— Вкусно, но коржи суховаты. Пропитки, что ли, пожалела? Или передержала в духовке? — Виталик громко чавкнул, отправляя в рот очередной кусок, на котором сиротливо белел обломок сахарной орхидеи. — Я тебе сколько раз говорил: не жалей сиропа, Ань. Сухомятка же.
Анна стояла в дверном проеме кухни и чувствовала, как пол под ногами становится ватным, ненадежным, словно палуба корабля в шторм. Ей показалось, что она всё ещё спит, и этот кошмар — лишь проекция её дикой усталости. Три часа сна. Всего три часа после восемнадцатичасового марафона у печи. Она проснулась от будильника, чтобы упаковать заказ, а вместо этого смотрела на катастрофу.
Посреди кухонного стола, на вращающейся подставке из закаленного стекла, возвышались руины. Ещё вчера вечером это был идеальный, архитектурно выверенный трехъярусный торт цвета слоновой кости, украшенный каскадом ручной лепки. Сейчас от него остался только истерзанный остов. Верхнего яруса не было вовсе — он был срезан грубо, варварски, будто лопатой. Второй ярус был пробит насквозь: кто-то выковыривал оттуда начинку — дорогое конфи из маракуйи, оставляя развороченные бисквитные стены.
Виталий сидел перед этим побоищем в одних трусах, поджав под себя ногу. Перед ним на столешнице стоял планшет, где мелькали кадры какого-то бесконечного сериала про ментов. Экран отбрасывал синеватые блики на его лицо, перемазанное сливочным крем-чизом. Он выглядел абсолютно, непробиваемо спокойным. В одной руке у него была столовая ложка — огромная, металлическая, которой он черпал десерт прямо из середины торта, как кашу из кастрюли.
— Ты... — голос Анны сорвался, превратившись в хрип. Она схватилась рукой за косяк, чтобы не упасть. В нос ударил густой, приторный запах ванили, смешанный с запахом мужского пота — Виталик не любил принимать душ перед сном. — Виталик, это что?
— А? — он поставил сериал на паузу и лениво повернулся к ней. На его подбородке висела капля ягодного пюре. — Доброе утро, хозяюшка. Да вот, жрать ночью захотелось неимоверно. Полез в холодильник, а там шаром покати, только колбаса эта твоя докторская, которую я терпеть не могу. Смотрю — торт стоит. Ну, думаю, сюрприз мне сделала.
— Сюрприз? — Анна шагнула в кухню. Её взгляд метался от грязной ложки к развороченному бисквиту. — Это заказ, Виталик. Это свадебный заказ. Свадьба через четыре часа. Люди за него заплатили тридцать тысяч рублей.
Муж пожал плечами, не выказывая ни малейшего раскаяния. Он поскреб ложкой по остаткам мастики, сдирая с неё пищевое золото — тончайшие листы, над которыми Анна не дышала пинцетом битых два часа.
— Ну, извини. Ты не подписала. Стоит на столе — значит, еда. Еда в моем доме — значит, для меня. Логично? Логично. И вообще, чего ты кипишуешь? Тут ещё половина осталась. Отрежь аккуратно, замажь кремом, никто и не заметит. Скажешь, дизайн такой. Современный.
Внутри у Анны что-то щелкнуло. Это был звук лопнувшего предохранителя, который годами сдерживал её раздражение. Она смотрела на мужа и видела не спутника жизни, а гигантского, ненасытного вредителя. Саранчу в человеческом обличье, которая только и умеет, что поглощать ресурсы и гадить там, где ест. Она вспомнила, как выбирала стручки мадагаскарской ванили, как темперировала шоколад, ловя нужную температуру до градуса, как у неё тряслись руки, когда она крепила сахарные цветы на тонкую проволоку. И всё это теперь было переработано в калории для этого тела, сидящего перед ней в растянутых трусах.
— Ты не просто съел еду, — прошептала она, подходя к столу вплотную. — Ты уничтожил мою работу.
— Ой, да ладно тебе нагнетать, — Виталик отмахнулся, едва не задев её грязной рукой. — Работу... Подумаешь, коржики ипокла. Не на заводе же смену отстояла. Испечешь новый, делов-то. У тебя этих яиц и муки полные шкафы.
