Если бы в тот день, когда Андрей появился на свет, кто-нибудь сказал его матери, что её сын умрёт в сорок лет, одинокий, никому не нужный и забытый, она бы, наверное, не удивилась. Казалось, что сама вселенная с самого начала обделила его праздником. Его детство прошло в тишине полупустой квартиры, где мать, уставшая от смен на фабрике, молчала за вязанием, а отец давно растворился в тумане чужой жизни. Школьные годы были фоном: ни обид, ни радостей, просто серая стена, мимо которой он тихо шёл, не оставляя следов.
Его жизнь была медленным растворением в фоновом шуме ггорода. Он работал бухгалтером в небольшой фирме, которую вот-вот должны были закрыть. Его мир состоял из столбов цифр в устаревшей программе, где он трижды перепроверял каждую копейку, боясь ошибки. Жил он в однокомнатной квартиры, где время остановилось. Самой страшной вещью в ней был звук новогодних салютов за окном — они только подчёркивали глухую, нерушимую тишину внутри.
30 декабря, когда офис пустел, а коллеги спешили по магазинам, Андрей последним сдал ключ от кабинета. Его тихо попросили «пока отдохнуть», пока компания будет «реструктуризироваться». Возвращаясь домой, он столкнулся в лифте с соседом. Тот был огромным жирным мужчиной в растянутом спортивном костюме,с некрасивым лицом, на котором навсегда застыло выражение скуки и лёгкого отвращения ко всему живому. Его руки, поросшие тёмными волосами, были испачканы машинным маслом, которое, казалось, въелось в кожу навсегда.
— Что, тоже праздновать не с кем? — хрипло произнёс сосед, не глядя на Андрея. Это был Дмитрий. Ему было 39. Он жил один в двухкомнатной квартире напротив. Ни детей, ни жены у него никогда не было, если не считать короткого, пьяного и злого брака, рухнувшего двадцать лет назад. Он редко выходил, а если выходил, то быстро, за продуктами. Пять лет назад он уволился с работы водителем-дальнобойщиком, на которую потратил лучшие годы, колеся по бесконечным трассам от Москвы до Владивостока. Он возил всё: от консервов до мебели, а обратно — пустоту. Сбережения — около миллиона рублей, медленно тающих, — были его последним бастионом. Он не хотел больше ничего. Мир снаружи казался ему шумным, суетливым и бессмысленным цирком. Единственной его слабостью были дорогие пельмени из соседнего магазина, которые он ел на диване глядя в потолок.
Вечером 31 декабря, когда за стеной у Дмитрия гремел бессмысленный телевизор с улыбающимися ведущими, а Андрей пытался заглушить одиночество тишиной, раздался сдержанный стук. На пороге стоял не Дмитрий, а Виктор, пожилой сосед с первого этажа. Андрей знал его в лицо много лет — они иногда кивали друг другу в подъезде. Виктор был высоким, сутулым, с интеллигентным, но усталым лицом, испещрённым морщинами, похожими на старые чертежи. От его поношенного драпового пальто пахло морозом, нафталином и слабым запахом лекарств.
— Андрей, извините за беспокойство в такой вечер, — сказал Виктор, и в его голосе слышалась не столько просьба, тоска по человеческому слову. — У меня там… совсем тихо. Дочь звонила, поздравила, поговорили пять минут. А потом — тишина. Не могу её вынести сегодня. Давно хотел… поговорить. Если, конечно, не помешаю.
Андрей, удивлённый, впустил его. Виктор был бывшим инженером-конструктором, настоящим художником в мире линий и расчётов. Завод, которому он отдал тридцать пять лет, встал на «модернизацию», а его, специалиста, чьи чертежи летали в космос, заменили на компьютерную программу и молодого оператора, который путался в терминах. Попытки найти работу в 58 лет разбивались о вежливые улыбки и слово «возраст». Мир его знаний стал никому не нужным артефактом. Дочь, свет в окошке, вышла замуж за успешного менеджера и уехала в Питер. Созванивались редко, только по праздникам, и разговор всегда сводился к деньгам и её новой, яркой жизни, в которой ему не было места.
