— Ты тайком переписала нашу дачу, которую мы строили десять лет, на своего племянника, потому что «мальчику нужно жилье»? Ты украла у наших детей наследство ради своего любимчика? — прохрипел муж, глядя на выписку из реестра, которую случайно нашел в почте.
Телефон в руке Андрея казался сейчас раскаленным куском урана, излучающим смертельную дозу радиации. Экран светился предательски ярким, холодным светом, высвечивая сухие, бездушные казенные строчки. Уведомление пришло не в папку «Входящие», а свалилось в спам, куда он залез искать промокод на строительные материалы. «Переход права собственности зарегистрирован». Объект: земельный участок 12 соток, жилой дом 140 квадратных метров, Раменский район. Новый правообладатель: Вячеслав Игоревич К. Дата регистрации: вчера, 14:30.
Ольга стояла у столешницы спиной к мужу, погруженная в свои привычные вечерние хлопоты. Нож ритмично, даже как-то успокаивающе стучал по деревянной доске — тук-тук-тук. Она шинковала огурцы для салата, и этот звук, монотонный, уютный, пахнущий свежестью и ужином, сейчас звучал в ушах Андрея как забивание гвоздей в крышку гроба их брака. Она даже не вздрогнула от его вопроса, лишь слегка повела плечом, словно отгоняя назойливую осеннюю муху.
— Андрей, не начинай, а? — голос её был ровным, чуть усталым, с той специфической интонацией, которой обычно говорят о невымытой чашке или забытом хлебе. — Я же просила тебя не лазить в мой планшет и не синхронизировать почту. У Славика сложная ситуация. Ему двадцать два года, парень молодой, кровь играет, гормоны. Ему девушку привести некуда. Не в коммуналку же к матери её тащить, где сестра с мужем толкаются? А у нас дача девять месяцев в году пустая стоит. Зимой мы там не бываем, весной грязь месим. Чего добру пропадать?
Андрей опустил руку с телефоном, чувствуя, как немеют пальцы. В висках стучала кровь, отдаваясь глухой, тупой болью в затылке. Он смотрел на спину жены, обтянутую домашней футболкой с дурацким принтом, на её привычный, наспех скрученный пучок волос, и не мог сопоставить картинку в голове с реальностью. Это была та самая женщина, с которой он десять лет назад, стоя по колено в жирной, холодной глине, месил бетон для ленточного фундамента? Та самая, которая подавала ему кирпичи, когда у него сводило спину? Та самая, которая знала, что каждый саморез, каждая доска, каждый сантиметр проводки в этом доме — это его жизнь?
— Ты не пустила его пожить, Оля, — сказал Андрей очень тихо. Внутри у него, где-то в районе солнечного сплетения, разрасталась черная, ледяная дыра, затягивающая в себя весь воздух. — Ты не дала ему ключи на выходные. Ты подарила ему дом. Ты оформила дарственную. Я вижу документы. Ты украла у меня десять лет каторжного труда и подарила их этому... этому бесполезному трутню.
Ольга наконец отложила нож. Она вытерла мокрые руки вафельным полотенцем, медленно, с достоинством королевы, повернулась и посмотрела на мужа взглядом, в котором читалось легкое раздражение, смешанное со снисходительностью воспитательницы коррекционной группы детского сада.
— Ну зачем такие громкие, театральные слова? «Украла», «трутень», «каторга»... — она поморщилась, будто от неприятного запаха. — Это мой родной племянник. Родная кровь, Андрей. Сестра звонила, плачет, говорит, Славик депрессирует, ему личное пространство нужно для старта в жизни, для самореализации. А у нас с тобой квартира есть, трехкомнатная, между прочим. Машина есть. Дети наши обуты-одеты, учатся. Тебе жалко, что ли? Мы же семья, мы должны помогать слабым.
— Помогать? — Андрей шагнул к ней. Кухня, просторная и светлая, вдруг показалась ему тесной, душной коробкой, стены которой начали сдвигаться. — Помогать — это дать денег на продукты. Помогать — это оплатить курсы или репетитора. А отдать дом, в который я вложил пять миллионов живых денег и все свое здоровье — это не помощь. Это мародерство. Ты понимаешь, что ты сделала? Ты хоть на секунду задумалась, что это не твое единоличное? Что это — наше?
