— Да не слушай ты её, Ленка, она просто завидует твоему новому цвету, — донесся с кухни звонкий, наполненный жизнью голос Кристины. — Я тебе говорю, этот оттенок «пепельная роза» сейчас самый топ, я сама мастеру записалась на вторник, хочу такой же, только матовый.
Андрей стоял в прихожей, прислонившись лбом к холодной металлической двери. Ключ в замке провернулся с трудом, словно даже механизм сопротивлялся его возвращению в эту квартиру. Двенадцать часов на ногах, разгрузка трех фур с бытовой техникой, потому что грузчики снова запили, а сроки горели — всё это сейчас казалось легкой разминкой по сравнению с тем, что навалилось на него сразу за порогом.
В нос ударил тяжелый, спертый запах. Пахло не домом, не ужином и не уютом. Пахло прокисшим молоком, давно не выносимым мусором и какой-то сладковатой, тошнотворной затхлостью непроветриваемого помещения. Ботинки прилипли к линолеуму, когда он сделал первый шаг. В углу, где обычно стояла обувница, валялся скомканный пакет из супермаркета, из которого вытекло что-то липкое, образовав темную лужу.
Андрей прошел вглубь квартиры, не разуваясь. Сил наклоняться и расшнуровывать тяжелые рабочие ботинки просто не было. Да и смысла в этом он не видел — пол в коридоре был покрыт слоем песка и пыли, который хрустел под подошвой.
— Ну конечно, я ей так и сказала! — продолжала вещать Кристина.
Андрей заглянул на кухню. Жена сидела на подоконнике, поджав под себя ногу в пушистом носке. На ней был растянутый домашний костюм, но волосы были тщательно уложены, а лицо украшал свежий макияж, явно сделанный для селфи или видеозвонка. В одной руке дымилась тонкая сигарета — она курила в форточку, хотя они тысячу раз обсуждали, что в квартире с ребенком курить нельзя, — в другой был зажат смартфон.
Стол представлял собой натюрморт из грязной посуды. Засохшая гречка на краях тарелок выглядела как цемент. Чашки с недопитым чаем покрылись радужной пленкой плесени. На полу валялись огрызки яблок и фантики от конфет. В раковине гора посуды достигла критической высоты и грозила обрушиться при любом неосторожном движении.
Кристина мельком глянула на мужа, но даже не кивнула. Её взгляд скользнул по нему, как по предмету мебели, и вернулся к созерцанию двора за окном. Разговор с Ленкой был явно важнее, чем возвращение супруга.
Андрей молча открыл холодильник. Пустота. Одинокая банка майонеза, начатая пачка сосисок, покрывшихся слизью, и половина лимона, сморщенного, как лицо старика. Ни супа, ни гарнира, ни даже намека на то, что в этом доме кто-то планировал есть. Желудок Андрея сжался в болезненный узел. Он не ел с обеда, рассчитывая на нормальный домашний ужин, на который, как ему казалось, он имел право.
Из комнаты донесся звук, который окончательно переключил тумблер в его голове. Это был не плач, а хриплый, усталый вой. Так плачет ребенок, который уже отчаялся, что к нему подойдут, и кричит просто по инерции, из последних сил.
Андрей захлопнул холодильник так, что магнитики посыпались на пол. Он прошел в гостиную. В полумраке — шторы были задернуты, хотя на улице еще были сумерки — стоял манеж. Его годовалый сын, Мишка, сидел в углу, вцепившись ручонками в сетку. Лицо ребенка было красным, мокрым от слез и соплей. Он был в одной майке, которая задралась до подмышек, и в памперсе, который раздулся до невероятных размеров, отвисая тяжелым грузом между ножек.
— Ты вообще слышишь, что тут происходит? — хрипло спросил Андрей, возвращаясь на кухню.
Кристина на секунду отвела телефон от уха, прикрыв динамик ладонью с длинными, острыми ногтями.