— Все готовятся встречать, — тихо сказал Виктор, кружа чайную ложку в стакане и глядя в окно на мигающие гирлянды. — Новые цели, новые надежды. А у нас с тобой, Андрей, надежды кончились. Остались только воспоминания. И они тяжелее, чем любые планы на будущее. Как груз, который несешь и не можешь поставить на землю.
Они пили чай, и Андрей слушал. Эти слова находили в его душе жуткий отклик. Он понял, что Виктор пришёл не случайно — они были двумя берегами одной и той же реки забвения, только один стоял у истока, а другой — почти у устья.
На следующий день, 1 января, выходя выбросить мусор, Андрей увидел в подъезде молодую женщину, Катерину. Бледная, с тёмными кругами под глазами, в поношенной, но чистой куртке, она уговаривала подняться по лестнице маленькую девочку. Они недавно въехали на первый этаж. История Катерины была историей тихого отчаяния провинциалки. Она приехала из вымирающего городка, где после смерти родителей осталась только пустая квартира с видом на заброшенный завод. Надеялась начать всё с нуля с трёхлетней дочкой Машей, чьи глаза были похожи на два бездонных озера доверия. Работала кассиром в круглосуточном магазине, терпела хамство и ночные смены, но её уволили месяц назад под предлогом сокращения, взяв на место племянницу владельца. Сбережения таяли с катастрофической скоростью, отчаяние росло, как ледяная глыба в груди. Её главным кошмаром было не прокормить ребёнка и лишиться единственного угла — этой съёмной комнаты с сырыми стенами.
Андрей, сам того не желая, стал свидетелем их жизни. Сквозь тонкие стены доносился тихий, сдержанный плач Катерины, когда она считала последние деньги на калькуляторе с потрескавшимся экраном, и смех Маши, которая играла с подаренным кем-то старым мишкой и ещё верила в сказку. Это горе, наполненное жертвенной любовью, делало его собственные проблемы какими-то абстрактными и стерильными.
Через несколько дней он снова столкнулся с Дмитрием у мусоропровода. Тот выносил несколько пустых пачек от пельменей.
— Весело встретили? — безразлично спросил Дмитрий, разглядывая свой мусор.
— Тихо, — ответил Андрей.
— Это и есть правильно, — фыркнул Дмитрий. — Все эти улыбки, тосты… лицемерие. Я вот пять лет как не работаю. Сижу на своих сбережениях. Миллион. Медленно трачу. И знаешь что? Это самый честный период в моей жизни. Никто мне не улыбается в лицо, не ждёт ничего. Я никому не нужен, и я ни от кого не завишу. Скоро деньги кончатся. И тогда… — он пожал плечами, и в его глазах, маленьких и глубоко посаженных, мелькнуло нечто, похожее на спокойное презрение ко всему миру. — А тогда видно будет. Может, и не придётся ничего решать. Главное — не быть кому-то должным. Ни людям, ни жизни.
Появилось ещё одно лицо, вернее, Андрей его наконец разглядел. Анна Семёновна, восьмидесятилетняя соседка с верхнего этажа. Её муж умер прошлой осенью, и с тех пор она выходила из квартиры раз в неделю, чтобы купить хлеба и молока. Её сгорбленая фигура в всегда тёмном платье медленно двигалась по лестнице. Её жизнь после смерти мужа превратилась в один длинный день: утром она накрывала на стол два прибора, потом, вздрогнув, убирала один. Перебирала его вещи: китель с потускневшими медалями, папку с пожелтевшими фотографиями, записную книжку. Она не жаловалась, не плакала. Она просто доживала, как часы, у которых кончилась пружина. Её одиночество было самым древним, выверенным временем, словно пыль на старых иконах.