— Ой, да ладно тебе прибедняться! — Ольга фыркнула, скрестив руки на груди. В её позе появилась агрессивная, непробиваемая уверенность. — «Пять миллионов», скажешь тоже. Там материалы копеечные были, ты сам все время скидки искал, по рынкам мотался. И вообще, если уж на чистоту, участок на меня был записан, мама мне его дарила еще до свадьбы. Имею полное моральное и юридическое право распоряжаться своим имуществом так, как считаю нужным.
— Участок — это был кусок болота, заросший бурьяном в человеческий рост, который стоил триста тысяч в базарный день, — процедил Андрей сквозь зубы, чувствуя, как непроизвольно сжимаются кулаки до белых костяшек. — А дом из профилированного бруса, баню, двухэтажный гараж, скважину с кессоном, забор на ленте, автономный септик — все это строил я. Своими деньгами, которые я зарабатывал на двух работах. Своими руками, сбитыми в кровь. В свои единственные выходные, пока твой Славик по клубам скакал и институты бросал один за другим.
— Ну и что? — Ольга вызывающе вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Ты мужик, ты и должен строить. Функция у тебя такая природная. Не развалился же? Вон какой здоровый лось. Зато теперь племянник человеком себя почувствует. А то ходит неприкаянный, стыдно перед друзьями. Ты бы видел, как он обрадовался, когда я ему документы показала! У мальчика сразу глаза загорелись. Говорит: «Тетя Оля, я там студию звукозаписи сделаю на втором этаже, буду биты писать». Творческая личность, ему развиваться надо, тишина нужна. А тебе лишь бы грядки копать да навоз возить.
Она демонстративно отвернулась, вернулась к столу и снова взялась за нож. Взяла помидор, примерилась и разрезала его пополам. Сок брызнул на доску.
— И вообще, Андрей, тема закрыта. Дело сделано, документы в реестре прошли. Назад не отыграешь, поезд ушел. Так что успокойся, сядь, выпей пива и не порти мне вечер. У меня голова и так болит от твоих вечных претензий и подсчетов копеек.
Стук ножа возобновился. Тук-тук-тук. Равномерно. Безжалостно. Она нарезала его жизнь, его мечты о спокойной старости ломтиками и сбрасывала в стеклянную миску. Андрей смотрел на её профиль и понимал одну страшную, опустошающую вещь: она не просто не жалеет о содеянном. Она искренне, до глубины души считает, что права. В её искаженной системе координат Славик — это высшее, хрупкое существо, которому нужно служить и приносить жертвы, а он, Андрей — просто тягловая лошадь, бездушный ресурс, который построит еще, если ему правильно приказать.
Он медленно, стараясь не делать резких движений, положил телефон на обеденный стол экраном вниз. Черный прямоугольник на белой скатерти выглядел как надгробная плита.
— Ты считаешь, что я просто смирюсь? — спросил он глухо, словно голос его шел из глубокого колодца. — Ты думаешь, я сейчас сяду жрать твой салат и буду радоваться за Славика и его биты?
— А куда ты денешься? — бросила Ольга через плечо, даже не прервав нарезку зелени. — Поорешь, подуешься пару дней и успокоишься. Ты же отходчивый, я тебя двадцать лет знаю. Да и потом, Славик обещал нас приглашать на шашлыки. Иногда. Когда у него гостей не будет и тусовок. Так что будем ездить, как в гости, на все готовое. Даже удобнее — убираться не надо, траву косить не надо, налоги платить не надо. Сплошные плюсы, если подумать головой, а не эмоциями.
Она говорила это абсолютно серьезно. Она действительно видела в ситуации одни плюсы. Андрей почувствовал, как в груди, там, где раньше было живое, бьющееся сердце, начинает разгораться холодное, тяжелое пламя. Это была уже не истерика, не обида. Это было топливо. И его было много.
— В гости? — переспросил Андрей. Это слово повисло в воздухе, словно облако ядовитого газа. — То есть, я должен буду звонить этому сопляку и спрашивать разрешения, чтобы приехать в дом, где я каждый плинтус прикрутил? «Славик, можно дядя Андрей приедет посмотреть на твои биты?» Так, по-твоему?