— Андрей, не начинай, а? Я занята, у Ленки драма, её бросил этот её армянин. Дай мне пять минут. Еда в холодильнике, разогрей сам, не безрукий.
— В холодильнике мышь повесилась, Кристина, — Андрей подошел к ней вплотную. От неё пахло дорогими духами и табаком. Этот коктейль запахов в сочетании с вонью грязной квартиры вызывал желание открыть все окна настежь. — Там ничего нет. Сосиски стухли. Ты когда последний раз в магазин ходила?
Она закатила глаза, демонстративно тяжело вздохнула и снова поднесла телефон к уху.
— Лен, перезвоню, тут муж пришел, опять с работы злой, как собака, надо успокоительное дать. Ага, давай.
Она неторопливо нажала отбой, положила телефон на стол — прямо в лужицу пролитого кофе — и посмотрела на Андрея с вызовом.
— Чего ты орешь с порога? Я целый день кручусь как белка в колесе. Ты думаешь, с ребенком сидеть — это курорт? Я даже в туалет сходить спокойно не могу, он постоянно на руках, постоянно требует внимания. Я устала, Андрей. У меня, между прочим, тоже нервная система не железная.
Андрей смотрел на её свежий маникюр, на укладку, на чашку с недопитым латте из кофейни внизу — бумажный стаканчик с логотипом предательски стоял на микроволновке.
— Крутишься? — переспросил он тихо. — Ты называешь это «крутишься»? Я захожу, а тут срач такой, что бомжатник отдыхает. Посуда неделю стоит, воняет кислятиной.
— Я не успела! — взвизгнула Кристина, спрыгивая с подоконника. — У Мишки зубы режутся, он весь день капризничал! Я только его успокоила, села на пять минут с подругой поговорить, чтобы кукухой не поехать от этого «дня сурка», а ты сразу с претензиями!
— Пять минут? — Андрей кивнул в сторону комнаты, откуда продолжал доноситься хриплый плач. — Он там орет так, что голос сорвал. А ты сидишь и обсуждаешь ногти. Ты вообще к нему подходила сегодня?
— Конечно подходила! Что за дурацкие вопросы? Я мать, я лучше знаю, что нужно моему ребенку! Ему нужно, чтобы мама была в ресурсе, а не загнанная лошадь!
Андрей чувствовал, как внутри закипает глухая, черная злость. Не та вспыльчивая ярость, которая проходит через минуту, а тяжелая, свинцовая ненависть к этой лжи. Он работал на износ. Он брал подработки. Он закрывал глаза на то, что дома не идеально чисто. Но сегодня чаша переполнилась.
— Мы договаривались, что ты будешь сидеть в декрете, а я работать! Но я прихожу домой и вижу горы грязной посуды, голодного ребенка в мокром памперсе, а ты весь день болтаешь по телефону с подружками?! Мне не нужна жена-лентяйка, которая использует ребенка как прикрытие для безделья!
— Ах, лентяйка?! — Кристина всплеснула руками, её лицо пошло красными пятнами. — Ты посиди с ним хоть день! Ты сбежишь через час! Ты только и умеешь, что деньги свои считать и меня попрекать куском хлеба! Я тебе не домработница, понял? Я женщина! Я личность!
— Ты паразитка, — отрезал Андрей. — И сейчас я пойду к сыну, потому что его мать слишком занята своей «личностью», чтобы поменять ему штаны.
Он развернулся и вышел из кухни, чувствуя спиной её испепеляющий взгляд. Но Кристина ничего не ответила, только слышно было, как она с остервенением чиркнула зажигалкой, закуривая вторую сигарету подряд. Ей было плевать. Ей было глубоко плевать на его слова, на грязь и на то, что за стеной её сын захлебывается в истерике. И это было страшнее всего.
