— Ты пустил своих друзей-гастарбайтеров жить в мою квартиру, которая досталась мне от бабушки, и брал с них деньги себе в карман, пока они превращали жилье в притон! — кричала Света, но в её голосе не было визгливых нот истерики. Это был густой, низкий рык, идущий из самой глубины грудной клетки, где от ярости скручивало легкие. — Я увидела выломанные двери, прожженный линолеум и горы мусора в квартире, которую я считала пустой и закрытой!
Виктор даже не оторвался от экрана телефона. Он лежал на диване, вытянув ноги в серых носках с протертой пяткой на журнальный столик, и методично скроллил ленту новостей. Его спокойствие было не просто равнодушием, а броней, выкованной из наглости и уверенности, что ему ничего не будет.
— Свет, не начинай, а? — лениво протянул он, почесывая живот под растянутой футболкой. — Какой притон? Людям жить негде было. Я помог. Это называется социальная ответственность. А то, что там бардак… Ну, мужики работают, устают. Уберут потом.
Света стояла в дверном проеме, не снимая куртки. От неё пахнет чужим, тяжелым духом — смесью дешевого жареного масла, застарелого табака, немытых тел и какой-то кислый затхлости. Этот запах въелся в её волосы и одежду за те пятнадцать минут, что она провела в квартире на улице Ленина. Квартире, где прошло её детство, где пахло пирогами и старыми книгами, а теперь воняло общественной уборной.
— Социальная ответственность? — переспросила она, стягивая с себя шарф так, словно это была удавка. — Витя, там на паркете, на том самом паркете, который дед мой своими руками циклевал, костер разводили? Там черное пятно посередине зала! Там казан стоит прямо на полу, на грязной тряпке!
Виктор хмыкнул, наконец-то заблокировал телефон и сел, свесив ноги. В его взгляде читалось легкое раздражение, как у взрослого, которому ребенок мешает смотреть телевизор глупыми вопросами.
— Ну, может, плов грели, плитка сломалась, — пожал он плечами. — Что ты трагедию строишь из куска дерева? Паркет твой рассохся еще при Брежневе. Я тебе давно говорил: надо все нахрен сносить и ламинат стелить. Дешево и сердито. Вот мужики сейчас поживут, подкопят, съедут, и я тебе сделаю ремонт.
— Ты сделал дубликат ключей, — Света не слушала его бредни про ремонт. Она пыталась уложить в голове масштаб предательства. — Ты украл у меня ключи, пока я спала или была в душе, сходил в мастерскую, сделал копию и пустил туда табор. Сколько их там? Десять? Пятнадцать? Там матрасы штабелями лежат!
— Восемь человек всего, бригада, — деловито поправил Виктор, потянувшись за пачкой сигарет. — И не табор, а строители. Рустама помнишь? Который нам плитку в ванной клал криво? Ну вот, его кенты. Нормальные ребята, тихие.
— Тихие?! — Света швырнула сумку на пол. Звук удара о ламинат был глухим и тяжелым. — Соседка снизу, Марья Ивановна, меня чуть клюкой не прибила на лестнице! Говорит, они там по ночам песни орут и в туалет ходят мимо унитаза! Участковый уже три раза приходил, но ты, видимо, великий конспиратор, дверь ему никто не открывал.
Виктор закурил, выпустив струю дыма прямо в комнату, хотя знал, что Света ненавидит, когда курят в зале. Это был жест доминирования. Мол, мой дом, мои правила, и плевать я хотел на твое недовольство.
— Марья Ивановна — маразматичка старая, ей везде враги мерещатся, — отмахнулся он. — А участковый… Ну приходил и приходил. Нет тела — нет дела. Свет, ты мыслишь узко. Квартира стояла? Стояла. Пыль собирала? Собирала. Коммуналку ты за неё платила? Платила. А так она пользу приносит. Копеечка капает.
Света смотрела на мужа и видела не того человека, за которого выходила замуж пять лет назад. Тот Витя был веселым, компанейским, немного безалаберным, но казался добрым. Этот же Витя, сидящий перед ней с сигаретой в зубах, напоминал жирного, довольного паразита, присосавшегося к вене.
— Какая копеечка, Витя? — тихо спросила она, чувствуя, как дрожат руки. — Кому капает? Я ни рубля не видела. Ты мне говоришь, что денег нет, что на работе задерживают, что премию урезали. Я продукты покупаю, я за ипотеку этой квартиры плачу. А ты, оказывается, рантье подпольный?