— Не утрируй, — Ольга раздраженно смахнула нарезанные огурцы в миску. — Славик — родной человек, он никогда не откажет. Просто нужно уважать личные границы. У мальчика теперь своя территория. Ты же хотел, чтобы мы были современной семьей? Вот и будь современным. Хватит цепляться за недвижимость, как крестьянин за клочок земли.
Андрей почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от голода, а от омерзения. Перед ним стояла не просто жадная женщина, а человек, у которого полностью атрофировалась совесть. Она искренне верила, что совершила благое дело. Она чувствовала себя спасительницей, матерью Терезой районного масштаба, пожертвовавшей чужим трудом ради комфорта великовозрастного ребенка.
— Оля, послушай меня внимательно, — Андрей говорил медленно, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри все вибрировало от напряжения. — Славику двадцать два года. Он бросил три института. Твоя сестра купила ему машину в кредит, который до сих пор сама платит, а он эту машину разбил через месяц. Он ни дня не работал. Он — паразит. И ты только что дала ему самый жирный кусок, который у нас был. Ты понимаешь, что он сделает с дачей? Он её не потянет. Там котел надо обслуживать, септик чистить. Он же там все загадит за полгода!
— Не говори так о нем! — взвизгнула Ольга, и маска спокойствия на секунду треснула. — Он ищет себя! У него тонкая душевная организация! Ему в городе тяжело, давление, шум, экология плохая. А на природе он расцветет. И вообще, Славик сказал, что ему там очень нравится аура. Он чувствует там поток энергии.
— Поток энергии... — Андрей закрыл глаза рукой. — Я этот поток энергии проводил от столба за двести тысяч рублей. Я траншею копал под дождем, пока у меня спину не переклинило. Я на море не был пять лет, Оля! Мы с тобой пять лет никуда не ездили, потому что «надо крышу перекрыть», «надо утеплить веранду». Я ходил в одних джинсах три года, чтобы купить нормальную сантехнику. А теперь там будет «искать себя» Славик?
Ольга вытерла руки о фартук и уперла их в бока. Теперь она пошла в наступление. Лучшая защита — это нападение, и она знала это правило безупречно.
— Ой, ну началось! Опять ты свою шарманку завел! «Я страдал, я работал, я недоедал». Да кто тебя заставлял-то? Тебе самому в кайф было! — она выпалила это с такой злостью, будто обвиняла его в тайном пороке. — Ты же там пропадал все выходные, ковырялся, стучал молотком. Тебе это нравилось! Это было твое хобби! Мужикам полезно физически работать, чтобы пузо не росло. Считай, что это был твой фитнес. Что ты теперь мне счет выставляешь?
— Фитнес? — Андрей посмотрел на свои руки. На ладонях были старые мозоли, въевшаяся, несмываемая строительная пыль в линиях кожи. — То есть, постройка дома для семьи — это теперь мое личное развлечение? А то, что мы планировали там старость встречать? То, что мы хотели внуков туда возить?
— До старости еще дожить надо! — отрезала Ольга. — А Славику жить надо сейчас. У него сейчас самый расцвет, ему нужно девушку привести, семью создавать. А куда ему вести? К матери в двушку? У нас с тобой, слава богу, трешка в центре. Детям нашим есть где жить. А Славик — сирота при живом отце, тот алкаш даже алименты не платил. Кто ему поможет, если не я? Я его крестная, между прочим! Я перед богом за него отвечаю!
— А перед нашими детьми ты не отвечаешь? — тихо спросил Андрей. — Это их наследство. Это их капитал.
— Наши дети пробьются! — махнула рукой Ольга. — У них гены хорошие, твои, пробивные. А Славик... он другой, он мягкий, ему поддержка нужна. Не будь жлобом, Андрей! Тебе что, жалко для родственника? У тебя руки золотые, ты здоровый лось, тебе всего сорок пять. Заработаешь еще! Построишь новую дачу, еще лучше прежней. Земли в России много. Купим участок подешевле, начнешь потихоньку. Тебе даже полезно будет, цель новая появится, а то закис совсем на диване.