Анна схватила со столешницы тяжелый профессиональный венчик. Пальцы побелели, сжимая холодную сталь рукояти. Ярость, горячая и ослепляющая, ударила в голову, вытесняя страх перед заказчиками, стыд и усталость.
— Ты съел свадебный торт, который я пекла всю ночь на заказ для важных клиентов, потому что тебе «захотелось сладенького под сериал»? Ты подставил меня на деньги и репутацию! Ты прожорливое животное! Вон из моей кухни и из моей жизни, пока я не засунула тебе этот миксер в глотку!
Крик был таким громким, что зазвенели стаканы в сушилке. Виталик даже вздрогнул, едва не выронив ложку. Он впервые за всё утро посмотрел на неё не как на привычный предмет интерьера, который подает еду и стирает носки, а как на источник опасности. Но страх в его глазах тут же сменился глухим, упрямым раздражением.
— Ты рот-то прикрой, — буркнул он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Истеричка. Из-за булки с кремом такой визг подняла. Соседи услышат, дура.
— Булки с кремом? — переспросила Анна. Её голос стал тихим и страшным, звенящим, как натянутая струна. — Это бельгийский шоколад «Callebaut». Это миндальная мука высшего сорта. Это цветы, которые я лепила шесть часов подряд, пока ты храпел!
— Да хоть золото партии! — огрызнулся он. — Я твой муж, а не клиент! Я имею право есть в своем доме то, что хочу! А если тебе твои пироженки важнее мужика, то у тебя проблемы с головой, Ань. Лечиться надо. И вообще, я тебе по факту сказал — сухой бисквит. Могла бы и спасибо сказать за критику, в следующий раз лучше сделаешь.
Он демонстративно отвернулся от неё и снова нажал на кнопку «Play» на планшете, делая звук погромче, чтобы заглушить её присутствие. Он снова потянулся ложкой к тому месту, где раньше был нижний ярус, намереваясь отломить кусок побольше, прямо с кремовым бортиком. Это было движение абсолютного, непробиваемого нахальства.
Анна посмотрела на большую миску, стоявшую рядом с мойкой. В ней оставалось жидкое бисквитное тесто — «брак», который она не успела вылить, так как слишком устала. Желтоватая, липкая масса с комками непромешанной муки. Тяжелая керамическая миска.
— Критика, значит? — тихо произнесла она. — Спасибо, Виталик. Я учту.
Она взяла миску двумя руками. Тяжесть керамики приятно оттянула мышцы. Виталий не видел этого, он был поглощен погоней на экране планшета и предвкушением сладкого вкуса во рту. Анна зашла ему за спину. В это мгновение в ней не было ни жалости, ни сомнений. Только холодный расчет кондитера, который точно знает, сколько граммов нужно добавить, чтобы получить идеальный результат. И сейчас она собиралась добавить последний ингредиент в это ужасное утро.
Желтоватая, тягучая масса, в которой еще плавали неразбитые комочки муки, выплеснулась из керамической миски одним тяжёлым, чавкающим шлепком. Она накрыла голову Виталия, словно медуза, мгновенно залепив ему глаза, уши и рот. Густое тесто медленно потекло по шее, забиваясь за шиворот майки, капая на волосатую грудь и, самое главное, заливая экран любимого планшета.
На секунду в кухне повисла тишина, нарушаемая лишь звуком падения тяжелых капель на линолеум. Виталий замер, растопырив руки, похожий на нелепое пугало, которое обгадили птицы.
— Ты... ты что, бессмертная?! — взревел он, вскакивая со стула. Стул с грохотом отлетел назад и ударился о холодильник. Виталий начал судорожно смахивать липкую жижу с лица, размазывая её ещё сильнее. — Глаза! Глаза щиплет! Ты совсем рехнулась, психопатка?!
— Вкусно? — ледяным тоном спросила Анна. Она не отступила ни на шаг, продолжая сжимать в руке пустую миску, как оружие ближнего боя. — Ты же хотел добавки. Это основа для бисквита «Красный бархат». Наслаждайся. Там сырые яйца, Виталик. Полезно для голоса, чтобы орать громче.