Андрей вошел в полумрак комнаты, где единственным источником света был уличный фонарь, пробивавшийся сквозь щель в плотных шторах. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным резким запахом аммиака, от которого сразу защипало в носу. Мишка уже не плакал, он просто сидел в углу манежа, привалившись к сетке, и тихо, ритмично всхлипывал, словно маленький сломанный механизм.
— Тише, маленький, тише, папа дома, — прошептал Андрей, перегибаясь через бортик.
Он подхватил сына на руки и едва не выронил его от неожиданности. Памперс был не просто полным — он был раздут до состояния каменного шара, оттягивая вниз худенькое тельце ребенка. Сквозь ткань комбинезончика просочилась влага, липкая и холодная, мгновенно впитавшаяся в рубашку Андрея. Мальчик вздрогнул от прикосновения и снова захныкал, но как-то жалобно, без сил.
Андрей понес его к пеленальному столику, который, как и все в этой квартире, был завален хламом: грязные ватные диски, пустые тюбики, какая-то кружка с недопитым чаем. Смахнув всё это на пол одним движением руки, он положил сына на клеенку.
— Сейчас, Мишутка, сейчас мы это уберем, — приговаривал он, стараясь, чтобы голос не дрожал от ярости. Руки его тряслись, но не от усталости после смены, а от страшной догадки.
Он расстегнул липучки подгузника. Запах ударил в лицо с новой силой, но Андрей даже не поморщился. Он замер, глядя на то, что скрывалось под слоем переполненного абсорбента. Кожа в паху ребенка была не просто красной. Она была пунцовой, воспаленной, местами покрытой мелкими, мокнущими язвочками. Это была не легкая опрелость, которая бывает, если малыш пару часов проходил мокрым. Это был химический ожог от длительного контакта с экскрементами.
Мишка, почувствовав свободу от давящего подгузника, но ощутив прикосновение прохладного воздуха к воспаленной коже, закричал пронзительно и больно.
— Кристина! — заорал Андрей так, что стены, казалось, завибрировали. — Сюда иди! Быстро!
В коридоре послышались шаркающие шаги. Жена появилась в дверях через минуту, с недовольным, брезгливым выражением лица. Сигареты в руке уже не было, но шлейф табачного дыма тянулся за ней хвостом.
— Ну чего ты орешь? Ты ребенка пугаешь, психопат, — процедила она, опираясь плечом о косяк. — Только успокоился ведь.
— Подойди и посмотри, — Андрей отошел в сторону, указывая рукой на ребенка. — Посмотри, что ты наделала.
Кристина лениво подошла, бросила беглый взгляд на пеленальный стол и поморщилась.
— Фу, ну обкакался, эка невидаль. Поменяй и всё. Что ты трагедию устраиваешь на ровном месте?
— Трагедию?! — Андрей схватил её за руку и насильно подтянул ближе к столу, заставляя смотреть. — Ты глаза разуй! У него кожа слезает! Это сколько он в говне сидел? Час? Два? Полдня?
Кристина вырвала руку, потирая запястье. В её глазах мелькнул испуг, но она тут же натянула привычную маску оскорбленной добродетели.
— Не смей меня хватать! Да, может, я не заметила! Я замоталась! Я не робот, чтобы каждые пять минут ему в штаны заглядывать! У меня эмоциональное выгорание, ты понимаешь это слово? Вы-го-ра-ние! Я деградирую в этих четырех стенах, а ты требуешь от меня идеальности!
— Я требую, чтобы у моего сына не гнила кожа заживо! — рявкнул Андрей. Он схватил влажные салфетки, но пачка оказалась пустой. Сухой. Он швырнул её в стену. — Салфеток нет. Присыпки нет. Крема нет. Ты чем занималась весь день, «выгоревшая» ты моя? В Инстаграме сидела?
Андрей схватил ребенка на руки и понес в ванную. Мишка плакал, каждое движение причиняло ему боль. Андрей включил теплую воду, стараясь действовать максимально осторожно, смывая грязь с воспаленного тельца. Кристина приплелась следом, встав в дверях ванной. Ей нужно было оставить последнее слово за собой. Ей нужно было победить в этом споре, даже если факты были против неё.