Андрей слушал её и чувствовал, как реальность вокруг него истончается. Она не просто обесценила его труд. Она вычеркнула его как личность. Для неё он был просто функцией. Ресурсом. Банкоматом с функцией перфоратора. «Построишь еще». Как будто дом построить — это скворечник сколотить. Как будто десять лет жизни можно просто вынуть из кармана и заменить новыми.
— Ты считаешь меня идиотом? — спросил он, глядя ей прямо в глаза.
— Я считаю тебя эгоистом! — парировала Ольга. — Который думает только о своих кирпичах и досках, а не о живых людях. Славик мне как сын! Я не могла смотреть, как он мучается в тесноте. И вообще, хватит. Я устала. Салат готов, котлеты я разогрела. Садись ужинать и прекращай этот цирк. Завтра Славик приедет вещи перевозить, надо будет помочь ему коробки потаскать, у него спина слабая.
Андрей замер. «Спина слабая». У двадцатилетнего лба, который днями качается в качалке и висит на турниках ради фоток в Инстаграм, спина слабая. А у него, Андрея, который десять лет таскал мешки с цементом, спина, видимо, из титана.
— Помочь коробки? — переспросил он, и в голосе его прозвучала странная, пугающая нотка, которую Ольга, занятая сервировкой стола, не уловила.
— Ну да, — она достала тарелки. — И еще... Славик просил узнать. Там, в гостиной, обои эти... в цветочек. Ему не нравятся, говорит, «бабкин стиль». Он хочет лофт. Стены кирпичом обложить или серым покрасить. Ты же умеешь штукатурить? Надо бы парню помочь на первых порах, показать, как и что. А то он мастеров наймет, они его обдерут как липку. А ты свой, бесплатно сделаешь.
Это стало последней каплей. Не дарственная, не предательство, не потеря денег. А именно это будничное, наглое требование стать бесплатной рабочей силой для уничтожения собственного труда. Он должен был своими руками ободрать обои, которые они с Ольгой выбирали неделю, споря и смеясь. Он должен был превратить свой уютный дом в бетонный склеп для чужого, наглого щенка.
В голове у Андрея что-то щелкнуло. Громко и сухо, как перегоревший предохранитель. Звук голоса жены вдруг стал далеким, словно через вату. Он больше не видел перед собой женщину, которую любил. Он видел врага. Врага, который зашел в его дом, вытер ноги о его жизнь и теперь требовал подать десерт.
Он медленно отошел от стола. — Куда ты? — спросила Ольга, накладывая салат. — Руки помой сначала! — Я сейчас, — ответил Андрей. Голос его был абсолютно мертвым. — Я сейчас помогу. С ремонтом. В стиле лофт.
Он вышел из кухни в коридор и направился к кладовке. Походка его была тяжелой, механической, как у голема, получившего последнюю, разрушительную команду.
— Андрей, ну чего ты там застрял? У нас котлеты стынут! И послушай, я тут подумала... Славику надо бы еще стиралку купить. Не будет же мальчик руками стирать? Мы же можем нашу старую отдать, ту, что в ванной, она все равно шумит на отжиме. А себе новую возьмем, в рассрочку, сейчас в «М.Видео» акции хорошие. Ты слышишь меня?
Голос Ольги долетал до него из кухни, преломляясь о стены коридора, искажаясь, становясь похожим на назойливый шум бормашины. Она уже не просто распоряжалась дачей. Она уже делила их бытовую технику, перекраивала бюджет, влезала в новые кредиты. Её аппетит рос с каждой секунду, питаясь его молчанием. Она воспринимала его уход в кладовку не как грозное предзнаменование, а как капитуляцию. Сбежал, поджал хвост, пошел дуться. Значит, можно давить дальше.
Кладовка встретила его запахом сухой пыли, машинного масла и старой резины. Это был запах мужского мира, запах труда и ремонта, который здесь, в квартире с евроремонтом, казался чужеродным, спрятанным в темный угол. Андрей не стал включать свет. Его пальцы безошибочно находили нужные предметы на полках в темноте.
Вот кейс с перфоратором. Тяжелый, надежный «Бош». Им он штробил стены под проводку в том самом доме, который теперь принадлежал «творческой личности». Вот коробка с саморезами. Вот уровень. Все это теперь было мусором. Бессмысленным набором железа, который больше нечего созидать. Созидание закончилось. Началась эпоха разрушения.