Виталий, отплевываясь, схватил со стола бумажное полотенце и начал яростно тереть лицо. Салфетка мгновенно размокла и превратилась в грязный катышек, прилипший к щеке.
— Я тебе сейчас башку проломлю! — зарычал он, делая выпад в её сторону.
— Только попробуй, — Анна перехватила венчик в другую руку, выставив его острыми прутьями вперед. Её взгляд был таким пустым и сосредоточенным, что Виталий инстинктивно затормозил. Он никогда не видел жену такой. Обычно она плакала, обижалась, уходила в другую комнату, но никогда не смотрела на него, как мясник на тушу. — Стой где стоишь, животное. И слушай меня внимательно, потому что я повторять не буду.
Она сделала шаг к нему, заставив его попятиться к мойке. Тесто продолжало капать с его носа.
— Ты сожрал не просто «булку с кремом», — начала она, чеканя каждое слово. — Ты сожрал тридцать тысяч рублей. Это стоимость заказа. Плюс пять тысяч — неустойка, которую мне придется вернуть людям, если я не найду замену за три часа. Плюс три тысячи — себестоимость продуктов, которые ты сейчас перевариваешь. Итого тридцать восемь тысяч рублей. Это твоя месячная зарплата, Виталик, которую ты проедаешь за две недели.
— Ты что, счётчику включила?! — Виталий наконец смог протереть один глаз и уставился на неё с ненавистью. — Ты мужу счёт выставляешь? Сволочь меркантильная! Да я на тебя в суд подам за нападение!
— Плевать я хотела на твои суды, — перебила его Анна. — У тебя сейчас проблемы посерьезнее. Ты уничтожил мою репутацию. Знаешь, что это такое? Это когда люди советуют меня друг другу. Один проваленный свадебный торт — и сарафанное радио разнесет, что Анна кидает невест в день свадьбы. Это конец карьеры. Ты перечеркнул пять лет моей жизни за пятнадцать минут, пока смотрел своих ментов.
Виталий скосил глаз на стол. Планшет, его драгоценный гаджет, лежал в луже теста. Экран погас, динамик захлебнулся вязкой субстанцией.
— Планшет... — простонал он, забыв про свои глаза. — Ты залила динамик! Это «Samsung»! Аня, ты дура набитая, он стоит больше твоего торта!
— Он стоит ровно столько, сколько ты заслуживаешь, — Анна размахнулась и ударила венчиком по столу, рядом с его рукой. Металл звонко лязгнул о стекло. — Не смей трогать! Не смей спасать свои игрушки, пока я считаю убытки!
— Да пошла ты! — Виталий рванулся к раковине, чтобы смыть тесто. Он открыл кран на полную мощность, и вода с шумом ударила в дно металлической мойки. — Я умоюсь, соберу вещи и свалю к матери! Живи тут сама со своими венчиками, больная!
Анна подскочила к нему и с силой ударила по смесителю, перекрывая воду. Рычаг хрустнул, но вода остановилась.
— Нет, — прошипела она ему в лицо. От неё пахло яростью и сладкой сахарной пудрой. — Ты не будешь мыться. Ты не будешь тратить мою воду, за которую я плачу, чтобы смывать следы своего свинства. Ты пойдешь вон прямо так. В тесте. Липкий, грязный и вонючий. Чтобы каждый, кто встретит тебя в подъезде, видел, кто ты есть на самом деле.
— Ты бредишь, — Виталий попытался оттолкнуть её, но его руки скользили по её плечу из-за теста. — Дай мне умыться, сука! У меня глаза щиплет от разрыхлителя!
— А у меня сердце щиплет от того, что я пять лет жила с паразитом! — заорала она, и этот крик был страшнее любой истерики, потому что в нем не было слез. — Ты думаешь, я не видела? Думаешь, я не замечала, как ты подъедал начинки из холодильника? Как ты воровал шоколад, который я покупала на вес золота? Я молчала. Я думала: «Ну ладно, мужик любит сладкое». Но сегодня ты перешел черту. Ты сожрал чужой праздник, Виталик. Ты вор.
Она схватила со стола полотенце, но не для того, чтобы помочь ему. Она сгребла им остатки крема с разрушенного торта — прямо с крошками бисквита и обломками мастики — и с силой впечатала этот ком ему в грудь, размазывая по майке.