Дмитрий умер первым, в середине января. Его нашли через неделю. Полицейский, пришедший с участковым по вызову о запахе, нашёл в квартире идеальный, почти стерильный порядок и почти пустой холодильник с последней пачкой пельменей. На столе лежала аккуратная стопка квитанций об оплате коммунальных услуг и горсть мелочи. На диване лежал Дмитрий в чистой домашней одежде. На его лице застыло выражение глубокого, почти блаженного спокойствия и лёгкой, едва уловимой усмешки в уголках губ — будто он узнал какую-то последнюю, горькую правду и принял её. Вскрытие показало обширный инфаркт. Похороны были за счёт государства. Никто не пришёл.
Виктор умер следующим, в начале февраля. Просто не проснулся. Врач скорой, молодой и уставший, пробормотал что-то об возрастном износе сердечной мышцы. На прикроватном столике лежала незаконченная шахматная задача из газеты и очки в старой оправе. Его дочь приехала через три дня, быстро, без суеты, разобрала скудные вещи, сдала квартиру в агентство и уехала обратно в свой сверкающий Петербург. Казалось, его жизнь стёрлась, как карандашный набросок, который не жалко.
Анна Семёновна тихо угасла через неделю после Виктора. Её обнаружил почтальон, принёсший пенсию. Дверь была не заперта. Она сидела в кресле у окна, накрытая тем же тёмным платком. На столе перед ней стояли два пустых чайных блюдца. Врач констатировал смерть от старости. Её похоронили рядом с мужем, на те же сбережения, что они копили годами «на достойные проводы». Проводить её пришло несколько таких же старушек из соседних домов, и на этом её память иссякла.
Катерина продержалась до весны. Однажды Андрей не услышал за стеной привычных звуков: ни сдержанных шагов, ни голоса Маши, читающей по слогам. Тишина была густой и зловещей. Он постучал, потом, не дожидаясь ответа, вызвал участкового. Они нашли её. Просто сердце, истощённое непосильной усталостью, бессонными ночами, страхом и безнадёжностью, остановилось, как остановился бы любой перегруженный мотор. Девочку Машу, которая плакала, прижимая к себе того самого мишку, забрали органы опеки. Квартира опустела, оставив после себя лишь запах дешёвого детского мыла и тоски.
Андрей остался один. Последним хранителем этих тихих, бесследных исчезновений. Он продолжал ходить на собеседования, получать вежливые отказы, слушать, как в соседней квартире новосёлы делали ремонт, выбивая из стен самую память о прошлом. Его мир сузился до размеров комнаты, до воспоминаний о соседях, чьи судьбы сплелись в единый узор небытия.
Он умер в конце марта, в один из тех дней, когда слякоть уже не зимняя, но и весна ещё не наступила — просто грязь и сырость под низким небом. Острая сердечная недостаточность, констатировал врач. На самом деле его сердце просто не выдержало тяжести всей этой немой, всепоглощающей тоски, которая копилась годами и обрушилась на него гирями чужих, но таких знакомых людей.
А в это время в центре города его бывший директор, ровесник Андрея, праздновал запуск нового проекта. Он был полон сил и амбиций, его окружали смеющиеся люди. Он и не подозревал, что где-то на окраине тихо и незаметно исчез человек, который когда-то вёл баланс его первой фирмы, скрупулёзно сводя дебет с кредитом в мире, где для таких, как Андрей, не было ни того, ни другого. Мир даже не моргнул, потеряв Андрея, Виктора, Катерину, Дмитрия, Анну Семёновну. Он был лишь одним из многих, кто тихо уходит, не оставляя следа, не нарушая работы большого, яркого, безразличного механизма жизни. А в следующем году кто-то так же закончит свои дни. И в этом была самая страшная и несправедливая правда из всех.
Вот такие дела. Всем спасибо.