Он опустился на колени и пошарил рукой в самом низу, за старыми банками с краской и рулонами обоев. Пальцы сомкнулись на холодной, шершавой рукоятке. Она лежала там, где он её оставил после окончания стройки — тяжелая строительная кувалда с бойком весом в пять килограммов и длинной фиберглассовой ручкой. Он купил её пять лет назад, когда нужно было разбивать старый фундамент под веранду. Он помнил, как вибрировали руки после каждого удара, как пот заливал глаза, как ныли мышцы. Эта кувалда знала вкус работы. Теперь ей предстояло узнать вкус мести.
— Ты чего молчишь? Я с кем разговариваю? — голос Ольги стал визгливым, в нем появились нотки истеричного нетерпения. — Если ты думаешь, что своим молчанием что-то изменишь, то ошибаешься! Славик уже заказал газель на завтра на восемь утра. Так что будь добр, встань пораньше, надо будет стиралку отключить и шланги скрутить. Ты же не хочешь, чтобы парень надорвался?
Андрей выпрямился. Кувалда удобно легла в ладонь, её тяжесть была приятной, заземляющей. Она оттягивала руку, напоминая о законах физики: сила действия равна силе противодействия. Ольга нарушила этот закон. Она действовала, думая, что противодействия не будет. Что стена стерпит. Но стены иногда падают.
Он вышел из кладовки. В коридоре было тихо, только из кухни доносился звон вилки о тарелку — Ольга, видимо, решила начать есть без него. Её полное пренебрежение к его состоянию поражало. Она была настолько уверена в своей безнаказанности, в своей власти над ним, что даже не удосужилась проверить, чем он там занимается. Для неё он был безопасным. Домашним. Прирученным.
Андрей прошел по коридору, не скрываясь, но ступая мягко, по-кошачьи. Боек кувалды тускло блеснул в свете потолочных светильников. Он не чувствовал ни гнева, ни ярости. Эмоции выгорели. Осталась только холодная, кристальная ясность задачи. Как на чертеже. Есть объект, который нужно демонтировать.
Он вошел в гостиную. Комната была погружена в полумрак, освещенная лишь огромным экраном плазменного телевизора, висевшего на стене. Это была гордость Ольги — шестьдесят пять дюймов, 4К, купленный с его премии в прошлом году. На экране беззвучно кривлялись какие-то люди в ток-шоу, открывали рты, махали руками. Это был её алтарь. Место, где она проводила вечера, пока он рисовал планы разводки труб для дачи.
— Андрей! — крикнула она из кухни, услышав его шаги, но не видя его самого. — Ну ты идешь или нет? Я что, должна одна ужинать? Имей совесть! И кстати, Славик просил твой набор инструментов, тот большой, в чемодане. Ему надо будет полки вешать. Ты же отдашь? Тебе все равно в городе не нужно.
«Тебе все равно не нужно». Эта фраза стала спусковым крючком. Последним щелчком предохранителя.
Андрей встал напротив телевизора. В черном глянце экрана отражался его силуэт — мрачная фигура с чем-то длинным в руке. Он перехватил рукоятку двумя руками, широко расставил ноги, принимая устойчивую стойку. Как тогда, на фундаменте. Вдох. Выдох. Мышцы спины напряглись, вспоминая привычное движение.
Ольга появилась в дверном проеме с тарелкой в руках.
— Ну чего ты тут встал? Свет включи, глаза испортишь... — начала она ворчливо и вдруг осеклась.
Её взгляд упал на кувалду. Тарелка в её руках дрогнула, вилка звякнула о фарфор. Она замерла, не в силах осознать увиденное. Её мозг отказывался принимать картинку: её муж, её удобный Андрей, стоит посреди их дорогой гостиной с огромным молотом в руках и смотрит не на неё, а на телевизор.
— Ты... Ты что делаешь? — прошептала она. Голос её сел, превратился в сип. — Андрей, ты с ума сошел? Положи! Это же паркет! Поцарапаешь!
Андрей медленно повернул голову к ней. Его лицо было абсолютно спокойным, лишенным всякого выражения. Глаза смотрели сквозь неё, как сквозь прозрачное стекло.
