пирожки-то отменные! — сказал один из коллег Максима, Андрей, толстый и весёлый. — Домашние, что ли?
— Из пекарни «У Люды», — буркнул Максим, наливая себе ещё коньяку. Рука дрогнула, и он пролил несколько капель на скатерть.
— Ну всё равно вкусно! — подхватила жена Андрея, Лена, пытаясь сгладить неловкость. — А салат с креветками… необычно. Сам делал, Макс?
Максим лишь кивнул, глядя в свою тарелку. Этот салат был единственным, что он попытался сделать по инструкции. Получилась пресная, водянистая масса, где креветки пахли йодом, а авокадо потемнело.
— Да он у нас, оказывается, мастер на все руки! — громко, с подхалимским смешком сказал Сергей, хлопая Максима по плечу. — Я и не знал, что ты и стряпать умеешь! Нашим бы жёнам поучиться у тебя разгружаться иногда, а?
Лёгкий, неловкий смех пробежал по столу. Жёны коллег — Лена, другая женщина, Ирина — потупили взгляды. Их улыбки стали напряжёнными. Анна, сидевшая напротив Максима, лишь подняла бровь, отрезая крошечный кусочек сыра.
— Ну что ты, Сергей, — сказала Ирина, пытаясь шутить. — Мы и так разгружаемся — пока вы на работе, мы тут тоже не покладая рук.
— Правильно! — поддержала её Лена. — Просто Максим, видно, талант скрывал. Молодец, что взял инициативу в свои руки.
Каждая такая фраза была для Максима иглой. «Мастер на все руки». «Инициатива». Он чувствовал себя обнажённым. Его попытка, его унизительный провал, его паника — всё это превращалось в шутку, в повод для дешёвых комплиментов. Его реальный ад они называли «инициативой». А она, виновница всего, сидела напротив, холодная и прекрасная, и резала сыр.
И тут заговорила Ольга. Она, разумеется, осталась — «помогать подавать». Она сидела с краю, на кухонном табурете, принесённом в гостиную, и наблюдала за всем с видом заслуженной союзницы.
— А я вот что скажу, — начала она сладким, задушевным тоном, привлекающим внимание. Все притихли. — Редко сейчас таких мужчин встретишь. Сам вкалывает, дом — полная чаша, а ещё и на кухне не побрезговал встать, когда потребовалось. Вот это я понимаю — ответственность. Хозяйственность. — Она сделала многозначительную паузу, обвела взглядом стол. — Не то, что некоторые… знаете, на диване лежать да ногти красить. А тут — настоящая поддержка. Я сегодня аж прослезилась, глядя, как Максим старается.
В комнате повисла тяжёлая, неловкая тишина. Все понимали, о ком она. Взгляды украдкой скользнули к Анне. Та не двигалась, только пальцы её чуть заметно сжали ручку ножа.
Максим почувствовал, как по его спине пробежала ледяная волна. Эти слова Ольги, которые утром дали ему ложное оправдание, сейчас, при всех, звучали как публичная пощёчина. Анне. И ему. Они выставляли его жалким, брошенным героем, а её — бездушной куклой. И это была ложь. Гнусная, упрощающая всё до идиотизма ложь. Но она висела в воздухе, и все её слышали.
Кто-то из гостей кашлянул. Сергей поспешно налил всем вина.
— Ну что ж, давайте выпьем! За хозяев! За гостеприимных хозяев! За Максима и Анну!
Гости подняли бокалы, забормотали что-то сбивчивое, радостное, стараясь перекрыть неловкость. Зазвенело стекло. Максим машинально потянулся за своим бокалом. Его взгляд встретился с взглядом Анны через стол. В её глазах он не увидел ни злорадства, ни боли. Он увидел пустоту. Такую же глубокую и холодную, какую чувствовал сейчас в себе.
И это стало последней каплей. Тишина после тоста ещё не успела рассеяться, когда раздался резкий, сухой стук хрусталя о дерево.
Все вздрогнули. Максим поставил свой недопитый бокал на стол с такой силой, что ножка могла треснуть. Он поднял голову. Лицо его было искажено не гневом, а какой-то страшной, надрывной усталостью и болью.
— Хозяйка, — произнёс он хрипло, сипло, словно эти слова рвали ему горло, — здесь одна.
Он сделал паузу, в которой был слышен только треск свечи. Все замерли.
— А я… — его голос сорвался, но он продолжил, глядя прямо в пространство перед собой, ни на кого конкретно, — а я просто сегодня… клоун.
И он тихо, беззвучно рассмеялся. Звук этого смеха был страшнее любого крика.
Тишина после его слов была абсолютной, густой, как смола. Она заполнила комнату, придавила всех к креслам и стульям. Даже Ольга замерла с открытым ртом. Только пламя свечей колебалось, отбрасывая дрожащие тени на застывшие лица.