— Ты просто ищешь повод, чтобы меня унизить, — начала она своим любимым менторским тоном, который переняла у каких-то блогеров-психологов. — Ты обесцениваешь мой труд. Материнство — это самая тяжелая работа в мире. А то, что у него там покраснело... Ну, кожа чувствительная, аллергия может быть на памперсы. Ты об этом не подумал? Конечно нет, тебе лишь бы меня виноватой сделать.
Андрей молчал. Он аккуратно промакивал кожу сына мягким полотенцем. Он видел, как мальчик вздрагивает, как сжимает кулачки. В этот момент Андрей понял страшную вещь: Кристине всё равно. Ей не жалко сына. Ей жалко себя, потому что её оторвали от телефона и заставили оправдываться. Для неё живой, страдающий ребенок был просто досадной помехой, фактором раздражения, побочным эффектом её статуса «замужней женщины с ребенком».
— Аллергия на памперсы? — тихо переспросил он, не оборачиваясь. — Аллергия на лень твою. Где Бепантен?
— Не знаю я, где-то был... Может, закончился, — буркнула она. — Купишь завтра. Помажь детским кремом, вон тюбик валяется.
Андрей нашел полупустой тюбик самого дешевого крема, который завалился за стиральную машинку. Руки его действовали механически, четко, как на работе при сборке сложного узла. Намазать, подуть, надеть чистый памперс (он нашел последнюю штуку в разорванной упаковке под ванной), одеть в чистое.
Он вынес успокоившегося, чистого ребенка из ванной и прошел мимо жены, даже не взглянув на неё. Он чувствовал, как внутри него что-то умерло. Та часть души, которая отвечала за любовь к этой женщине, за попытки её понять, за желание её защищать — эта часть просто сгорела, оставив после себя холодную, серую золу.
— Ты меня игнорируешь? — крикнула Кристина ему в спину, чувствуя, что ситуация выходит из-под её контроля. Игнор пугал её больше криков. — Я с тобой разговариваю! Я требую уважения! Я мать твоего ребенка!
Андрей зашел на кухню, держа сына одной рукой. Другой рукой он открыл приложение банка на телефоне. Баланс позволял. Он быстро набрал номер, который сохранил еще месяц назад, когда впервые заподозрил неладное, но тогда пожалел Кристину и не позвонил.
— Алло, Елена Сергеевна? Это Андрей. Помните, мы говорили насчет няни? Да. Мне нужно срочно. Завтра с утра. Да, на полный день. Цена меня устраивает. Жду вас в восемь. Адрес скину смской.
Он убрал телефон в карман и повернулся к Кристине, которая стояла в проеме кухни с открытым ртом. Её глаза округлились, а спесь моментально слетела, обнажив растерянность.
— Какая няня? Ты что, с ума сошел? Это же сколько денег! — взвизгнула она. — Мы же копим на новую машину! И вообще, зачем нам чужая баба в доме? Я сама справляюсь!
— Ты справилась, — сказал Андрей ледяным голосом. — Результат я видел пять минут назад. Эксперимент окончен. С завтрашнего дня здесь будет профессионал. А с тобой у нас будет отдельный разговор. Утром.
Он отвернулся к ребенку, достал из шкафчика банку смеси — единственное, что было в доме из еды для малыша — и начал готовить ужин. Кристина стояла молча, переваривая услышанное. Она понимала, что привычный сценарий, где она истерит, а он извиняется, дал сбой. И этот сбой был фатальным.
Утро началось не с привычного детского плача, а с запаха крепкого кофе и тишины, которая казалась плотной, почти осязаемой. Андрей не пошел на работу. Он сидел на кухне, полностью одетый, гладко выбритый, с блокнотом и калькулятором перед собой. Часы показывали восемь утра.