— Лофт, говоришь? — произнес он тихо. — Кирпичные стены? Стиль Славика?
Он снова посмотрел на телевизор. На экране какая-то женщина в красном платье смеялась, запрокинув голову.
— Андрей, не смей! — взвизгнула Ольга, делая шаг вперед и роняя тарелку. Салат разлетелся по полу зелеными брызгами. — Он сто тысяч стоит! Ты больной?!
Андрей замахнулся. Движение было резким, сильным, выверенным годами тяжелого физического труда. Кувалда описала широкую дугу, рассекая воздух с хищным свистом. Время замедлилось. Он видел, как расширяются глаза жены, как она инстинктивно закрывает лицо руками, как рот открывается в беззвучном крике.
Удар.
Грохот был таким, словно в комнате разорвалась граната. Звук удара металла о дорогой пластик и стекло смешался с сухим, электрическим треском умирающей электроники. Шестидесятипятидюймовая матрица не просто треснула — она взорвалась внутрь себя, брызнув во все стороны черными, острыми осколками и искрами. Тяжелый боек кувалды прошел сквозь экран, как нож сквозь масло, застрял в недрах микросхем, и Андрей с хрустом выдернул его обратно. Телевизор, гордость гостиной, превратился в изуродованную груду пластика, свисающую со стены на одном кронштейне.
Ольга завизжала. Это был не человеческий крик, а инстинктивный, животный визг существа, загнанного в ловушку. Она отшатнулась назад, споткнулась о разбросанные тапки и упала на диван, поджав ноги к груди. Её лицо побелело так, что стало сливаться с обивкой.
— Андрей! Не надо! — прохрипела она, закрываясь руками, будто ожидая, что следующий удар придется по ней. — Ты псих! Остановись! Мы же кредиты еще платим!
Андрей не ответил. Он даже не посмотрел на неё. В его движениях не было хаотичной ярости безумца. Была лишь пугающая, методичная работа. Как на стройке. Есть задача — демонтаж. И он её выполнял. Он развернулся к низкому кофейному столику, где лежал её открытый ноутбук — тот самый, с которого она отправляла документы в Росреестр, тот самый, где она переписывалась с сестрой, обсуждая, какой «дурачок» её муж.
— Нет! Там фотографии! Там работа! — взмолилась Ольга, понимая его намерение.
Свист воздуха. Удар.
Ноутбук сложился пополам, как картонная коробка. Клавиши брызнули в разные стороны белым дождем, корпус треснул с противным хрустом ломающегося хребта. Экран погас навсегда, унеся с собой в небытие все её переписки, планы и отчеты. Андрей поднял кувалду снова и добил технику вторым ударом, превращая дорогой гаджет в смесь пластиковой крошки и кремния.
В квартире стоял запах озона, горелой проводки и пыли. Андрей тяжело дышал, но не от волнения, а от физической нагрузки. Пот скатывался по виску. Он перешагнул через останки столика и направился к стене, где стоял огромный, во всю высоту комнаты, зеркальный шкаф-купе. В его зеркалах отражался хаос: разбитый телевизор, рассыпанный салат на паркете, скорчившаяся на диване жена и он сам — мужчина с кувалдой, вершитель своего собственного, страшного правосудия.
— Не смей... — прошептала Ольга, вжимаясь в спинку дивана. Слезы текли по её лицу, размазывая тушь, превращая её в страшную маску клоуна. — Это же итальянский фасад... Андрей, пожалуйста... Я все верну! Мы перепишем обратно! Я позвоню Славику!
— Поздно, — коротко бросил Андрей. Его голос звучал глухо, как из-под земли. — Лофт так лофт. Больше света, больше пространства.
Он размахнулся в третий раз. Этот замах был самым широким, самым мощным. Кувалда врезалась в центральную зеркальную створку.
Звон был оглушительным. Казалось, что рушится само небо. Огромное полотно зеркала осыпалось водопадом острых кинжалов, звеня и ударяясь об пол. Осколки разлетелись по всей комнате, покрывая ковер сверкающим, смертоносным ковром. Шкаф, лишенный своего глянцевого фасада, обнажил свои внутренности — полки с бельем, вешалки с платьями, коробки с обувью. Все это теперь выглядело жалко и незащищенно, присыпанное стеклянной пылью.