Анна медленно опустила нож, который всё ещё сжимала в руке. Звон металла о фарфор прозвучал нестерпимо громко.
— Максим… — начала она тихо, но её голос, ровный и чёткий, разрезал тишину как лезвие. — Перестань.
— Перестань? — он повторил, и в его голосе впервые за вечер прорвалась настоящая, живая эмоция — горькая, ядовитая ирония. — А что я делаю? Я просто констатирую факт. Ты — хозяйка. Идеальная. А я — клоун, который сегодня прыгал по кухне, ревел от лука и спалил всё, до чего мог дотянуться. Для твоего же праздника. Для нашего общего, как ты говоришь, блага.
— Никто не заставлял тебя прыгать, — сказала Анна. Её слова падали холодными каплями. — Тебя попросили помочь. Ты отказался. Ты предпочёл откупиться тремя тысячами, как будто нанимаешь прислугу. Не я.
— А ты что сделала? Ты устроила саботаж! Ты сбежала! — его голос сорвался на крик. Он встал, опрокидывая стул. — Ты знала, как это для меня важно! И ты просто взяла и бросила всё в самый ответственный момент! Ради какой-то своей работы!
— Ради моей работы, — поправила она, тоже поднимаясь. Они стояли друг напротив друга через стол, уставленный остатками еды. Гости были невидимками, тенями на периферии этого спектакля. — Которая приносит деньги. Которая даёт мне право чувствовать себя человеком, а не приложением к твоему кошельку. Ты когда-нибудь спрашивал, что для меня важно? Нет. Ты приходишь и объявляешь. Как царь.
— Я обеспечиваю эту семью! — он ударил себя в грудь кулаком. — Я ношусь как белка в колесе, чтобы здесь были эти стены, эта мебель, эта твоя жизнь! А ты? Ты сидишь дома, в тепле, рисуешь свои картинки, и не можешь даже нормально мужа поддержать!
В комнате кто-то резко вдохнул. Лена, жена Андрея, опустила глаза, её лицо покраснело. Она тоже «сидела дома».
— В тепле, — повторила Анна, и в её голосе впервые появилась трещина, тонкая, как паутинка. — Ты назвал это теплом? Эти стены, которые для тебя просто фон? Эта мебель, которую ты не замечаешь? Эта жизнь, в которой я должна угадывать твои желания, стирать твои рубашки, готовить твои ужины и при этом ещё благодарить за то, что ты меня «обеспечиваешь»? Спасибо, конечно. Но мне не нужен содержатель, Максим. Мне нужен был муж. Союзник.
— А я что, по-твоему, не муж? — он заходил по кругу, не в силах стоять на месте. Его ярость искала выход. — Я что, не стараюсь? Я пашу как вол! Чтобы мы ни в чём не нуждались!
— Ты стараешься для своей карьеры! Для своего самолюбия! — её голос тоже повысился, холодная броня начала давать трещины, и из-под неё пробивалось старое, застарелое отчаяние. — Ты принёс домой свои амбиции, свой статус, свою жажду доказать всем, что ты лучший. И меня назначил ответственной за твой тыл. За твой комфорт. За твой имидж успешного человека с идеальной жизнью. И эти три тысячи… — она задохнулась, на секунду закрыв глаза, — эти три тысячи были просто последней каплей. Плата. Как будто я наёмная работница. Как будто всё, что я делаю годами, стоит этих бумажек.
— Я же дал больше! Сколько ты там вытребовала в итоге? — кричал он, не слыша сути, слыша только упрёк в скупости.
— Не в деньгах дело! — наконец выкрикнула она, и её голос звенел от слёз, которые ещё не потекли. — Не в них! А в том, что ты даже не подумал! Не спросил: «Аня, как ты? Справишься? Может, помочь? Может, давай вместе?» Нет. Ты бросил деньги и пошёл заниматься важными делами. А мои дела, моё время, моя усталость — это для тебя не в счёт. Это само собой разумеется. Я для тебя что? Удобная функция? Функция «жена», которая всегда на подхвате?
Он остановился, сжав кулаки. Его лицо исказила гримаса боли и непонимания.
— А что я для тебя? Я сегодня, на этой проклятой кухне, я… я чувствовал себя полным ничтожеством! Я ничего не мог сделать! Я не знал, с какой стороны подойти! А ты… ты знала. Ты знала, что я не справлюсь. И ты специально всё так подстроила! Чтобы унизить меня! Чтобы доказать свою правоту!
— Я ничего не подстраивала, — сказала она устало, и весь пыл внезапно выдохся из её голоса, оставив лишь горький осадок. — Я просто перестала подстраиваться под тебя. В первый раз за много лет. И весь твой мир, Максим, который держался на моих подпорках, просто рухнул от одного моего шага в сторону.