Когда Кристина, зевая и шлепая тапками, выползла из спальни, она явно рассчитывала на привычный сценарий: муж уже убежал на смену, оставив ей поле для маневра и возможность придумать очередное оправдание вчерашнему кошмару. Увидев Андрея, она замерла. Её лицо, опухшее после сна, с размазанными остатками вчерашней туши под глазами, выразило сначала испуг, а затем — настороженное недовольство.
— Ты чего дома? — буркнула она, проходя к чайнику и демонстративно не глядя на мужа. — Заболел? Или уволили?
— Взял отгул, — спокойно ответил Андрей, не отрываясь от цифр в блокноте. — Садись. Разговор есть.
— Ой, давай без нотаций с утра, а? У меня голова раскалывается, — Кристина поморщилась, наливая воду. — Мишка спит? Странно, обычно он в шесть вскакивает.
— Мишка сыт, сухой и играет в манеже. Я встал в шесть. Садись, Кристина.
В его голосе было столько металла, что она не решилась спорить. Щелкнув кнопкой чайника, она опустилась на стул напротив, скрестив руки на груди — поза защиты и нападения одновременно.
— Ну? Что еще? Извиняться будешь за то, что вчера истерику закатил?
В этот момент в дверь позвонили. Звук был резким, чужеродным в этой напряженной атмосфере. Андрей встал, не сказав ни слова, и пошел открывать. Кристина вытянула шею, пытаясь разглядеть гостя. В коридоре послышались голоса, шелест бахил, и через минуту в кухню вошла женщина лет пятидесяти — опрятная, с добрым, но строгим лицом, в простом светлом костюме.
— Кристина, познакомься, это Елена Сергеевна, — представил Андрей. — Наша няня. Она приступает прямо сейчас. Елена Сергеевна, ребенок в комнате, смесь на столе, подгузники я купил новые, лежат на комоде. Список того, что нужно делать, я вам скинул.
Няня кивнула, вежливо поздоровалась с ошарашенной Кристиной и бесшумно удалилась в сторону детской. Кристина сидела с открытым ртом, переводя взгляд с дверного проема на мужа.
— Ты... ты серьезно? — прошептала она, и её голос сорвался на визг. — Ты притащил в дом чужую бабу?! Без моего спроса? Ты совсем больной?!
— Я спасаю сына, — отрезал Андрей, снова садясь за стол. Он развернул блокнот к жене. — А теперь смотри сюда. Это математика, Кристина. Самая простая наука, которую ты, видимо, прогуливала.
На листе были аккуратно выписаны суммы.
— Услуги Елены Сергеевны стоят сорок тысяч в месяц. Это профессионал с медицинским образованием, а не девочка с улицы. Плюс расходы на квартиру, еду, памперсы и прочее — это еще шестьдесят минимум. Итого сотка в месяц просто на выживание. Моя зарплата — восемьдесят. С подработками — сто десять, но тогда я живу на работе и сдыхаю к сорока годам.
Кристина смотрела на цифры, но не видела их. В её глазах плескалась ярость от того, что её отодвинули, лишили власти в собственной (как она считала) квартире.
— Мне плевать на твои цифры! Увольняй её немедленно! Я мать, я не позволю чужой тетке трогать моего ребенка!
— Ты позволила ребенку гнить в собственных испражнениях, — тихо, но страшно произнес Андрей. — Твоё право голоса аннулировано вчерашним вечером. Няня остается. Это не обсуждается. Обсуждается другое: твоя роль в этой схеме.
Он постучал ручкой по столу, привлекая её внимание.
— Поскольку ты больше не выполняешь функции по уходу за ребенком, сидеть дома тебе нет смысла. Вариант первый: ты завтра же выходишь на работу. Возвращаешься в свой офис или ищешь что-то новое. Твоя задача — покрывать ровно половину расходов на няню и быт. То есть пятьдесят тысяч в месяц ты кладешь на этот стол. Остальное трать на свои ногти, ресницы и латте.