— Хочешь сладкого? — спросила она, тяжело дыша. — На! Жри! Наедайся! Чтобы у тебя этот крем из ушей полез!
Виталий поскользнулся на луже теста, которая натекла с его шорт на пол, и едва не рухнул. Он схватился за край столешницы, опрокинув банку с посыпкой. Разноцветные сахарные шарики с веселым шорохом раскатились по всей кухне, хрустя под ногами.
— Я тебя урою... — прохрипел он, пытаясь восстановить равновесие. Его лицо, наполовину чистое, наполовину залепленное желтой массой, исказилось от злобы. — Я сейчас этот торт тебе на голову надену!
— Попробуй, — Анна схватила со столешницы тяжелую мраморную скалку, лежавшую рядом с раскатанным пластом мастики. — Давай, Виталик. Сделай хоть одно мужское движение. Только учти: я работаю с тестом каждый день. У меня руки сильнее, чем у тебя, офисного планктона. Я тебя раскатаю в лепешку раньше, чем ты до меня дотянешься.
Она подняла скалку. Это была не угроза. Это была констатация факта. Виталий посмотрел на тяжелый камень в её руке, потом на своё отражение в дверце духовки — жалкое, облепленное тестом существо. И впервые за это утро в его глазах промелькнуло понимание: она не шутит. Игры в «семейную ссору» закончились. Началась война на уничтожение.
Виталий попятился. Он не был трусом, по крайней мере, он сам так о себе думал, но в глазах Анны сейчас горел тот особый, холодный огонь, который обычно предшествует выпуску криминальных новостей. В её руке мраморная скалка казалась не кухонной утварью, а средневековой булавой.
— Я сейчас соберусь, — буркнул он, стараясь сохранить остатки достоинства, хотя с куском теста, медленно сползающим с уха на плечо, это было практически невозможно. — Но имей в виду, Аня, это конец. Ты неадекватная. Я давно подозревал, что твои тортики тебе мозги разъели.
Он попытался прошмыгнуть мимо неё в коридор, к спальне.
— Стоять! — рявкнула Анна так, что он снова вздрогнул. — Куда намылился? В спальню? На чистые простыни? В таком виде?
Она преградила ему путь, выставив скалку как шлагбаум.
— Мне нужно переодеться! — взвизгнул Виталий, теряя терпение. — Я не пойду на улицу в трусах и тесте! Дай пройти, дура!
— Ты никуда не пройдешь, пока мы не сведем дебет с кредитом, — Анна достала из кармана фартука телефон. Её пальцы, испачканные в муке, быстро бегали по экрану. — Я сейчас пишу Лене из «Сладкой Жизни». Она единственная, кто может собрать такой заказ за три часа. Если она согласится, это будет стоить двойной тариф за срочность. Плюс курьер.
Она подняла на него глаза, полные ледяного презрения.
— У тебя есть пятнадцать тысяч на карте? Прямо сейчас?
— Ты совсем с дуба рухнула? — Виталий вытаращил глаза. — Откуда у меня пятнадцать косарей в середине месяца? Мы кредит за машину платили!
— Мы платили? — переспросила Анна с ядовитой усмешкой. — «Мы» — это я. Я платила со своих заказов. А твоя зарплата ушла на «нужды семьи», то есть на твои пивные посиделки и новый спиннинг, который ты даже из чехла не доставал.
В этот момент телефон пискнул. Анна бросила быстрый взгляд на экран.
— Лена берет заказ. Слава богу, у неё есть готовые бисквиты. Но она требует предоплату. Семнадцать тысяч с доставкой. Переводи мне. Сейчас же.
— Нет у меня денег! — заорал Виталий, брызгая слюной. — Нет! Что ты ко мне прицепилась? Сама накосячила, оставила еду на столе, сама и плати! Я тут при чем?
— При чем? — Анна шагнула к нему вплотную. — Ты уничтожил мой труд. Ты украл деньги из семейного бюджета. Если у тебя нет денег, Виталик, значит, мы будем расплачиваться натурой.
Она резко развернулась и подошла к полке в коридоре, где лежала его барсетка.