Она обвела взглядом комнату, полную остолбеневших людей. Увидела испуг, неловкость, любопытство в их глазах.
— Простите, — тихо сказала она гостям, но обращалась не к ним, а словно констатируя факт. — Наше шоу окончено. Праздник не удался. Вы можете остаться, если хотите. Но я… я больше не могу.
Она развернулась и пошла из гостиной в спальню. Её шаги были тихими, но твёрдыми. Она не хлопнула дверью, просто закрыла её. Щёлкнул замок.
Максим стоял посреди опустевшего, как ему вдруг показалось, пространства. Он смотрел на лица гостей. Сергей отводил взгляд. Андрей ковырял вилкой остатки салата. Лена и Ирина перешёптывались, их лица были полны жалости — и к нему, и к ней, и к себе самим. Ольга выглядела одновременно и напуганной, и довольной — она-то была в эпицентре настоящей драмы.
Тишина снова навалилась, но теперь она была другого свойства — тяжёлая, постыдная, неловкая. Было слышно, как где-то за окном проехала машина. Как капает вода из крана на кухне.
Первым зашевелился Сергей. Он откашлялся.
— Ну, Макс… нам, пожалуй, пора. Дела, знаешь ли…
Один за другим, бормоча что-то невнятное, сжавшись от неловкости, гости стали подниматься, благодарить «за прекрасный вечер», спешно собираться к выходу. Никто не смотрел Максиму в глаза. Они уходили, унося с собой кусочки этого скандала, которые завтра станут пищей для пересудов.
Через десять минут квартира опустела. В дверь за последним гостем захлопнулась. В гостиной, залитой дрожащим светом догорающих свечей, среди немытой посуды, объедков и пустых бутылок, остались двое чужих людей. Разделенные тонкой створкой двери и годами непроговоренных обид.
Утро пришло серое и безразличное, пробиваясь сквозь плотные гардины. Максим не спал. Он провёл ночь в кресле в гостиной, уставившись в потолок, в котором теперь видел не банальную штукатурку, а карту своих провалов. Гости разошлись быстро и тихо, как призраки. Он даже не пытался убирать. Горы грязной посуды, пустые бутылки, смятые салфетки — всё это осталось лежать, как материальное доказательство краха.
Он услышал, как щёлкнул замок в спальне. Сердце ёкнуло, замерло. Шаги Анны были неслышными, но он почувствовал её движение по коридору. Она прошла мимо гостиной, не заглядывая, прямо на кухню. Послышался звук включаемого чайника.
Максим встал. Суставы ныли от неудобной позы. Он медленно побрёл на кухню, останавливаясь в дверном проёме.
Анна стояла у окна, спиной к нему, в том же самом старом халате. Она смотрела во двор. На столе не было завтрака. Чайник шипел, набирая температуру.
Он хотел что-то сказать. Извиниться? Обвинить снова? Слова застревали в горле комом, без формы и смысла. Он просто стоял, наблюдая, как её плечи поднимаются и опускаются в ровном, слишком ровном дыхании.
Она первая нарушила тишину, не оборачиваясь.
— Чай будешь?
Голос был ровным, безжизненным, как у робота-автоответчика.
— Да… — выдохнул он. — Спасибо.
Она кивнула, достала две чашки. Движения её были экономными, точными. Ничего лишнего. Она поставила перед ним чашку, затем села напротив, обхватив свою ладонями, будто пытаясь согреть руки. Между ними на столе лежала забытая вчерашняя упаковка от сыра.
Молчание снова натянулось, но теперь оно было другого свойства — не взрывоопасное, а иссушающее. Они пили чай, избегая взглядов. Звук глотания казался неприлично громким.
— Я… — начал Максим и снова замолчал, поставив чашку. — Вчера… на кухне.
Он ждал колкости, насмешки, продолжения войны. Но Анна просто подняла на него глаза. Они были запавшими, с синевой под ними, но ясными.
— Да. Ты был на кухне.
— Я ничего не мог сделать, — произнёс он, и голос его дрогнул не от злости, а от чего-то другого, более страшного. — Совсем. Я резал лук и… и ревел. Не только от него. Мне было так стыдно. И так страшно. Я стоял и думал: как же она это делает каждый день? Как она успевает? Я один раз попробовал и сломался.
Он говорил, глядя в свою чашку, на коричневую жижу чая. Эти слова давались ему тяжелее, чем любые крики. Это было признание не в её правоте, а в собственном бессилии. В собственной слепоте.
Анна слушала, не перебивая. Пальцы её чуть сильнее сжали чашку.