Кристина нервно рассмеялась. Это был злой, лающий смех.
— Ты с ума сошел? На работу? У меня декрет! Законный! Я три года имею право сидеть! И ты обязан меня содержать! По закону! Ты мужчина или кто?
— Ты права, у тебя есть право на декрет, — кивнул Андрей. — Но у меня нет обязанности содержать тунеядца, который гробит моего сына. Поэтому есть вариант второй. Если ты не хочешь работать и вкладываться в семью, то мы расходимся. Прямо сейчас. Я оплачиваю тебе такси до мамы. Вещи соберешь сама.
Тишина, повисшая на кухне, была тяжелее бетонной плиты. Кристина побледнела. Она вдруг осознала, что это не блеф. Перед ней сидел не тот мягкий, влюбленный Андрей, которым можно было крутить как угодно, давя на чувство вины. Перед ней сидел расчетливый, холодный мужчина, который загнал её в угол.
— Ты выгоняешь мать своего ребенка на улицу? — прошипела она, сузив глаза. — Из-за немытой тарелки?
— Из-за того, что ты паразитируешь, Кристина. Ты не мать, ты название. Ты используешь Мишку как щит, чтобы не работать и жить в свое удовольствие. Ты превратила декрет в бесконечный отпуск за мой счет, где «все включено», а я — обслуживающий персонал. Лавочка закрылась.
Кристина вскочила, опрокинув стул. Лицо её исказилось злобой, красивой маски больше не было.
— Ах ты жлоб! Сквалыга! Да я на тебя лучшие годы потратила! Я фигуру испортила, рожая тебе наследника! А ты мне теперь счета выставляешь? Пополам? Да пошел ты! Я женщина, я создана для любви и уюта, а не для того, чтобы пахать как лошадь наравне с мужиком!
— Уюта здесь нет, — Андрей обвел рукой грязную кухню, которую он так и не стал убирать до конца, оставив как вещдок. — И любви тоже нет. Есть только потребление. Так что ты выбираешь? Работа и паритет или чемодан и мама?
— Я не собираюсь работать! — заорала Кристина, брызгая слюной. — Это унизительно! Ты должен зарабатывать столько, чтобы мне хватало на няню, на домработницу и на отдых! Если ты не тянешь — ты не мужик, ты неудачник! А я найду того, кто потянет!
— Значит, вариант номер два, — Андрей закрыл блокнот. Звук захлопнувшейся обложки прозвучал как выстрел. — Спасибо за честность.
— Ты не посмеешь! — она схватила со стола кружку и с размаху швырнула её в раковину. Осколки разлетелись по всей кухне, один из них царапнул Андрею щеку, но он даже не моргнул. — Это моя квартира тоже! Я никуда не пойду! Я буду здесь жить, а ты будешь платить, потому что никуда ты не денешься от алиментов и от меня!
Андрей медленно поднялся. Он был выше её на голову, и сейчас эта разница казалась огромной.
— Квартира моя, куплена до брака, ты здесь только прописана временно. Алименты на ребенка — без проблем, я буду их платить. Но жить с тобой под одной крышей, кормить тебя и смотреть, как ты деградируешь, я больше не буду. Ты выбрала скандал вместо конструктива. Что ж, твой выбор.
Он вышел из кухни, направляясь в спальню. Кристина бросилась за ним, хватая его за руки, пытаясь остановить, царапая ногтями его рубашку.
— Стой! Ты не имеешь права! Я вызову полицию! Я скажу, что ты меня бьешь! Я заберу Мишку, и ты его больше никогда не увидишь!
Андрей остановился на пороге спальни и посмотрел на неё с такой брезгливостью, словно на ней снова был тот самый грязный памперс.