Виктор нахмурился. Разговор зашел на опасную территорию — территорию его личных финансов.
— Я в семью вообще-то стараюсь, — буркнул он, отводя глаза. — Коплю. Хотел сюрприз сделать. На море тебя вывезти, в Турцию. Или шубу. Ты же вечно ноешь, что у тебя пуховик старый.
— В Турцию? — Света истерически хохотнула. — На деньги от уничтожения бабушкиного наследства? Ты видел, что они с обоями сделали? В спальне, где бабушка спала, на обоях жирные пятна от рук, какие-то надписи маркером! Там люстра висит на одном проводе, Витя! Хрустальная люстра!
— Да сдалась тебе эта люстра! — рявкнул Виктор, теряя терпение. — Стекло это советское! Пылесборник! Я вообще хотел её выкинуть, да руки не дошли. Ты пойми, дура, сейчас время такое: кто не вертится, тот не живет. Я нашел возможность. А ты приходишь и начинаешь мне мозг чайной ложечкой выедать из-за каких-то обоев.
Он встал с дивана и прошелся по комнате, демонстрируя свое возмущение. Он искренне считал себя правым. В его картине мира квартира была просто активом, ресурсом, который глупая баба не использовала. А он, умный самец, нашел применение.
— И вообще, — он остановился напротив неё и ткнул пальцем в сторону коридора. — Ты чего туда поперлась-то? Я же говорил: не езди, там трубы меняют, воды нет, грязища. Чего тебе дома не сиделось? Контролировать меня вздумала?
— Я поехала проверить счетчики, Витя! — Света сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Мне платежка пришла! За свет! Четыре тысячи киловатт! Я думала, ошибка, или кто-то подключился. А там твои «тихие ребята» обогревателями улицу топят, потому что окно разбили и фанерой заколотили!
Виктор поморщился, как от зубной боли.
— Ну, разбили, с кем не бывает. Заменят. Стекло копейки стоит. Ты мелочная, Светка. Вот прям мелочная. Из-за стекла удавиться готова. Я тебе говорю: я все решу.
Он говорил это с такой вальяжной уверенностью, будто речь шла о смене лампочки, а не о превращении уютной двухкомнатной квартиры в ночлежку для нелегалов. Света смотрела на него и понимала, что дело не в стекле. И не в паркете. Дело в том, что он без спроса влез в её прошлое, выпотрошил его, продал по кусочкам каким-то чужим мужикам, а теперь стоит и курит ей в лицо, называя её мелочной.
— Ты не будешь ничего решать, — сказала она твердо. — Ты сейчас же, сию минуту, звонишь своему Рустаму и говоришь, чтобы они выметались. Прямо сейчас.
Виктор рассмеялся.
— Щас, ага, разогнался. У них оплачено до конца месяца. Ты что, хочешь, чтобы я перед пацанами фуфлогоном выглядел? Деньги взяты, договор… ну, устный договор есть. Никуда они не пойдут. Потерпишь пару недель.
Света почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Последняя ниточка, связывающая её с образом «нормальной семьи».
— Оплачено? — переспросила она. — Ты взял деньги вперед? Сколько?
Виктор прищурился, оценивая, стоит ли называть сумму. Потом решил, что терять уже нечего.
— Нормально взял. Тебе столько на твоей кассе за полгода не заработать. Так что закрой рот и иди борщ грей. Бизнесмен здесь я.
Он отвернулся и снова плюхнулся на диван, потянувшись к телефону, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Но Света не ушла на кухню. Она медленно сняла куртку, повесила её на вешалку и вернулась в комнату. Взгляд её упал на его кожаную барсетку, лежащую на комоде. «Коплю на сюрприз», — эхом отдалось в голове.
— А ну, покажи сюрприз, — Света шагнула к комоду и резким движением смахнула барсетку на пол. Кожаная сумка шлепнулась плашмя, из приоткрытого отделения выкатились зажигалка, мятая пачка жвачки и ворох чеков. Денег — тех самых пачек купюр, о которых так сладко пел Витя — не было и в помине.
Виктор подскочил с дивана, как ошпаренный. Пиво выплеснулось из банки на его домашние штаны, оставив темное мокрое пятно на паху.