— Эй! Не трогай! — Виталий рванулся к ней, но поскользнулся босой ногой на рассыпанной сахарной посыпке. Ноги разъехались, и он с глухим стуком рухнул на колени, ударившись о кафель. Боль прострелила коленную чашечку, заставив его взвыть.
Анна, не обращая внимания на его вопли, вытряхнула содержимое барсетки на тумбочку. Паспорт, права, ключи от машины, помятая пачка сигарет и наушники.
— Наушники... — она взяла кейс от беспроводных наушников. — Ты их покупал за двенадцать тысяч в прошлом месяце. Говорил, что «для работы нужен качественный звук».
— Положи на место! — Виталий пытался подняться, но пол был скользким от теста и шариков. Он барахтался, как жук, перевернутый на спину, и выглядел при этом жалко и омерзительно. — Это моя вещь! Это личная собственность!
— В этом доме нет твоей личной собственности, Виталик, — холодно отрезала Анна. — Потому что ты в этот дом ничего не принес, кроме своего аппетита и грязных носков. Эти наушники куплены с денег, которые мы откладывали на отпуск. Мой отпуск, который я простояла у плиты.
Она сжала кейс в руке.
— Я продам их Сереге из соседнего подъезда. Он давно спрашивал. За пятерку заберет сразу. Уже минус пять тысяч твоего долга.
— Ты воровка! — Виталий наконец-то смог встать, опираясь рукой о стену, оставив на обоях жирный масляный след от крема. — Ты у меня за всё ответишь! Я полицию вызову! Скажу, что ты меня избила и ограбила!
— Вызывай, — кивнула Анна, открывая приложение банка на телефоне. — Пусть приезжают. Пусть посмотрят на разгромленную кухню, на испорченный заказ. Пусть зафиксируют ущерб. Я с удовольствием напишу заявление о порче имущества и домашнем насилии. Психологическом. Знаешь, как это называется? Абьюз. И экономическое насилие. Ты ведь жрал этот торт, зная, что это моя работа. Ты хотел меня унизить.
— Я хотел жрать! — заорал он в ответ, и в этом крике было столько примитивной, животной злобы, что Анне стало тошно. — Просто жрать! Почему ты всё усложняешь? Почему нельзя просто испечь новый?!
— Потому что я не конвейер! — закричала она в ответ, и голос её наконец дрогнул, но не от слез, а от перенапряжения связок. — Я человек! Я живая! У меня спина отваливается, у меня вены на ногах гудят! А ты... ты просто паразит!
Она метнулась к вешалке, схватила его джинсы и швырнула их ему в лицо. Тяжелая ткань, звякнув пряжкой ремня, хлестнула его по щеке.
— Одевайся! Быстро! Я не выпущу тебя в комнату. Там чисто. Там мой мир. А ты теперь принадлежишь помойке.
Виталий поймал джинсы. Его трясло. От холода, от липкого теста, которое засыхало коркой на коже, стягивая её, и от бессильной ярости. Он понимал, что проигрывает. В её глазах не было привычного страха потерять «мужика». Там была пустота. И эта пустота пугала его больше всего.
— Ты пожалеешь, Анька, — прошипел он, натягивая джинсы прямо на липкие, грязные ноги. Штанины застревали, он дергал их, прыгая на одной ноге, матерясь сквозь зубы. — Ты приползешь ко мне. Скажешь: «Виталик, прости, я погорячилась». А я не прощу. Я найду себе нормальную бабу. Которая борщи варит, а не эти свои финтифлюшки лепит сутками. Которая мужика уважает!
— Уважает? — Анна горько усмехнулась. — За что тебя уважать? За то, что ты умеешь открывать рот и глотать? Ты даже не извинился. Ты ни разу за всё это время не сказал: «Прости, я идиот». Ты только требовал и обвинял.
Она подошла к нему, пока он застегивал ширинку. От него разило кислым запахом сырого теста и потом.
— Ключи от квартиры, — она протянула руку ладонью вверх.
— Чего? — он замер.