— А я думала, ты просто разозлишься, — сказала она тихо. — Решишь, что я стерва, и всё. А ты… испугался.
— Я почувствовал себя ничтожеством, — признался он. — И я первым делом решил, что это ты виновата. Что ты сделала меня таким. Ольга это только подкрепила.
— Ольга видит то, что хочет видеть, — без эмоций констатировала Анна. — Простые объяснения для сложных вещей. Плохая жена — хороший страдалец-муж. Всё ясно, можно идти сплетничать.
Он кивнул, наконец посмотрев на неё.
— Я говорил ужасные вещи. Про «тепло» и «картинки». Я не это думал. Вернее, думал, но… это не вся правда.
— Какая вся правда, Максим? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучала усталая искренность, без брони. — Что ты на самом деле думаешь? О нашей жизни? Обо мне?
Он долго молчал, собирая мысли.
— Я думаю… что я очень устал. Что я бегу, чтобы не отстать, чтобы всех обогнать, чтобы быть «успешным». И мне казалось, что дом — это место, где я могу просто быть, не думая ни о чём. Где всё само происходит. Где ты… ты есть. Как воздух. Присутствуешь, но не напоминаешь о себе. Это ужасно звучит, я знаю.
— Это звучит правдиво, — сказала она. — Я и стала воздухом. Невидимым, но необходимым. А воздуху не говорят «спасибо». Его просто потребляют.
— Я не хотел тебя потреблять, — прошептал он. — Я просто не видел.
— Да. Не видел. А когда наконец увидел — испугался и рассердился. Как ребёнок, который обнаружил, что мама устала и не может сделать всё, что он хочет.
Они снова помолчали. Чай остывал.
— Что мы будем делать? — спросил он, и в этом вопросе не было прежней начальственной интонации. Это был вопрос потерявшегося человека.
— Я не знаю, — честно ответила Анна. — Я знаю, что не хочу больше быть воздухом. Не хочу получать деньги на стол вместо разговора. Не хочу быть функцией в твоём успешном жизненном проекте.
— А что ты хочешь? — спросил он, и это был, возможно, первый раз за много лет, когда он действительно ждал ответа на этот вопрос, относящийся к ней.
— Я хочу уважения, — сказала она просто. — Не по таблице обязанностей, не по расписанию «кто что делает». А чтобы ты видел во мне человека. Со своими силами, слабостями, своей усталостью и своими мечтами. Чтобы ты спрашивал. Не «что на ужин?», а «как ты?». Чтобы мы были командой, а не начальником и подчинённым.
Он слушал, и на его лице боролись чувства. Боль, стыд, и что-то ещё — робкое, неуверенное понимание.
— Я не умею быть в команде, — признался он горько. — Я умею ставить задачи и контролировать их выполнение.
— Значит, придётся учиться, — сказала Анна. — Если… если ты захочешь. И если я смогу. Я не даю гарантий. Я очень устала, Максим. Во мне мало надежды.
Он кивнул, опустив голову. Потом поднял взгляд.
— А что с… со всем этим? — он махнул рукой в сторону гостиной, где царил хаос.
— С этим? — Она вздохнула. — С этим надо просто разобраться. Никто не умрёт.
Она встала, подошла к раковине, набрала в таз горячей воды, плеснула моющего средства. Пена запенилась пушистой шапкой. Она вынула из кучи первую тарелку, начала мыть.
Максим смотрел на её спину. Потом медленно поднялся. Подошёл к столу, стал собирать пустые бутылки, складывать их в пакет. Потом взял губку и вторую тарелку. Встал рядом с ней у раковины.
Они молча мыли посуду. Вода была очень горячей. Она обжигала руки, смывая остатки вчерашнего пира, следы вина, жир, прилипшие кусочки пищи. Это была не метафора. Это была просто грязная работа. Тяжёлая, неприятная, рутинная.
Он мыл, она ополаскивала и вытирала. Их движения сначала были неловкими, они мешали друг другу, сталкивались локтями. Потом появился какой-то неуверенный ритм.
Максим посмотрел на её руки в пене. На тонкие, знакомые до боли пальцы, на обручальное кольцо. Он видел, как по её тыльной стороне ладони скатилась капля воды. Или не воды. Она вытирала тарелку, и её плечи слегка содрогнулись.
Он остановился. Положил свою мокрую руку поверх её руки на краю раковины. Она вздрогнула, но не отдернула.
Они стояли так, глядя на свои соединённые руки, на воду, бегущую из крана. По его щеке тоже скатилась капля. Солёная и горячая.
Впервые за долгие годы их слёзы были общими. Не от ярости, не от обиды. А от страшной, изматывающей правды, которая наконец вышла на свет, и от непонятного будущего, которое начиналось вот с этой немытой тарелки в их общих руках.