— Попробуй, — сказал он тихо. — Попробуй забрать его. У няни медицинское заключение о состоянии кожи ребенка на момент её прихода. Фотографии вчерашнего дня у меня в телефоне. Хочешь опеку? Хочешь суд? Давай. Только там ты проиграешь всё. А сейчас — собирай вещи. У тебя час. Потом я вынесу их сам.
Скрежет молнии на большом дорожном чемодане прозвучал в тишине спальни как звук разрываемой ткани самой их семейной жизни. Андрей достал его с антресоли — пыльный, громоздкий, купленный еще для свадебного путешествия в Турцию. Тогда этот чемодан был символом начала, теперь стал контейнером для конца.
Кристина сидела на краю разобранной кровати, вцепившись руками в одеяло. Её истерика перешла в фазу холодного, злого оцепенения. Она наблюдала, как муж открывает шкаф — её святая святых — и начинает методично, охапками, сгребать вещи с полок. Брендовые кофточки, джинсы, платья, которые она покупала, оправдываясь тем, что «жена должна выглядеть достойно», летели в бездонное нутро чемодана бесформенной кучей.
— Не мни! — вдруг взвизгнула она, вскакивая. Рефлекс собственницы сработал быстрее здравого смысла. — Ты что делаешь, животное?! Это шелк! Это стоит как половина твоей зарплаты!
Она бросилась к нему, пытаясь выхватить вешалку с вечерним платьем, которое надевала один раз на корпоратив к мужу, чтобы похвастаться перед его коллегами. Андрей даже не посмотрел на неё. Он просто перехватил её руку, без боли, но жестко отвел в сторону, и швырнул платье поверх джинсов.
— Тебе сейчас должно быть все равно, мятое оно или нет, — холодно произнес он, не прекращая движения. — Главное, чтобы влезло. Утюг у мамы есть, погладишь. Времени у тебя теперь будет вагон.
— Я никуда не поеду! — Кристина попыталась пнуть чемодан, но попала по ноге мужа. Он даже не поморщился, продолжая работать как конвейер по утилизации прошлого. — Ты не имеешь права меня выгонять! Это мой дом! Мой ребенок!
— Твой дом там, где ты платишь по счетам или создаешь уют, — Андрей сгреб с туалетного столика батарею баночек с кремами, духами и лосьонами. Стеклянные флаконы звякнули, ударившись друг о друга в боковом кармане сумки. — Здесь ты гостья, которая засиделась и начала хамить хозяевам. А насчет ребенка... Ты даже не спросила, как он, пока мы тут орем.
Кристина замерла. Её лицо исказилось гримасой ненависти. Она поняла, что привычные манипуляции не работают. Слезы, крики, угрозы — все это отскакивало от Андрея, как горох от стены. Он стал чужим. Пугающе чужим.
— Ты просто нашел другую, да? — выплюнула она, сузив глаза. — Признайся! Эта нянька? Или на работе кто-то? Ты просто хочешь избавиться от меня, чтобы притащить сюда какую-нибудь шлюху! Ты всегда был кобелем, Андрей!
Андрей остановился. В руках он держал её любимую шкатулку с украшениями. Он медленно повернулся к ней. В его глазах была такая усталость и пустота, что Кристина невольно сделала шаг назад.
— Я хочу приходить домой и не видеть срач, — тихо сказал он. — Я хочу, чтобы мой сын был здоров. Я хочу, чтобы меня встречала жена, а не вечно недовольная потребительница с телефоном в руке. Мне не нужна другая баба, Кристина. Мне просто не нужна ты. Ты стала балластом. Тяжелым, дорогим и бесполезным.
Он бросил шкатулку в чемодан и с силой захлопнул крышку. Молния застегнулась с трудом, распираемая ворохом тряпок. Андрей поставил чемодан на колеса и выдвинул ручку.
— Такси у подъезда. Номер серый, 542. У тебя три минуты, чтобы одеться и выйти. Или я вынесу тебя вместе с вещами.