— Ключи сюда. Живо. Или я сейчас напишу в домовой чат, что ты сделал. С фотографиями. С подробностями. Весь дом будет знать, что сосед из 45-й квартиры — вор и свинья, который сожрал чужой свадебный торт. Тебе здесь житья не дадут. Баба Валя тебя с лестницы спустит, она замуж внучку выдавала недавно, она поймет боль невесты.
Виталий побледнел. Слава местного дурачка его не прельщала. Он сунул руку в карман джинсов, которые только что надел, и выудил связку ключей.
— Подавись, — он швырнул ключи на пол, в лужу теста. — На, поднимай! Ползай! Это твоё место — на полу, с тряпкой!
Ключи с чавканьем упали в желтую жижу. Анна даже не посмотрела вниз. Она смотрела ему прямо в глаза, и этот взгляд был тяжелее удара.
— Это не моё место, Виталик. Это я просто мусор выношу. А теперь — пошел вон.
— Майку дай! — потребовал он. — И кроссовки! Кроссовки в комнате!
— Кроссовки я тебе сейчас принесу, — сказала она спокойно, слишком спокойно. — А майка... Тебе и так тепло. Тесто греет.
Она развернулась и пошла в спальню. Виталий остался стоять в коридоре, прислушиваясь к звукам. Он слышал, как она открыла шкаф, как что-то упало. Но вместо того, чтобы вернуться с обувью, она появилась в дверях с чем-то большим и черным в руках.
Это был его чемодан. Пустой. Она раскрыла его прямо в коридоре, на грязном полу.
— У тебя есть ровно две минуты, чтобы набить это барахлом, которое висит на вешалке в прихожей, — сказала она, глядя на часы на стене. — Если не успеешь — всё остальное полетит с балкона. Время пошло.
Она снова перехватила скалку поудобнее, всем видом показывая, что отсчет начался. Виталий понял: она не шутит. Ни капли. Этот механизм разрушения уже не остановить.
Виталий метался по узкому коридору, напоминая загнанного в угол, перемазанного дёгтем зверя. Его руки, скользкие от подсыхающего теста, не слушались. Он срывал с вешалки куртки — свою ветровку, зимний пуховик, даже старый плащ — и комком запихивал их в чемодан. Молния заедала, «зажевывая» ткань, и он рычал от бессилия, дергая собачку жирными пальцами.
— Минута, — бесстрастно объявила Анна. Она стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и медленно перекатывала тяжелую мраморную скалку из одной руки в другую. Этот ритмичный стук камня о ладонь действовал на нервы сильнее, чем любой крик.
— Ты тварь, Аня, — бормотал Виталий, пытаясь утрамбовать колено в переполненное нутро чемодана. С его волос на пол упал крупный кусок засохшего бисквита. — Ты просто конченая. Из-за еды... Выгнать мужа из-за еды! Да кому ты расскажешь — засмеют!
— Я расскажу это банку, когда буду закрывать наш общий счет, — ответила она. В её голосе не было ни капли сочувствия, только холодная сталь. — А еще расскажу твоей маме. Отправлю ей фото твоих художеств. Пусть полюбуется, какого «добытчика» она воспитала.
Виталий замер. Угроза рассказать матери подействовала. Он знал, что его мать, женщина строгих правил, никогда не поймет уничтожения чужого труда.
— Не смей впутывать мать! — рявкнул он, поворачиваясь к ней. Его лицо сейчас представляло жуткую маску: корка из муки и яиц стянула кожу, глаза воспалились и покраснели, а рот был перекошен от злобы. — Это между нами!
— Между нами больше ничего нет, кроме этого коридора, — Анна шагнула вперед. — Кроссовки. Надевай.
Она пнула ногой его кроссовки, стоявшие у двери. Виталий попытался всунуть ногу, не развязывая шнурков, — пальцы скользили, узел не поддавался. Он прыгал на одной ноге, теряя равновесие, опираясь грязной рукой о чистые обои, оставляя на них пятерню, словно печать своего позора.
— Помоги мне! — взвизгнул он. — Я не могу развязать! Руки скользят!
— Слизывай, — посоветовала Анна, не шелохнувшись. — Ты же любишь сладенькое. Оближи пальцы и развязывай.