Андрей опустил кувалду. Тяжелый боек глухо ударился о паркет, оставив на лаке глубокую вмятину. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием мужчины и всхлипываниями женщины. Он стоял посреди руин своей прошлой жизни, глядя на дело рук своих, и впервые за вечер чувствовал странное, пустое облегчение. Гнойник вскрылся. Боль ушла, осталась только рана.
Он медленно повернулся к Ольге. Она дрожала всем телом, глядя на него снизу вверх расширенными от ужаса глазами. Она больше не видела в нем удобного мужа, который построит, принесет и починит. Она видела чужого, опасного человека, который только что уничтожил её мир.
Андрей сделал шаг к ней. Ольга вскрикнула и попыталась отползти, но уперлась спиной в подлокотник.
— Славик пусть живет, — сказал Андрей спокойно, глядя ей прямо в переносицу. — Дом крепкий, я на совесть строил. Зиму простоит, не развалится.
Он наклонился к ней, и Ольга зажмурилась, ожидая удара. Но удара не последовало. Вместо этого он произнес слова, которые резали больнее любого стекла:
— А ты собирай манатки и вали к Славику на дачу. Прямо сейчас.
Ольга открыла глаза.
— Что?.. Куда? Ночь на дворе... Андрей, ты не можешь... Это и моя квартира тоже!
— Нет у тебя больше квартиры, — Андрей выпрямился, возвышаясь над ней скалой. — У тебя есть дача. Твоя собственность. Твой любимый племянник. Твой свежий воздух. Вот и едь туда. Стиль лофт я тебе здесь устроил, а там сама справишься. Славик поможет. У него спина слабая, но коробки с твоими тряпками поднимет.
— Я никуда не поеду! — взвизгнула она, пытаясь вернуть остатки былой наглости. — Ты не имеешь права меня выгонять! Я вызову...
Андрей перебил её, просто кивнув на лежащую у ног кувалду.
— Я сейчас пойду в кухню, — сказал он ровным, ледяным тоном. — Возьму пиво. Даю тебе десять минут. Если через десять минут ты и твои вещи будете еще здесь... следующим будет твое лицо. Я не шучу, Оля. Я десять лет строил, теперь мне очень хочется ломать. Не провоцируй.
В его глазах была такая черная, бездонная пустота, что Ольга поняла: он сделает. Тот Андрей, который носил её на руках и терпел капризы, умер сегодня вечером, когда увидел выписку из реестра. Перед ней стоял незнакомец, которому нечего терять.
Она вскочила с дивана, спотыкаясь о куски пластика и хрустя стеклом под ногами.
— Ты чудовище! — выплюнула она, хватая сумку с кресла. — Ты пожалеешь! Ты приползешь ко мне! Ты сдохнешь тут один в этом свинарнике!
Она металась по комнате, хватая какие-то вещи, куртку, ключи от машины. Она не собирала чемоданы — страх гнал её прочь немедленно. Она схватила с полки уцелевший планшет, сунула ноги в сапоги прямо в коридоре, даже не застегнув молнии.
Андрей молча наблюдал за её бегством. Он не шевелился.
Хлопнула входная дверь. Щелкнул замок. На лестничной площадке послышался быстрый, дробный стук каблуков — она бежала, боясь, что он передумает и догонит.
Андрей остался один. В квартире было тихо, если не считать потрескивания остывающих ламп в разбитом телевизоре. Он посмотрел на кувалду, лежащую на полу среди осколков зеркала. Она выполнила свою работу. Он подошел к ней, поднял и отнес обратно в кладовку, аккуратно положив на место. Инструмент должен быть в порядке.
Затем он прошел на кухню, открыл холодильник и достал банку холодного пива. Вернулся в разгромленную гостиную. Смахнул рукой осколки с кресла, сел, с наслаждением вытянув ноги, и открыл банку. Пшик.
Он сделал большой глоток и посмотрел на пустую стену, где раньше висел телевизор. Теперь там была дыра в обоях и торчащие провода.
— Ничего, — сказал он вслух пустой комнате. — Зашпаклюю. Руки есть. Не развалюсь.
Впервые за десять лет он чувствовал себя абсолютно, кристально свободным…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