— Ты пожалеешь! — заорала она, хватая с вешалки пальто. Руки её тряслись, она не попадала в рукава. — Ты приползешь ко мне! Ты сдохнешь с этим ребенком один! Ты же ничего не умеешь! Ты взвоешь через неделю и будешь умолять меня вернуться! Но я не вернусь, слышишь?! Я тебе такую жизнь устрою! Я всем расскажу, какой ты тиран и абьюзер!
— Рассказывай, — равнодушно бросил Андрей, выкатывая чемодан в коридор.
В прихожей стояла Елена Сергеевна. Она держала на руках Мишку, прикрывая ему ушки ладонями, чтобы он не слышал криков матери. Малыш смотрел на родителей испуганными глазами, но молчал, чувствуя надежность рук няни.
Кристина вылетела из спальни, на ходу застегивая сапоги. Она увидела сына и на секунду замерла. Это был её последний шанс сыграть сцену, последний козырь.
— Мишенька! — она картинно простерла руки. — Сыночек! Папа выгоняет маму! Папа злой! Иди ко мне!
Ребенок отпрянул, прижавшись щекой к плечу няни. Он не узнал в этой кричащей, растрепанной женщине с перекошенным от злобы лицом источник безопасности. Для него мама была тем, кто сидит спиной и смотрит в телефон, пока он плачет.
Андрей встал между женой и сыном, закрывая их собой.
— Не смей, — сказал он тихо, но так, что у Кристины перехватило дыхание. — Не смей его травмировать напоследок. Уходи. Просто уходи.
Кристина посмотрела на мужа, потом на няню, которая смотрела на неё с нескрываемым осуждением, и поняла, что проиграла. В ней не осталось ничего, кроме злобы и уязвленного самолюбия.
— Да подавитесь вы! — выплюнула она. — Нужна мне эта каторгу с пеленками! Живите сами в этом свинарнике! Я молодая, я красивая, я найду себе мужика, который будет меня на руках носить, а не считать копейки! А ты, — она ткнула пальцем с длинным ногтем в грудь Андрея, — ты еще вспомнишь меня, когда будешь дерьмо за ним выгребать!
Она схватила свою сумочку, рванула дверь и выскочила на лестничную площадку, даже не оглянувшись.
Андрей выкатил тяжелый чемодан следом и поставил его у лифта.
— Чемодан не забудь, «красавица», — сказал он и вернулся в квартиру.
Железная дверь захлопнулась, отрезая истеричные вопли, доносившиеся из подъезда. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине. Окончательно. Бесповоротно.
Андрей прислонился спиной к двери и закрыл глаза. Тишина. В квартире впервые за долгое время была благословенная, чистая тишина, не нарушаемая бубнежом роликов из ТикТока или претензиями.
— Андрей Викторович? — мягкий голос няни вывел его из оцепенения. — Вам чаю сделать? Вы бледный совсем.
Андрей открыл глаза. Он посмотрел на сына, который с любопытством теребил пуговицу на кофте няни. Впервые за два года он почувствовал, что дышать стало легко. Груз, который он тащил на себе, боясь признаться, что тянет мертвые отношения, наконец-то сброшен.
— Нет, Елена Сергеевна, спасибо, — он устало улыбнулся, и эта улыбка, хоть и вымученная, была искренней. — Чаю не надо. Давайте я лучше сына возьму. Мы с ним давно нормально не общались.
Он взял Мишку на руки. Малыш доверчиво обхватил его шею пухлыми ручками и уткнулся носом в плечо. Андрей вдохнул запах детской макушки — теперь он пах чистотой и молоком, а не болезнью и пренебрежением.
— Ну что, мужики, — прошептал он, глядя в окно, где внизу хлопнула дверца такси, увозящего его прошлую жизнь. — Справимся. Теперь точно справимся. Главное, что мусор вынесли.
Он покрепче прижал к себе сына и пошел на кухню, где впервые за долгое время его ждал не скандал, а просто жизнь. Сложная, без мамы, но настоящая…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