Виталий зарычал, с силой вдавливая пятку в задник обуви, сминая его. Кроссовка наконец-то налезла, хоть и криво. Вторую он надел так же варварски. Он схватил чемодан, который так и не удалось застегнуть до конца — из щели торчал рукав пуховика, словно оторванная конечность.
— Я уйду, — он выпрямился, тяжело дыша. Грудная клетка ходила ходуном под грязной майкой. — Но ты запомни этот момент, Аня. Ты останешься одна. В этой квартире, со своими печами и миксерами. Кому ты нужна? Кондитерша-неудачница. Будешь жрать свои торты в одиночестве, пока диабет не стукнет.
Анна посмотрела на него так, словно видела впервые. Она пыталась вспомнить, за что она любила этого человека. За улыбку? Сейчас она видела только оскал. За надежность? Он разрушил её бизнес за полчаса ради прихоти. Перед ней стоял не муж, а чужой, неприятный, дурно пахнущий субъект, случайно попавший в её жизнь.
— Лучше одной, чем с глистом, — тихо сказала она. — Глисты тоже думают, что организм без них не выживет. Ошибаются.
Она подошла к входной двери и резко повернула замок. Щелчок прозвучал как выстрел. Анна распахнула дверь настежь. На лестничной клетке было тихо, пахло соседским супом и старой краской.
— Вон.
Виталий замешкался. Порог казался ему пропастью. Шагнуть туда — значит признать поражение. Значит оказаться на улице в майке, трусах, джинсах на босу ногу и в корке из теста.
— Аня, давай поговорим... — начал он, внезапно меняя тон на заискивающий. Страх перед реальностью пересилил злость. — Ну, переборщили оба. Ну, бывает. Я отмою кухню. Я займу денег у Сереги, отдам тебе за продукты...
Анна не стала слушать. Она просто подняла скалку на уровень его лица. Мрамор тускло блеснул в свете коридорной лампы.
— Я считаю до одного, Виталик. Один.
Она сделала резкое движение, ткнув его торцом скалки в плечо. Это было больно. Виталий ойкнул, пошатнулся и, споткнувшись о порог, вывалился на лестничную площадку. Чемодан с грохотом покатился за ним, ударив по ногам.
— Ты больная! — заорал он уже с лестницы, чувствуя себя в относительной безопасности. — Психопатка! Я всем расскажу, что ты меня била!
Анна смотрела на него сверху вниз. Он стоял на грязном бетоне, нелепый, липкий, жалкий. Соседская дверь приоткрылась, в щели показалось любопытное лицо бабы Вали. Виталий, заметив это, попытался прикрыться чемоданом, но было поздно.
— Свадебный торт был с маракуйей, Виталик, — сказала Анна громко, чтобы слышали соседи. — Надеюсь, у тебя на неё нет аллергии. Хотя мне уже все равно.
Она взялась за ручку двери. Никакого хлопанья. Никакой драмы. Она закрывала дверь медленно, глядя ему в глаза до последнего момента, пока узкая полоска света не исчезла, отрезая его навсегда.
Замок щелкнул дважды. Анна прислонилась лбом к холодному металлу двери. В квартире повисла тишина. Не звенящая, не тяжелая, а просто тишина. Рабочая.
Анна выдохнула, оттолкнулась от двери и пошла на кухню. Там царил хаос: раздавленные ягоды, лужи теста, осколки сахарных цветов. Это выглядело как поле битвы, но это было её поле битвы.
Она перешагнула через разбитые очки Виталия, которые тот выронил в спешке, и подошла к столу. Телефон мигал уведомлением — перевод от Лены прошел. Деньги на перезаказ были.
Анна взяла со стола тряпку. Руки не дрожали. В голове было ясно и пусто, как в чистом, проветренном цеху. Она смахнула в мусорное ведро остатки разрушенного шедевра вместе с грязной ложкой мужа.
— Ничего, — сказала она вслух пустой кухне. — Мастика высохнет, бисквит испечется.
Она включила духовку на 180 градусов. Тепло начало наполнять помещение, вытесняя запах скандала. Жизнь продолжалась, и в этой новой жизни больше не было места для тех, кому не нравятся её коржи. Анна достала новый мешок муки. У неё было три часа, и она собиралась сделать лучший торт в своей жизни…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