— Ты чё творишь, истеричка?! — взвизгнул он, бросаясь собирать свое барахло. — Это личные вещи! Статья Конституции о неприкосновенности частной жизни, слышала про такую?
— Где деньги, Витя? — Света стояла над ним, скрестив руки на груди. Она смотрела, как он ползает на карачках, собирая рассыпавшуюся мелочь, и чувствовала к нему брезгливость, граничащую с тошнотой. — Ты сказал, у них оплачено до конца месяца. Ты сказал, что копишь. Где они?
Виктор поднял голову. Лицо его пошло красными пятнами, вены на шее вздулись. Пойманный на лжи, он выбрал единственную доступную ему тактику — агрессивную защиту.
— В деле они! В обороте! — рявкнул он, запихивая скомканные бумажки обратно в сумку. — Ты думаешь, бизнес с нуля делается? Расходники, реклама, амортизация!
— Какая амортизация? — ледяным тоном уточнила Света. — Амортизация бабушкиного дивана, который они прожгли сигаретами? Или унитаза, который теперь шатается? Ты мне зубы не заговаривай. Я видела твою машину сегодня во дворе. Новые литые диски, резина «Мишлен». Ты на это «сюрприз» потратил? На свои железки?
Виктор выпрямился, отряхнул колени и нагло уставился на жену.
— Да, на диски! — выплюнул он. — А что, я не имею права? Я мужик, мне по статусу положено на нормальных колесах ездить, а не на штамповках позорных. Я эти деньги заработал! Сам нашел жильцов, сам договорился, сам ключи передал. Это мой менеджерский процент!
— Менеджерский процент с моей квартиры? — Света почувствовала, как закипает кровь, но голос её оставался пугающе ровным. — Ты не просто украл ключи. Ты превратил дом моей семьи в ночлежку. Ты хоть знаешь, что там происходит? Я заглянула в кладовку, Витя. В ту самую, где бабушка варенье хранила. Там матрас лежит! Грязный, вонючий матрас, скрученный в рулон. Ты и кладовку сдал?
— Это называется оптимизация пространства! — Виктор уже не оправдывался, он поучал. Он расхаживал по комнате, размахивая руками, словно читал лекцию неразумному студенту. — Квартира — это актив. Квадратные метры должны работать. В кладовке живет Ашот, он платит меньше, зато стабильно. А в большой комнате у них типа хостела. Койки двухъярусные я сам сварил, из уголка, на даче у твоего папаши взял.
— Ты сварил нары из папиного уголка… — медленно повторила Света, пытаясь осознать глубину дна, которое пробил её муж. — И поставил их в зале.
— Ну а чё? Нормальные двухъярусные кровати. Восемь койко-мест. По пятьсот рублей в сутки с рыла. Считай сама! Это золотое дно! — глаза Виктора загорелись фанатичным блеском. Он искренне гордился своей смекалкой. — Только ты, курица, не понимаешь ни черта. Я там поток наладил! Одни уезжают, другие приезжают. Днем одни спят, кто в ночную смену, ночью другие. Конвейер!
Света слушала его и понимала, почему в квартире стоял такой тяжелый, спертый дух. Это был не просто запах грязи. Это был запах перенаселения. Запах дешевого общежития, где люди спят по очереди, где нет личного пространства, где стены пропитаны потом десятков чужих мужиков.
— По пятьсот рублей… — прошептала она. — Ты сдаешь мой дом как привокзальный туалет? Почасово?
— Не утрируй! — отмахнулся Виктор, снова плюхаясь на диван и открывая новую банку пива. Пшик открывашки прозвучал как выстрел. — Нормальные там мужики. Работяги. Им помыться да поспать. А то, что ремонт твой «бабушкин» ушатали — так ему цена три копейки в базарный день. Обои в цветочек, сервант этот лакированный — это ж совок галимый! Я тебе одолжение сделал, что жильцов туда пустил. Они хоть жизнью это болото наполнили.
— Жизнью? — Света подошла к нему вплотную. — Соседка сказала, что на прошлой неделе там драка была. Полицию вызывали. Ты знал?
— Ну, повздорили парни, выпили лишнего, — поморщился Виктор, делая глоток. — Я разрулил. Участковому пару косарей сунул — он и ушел. Это, кстати, тоже расходы! Ты думаешь, крышевать такой бизнес бесплатно можно? Вот и ушли твои деньги на «решение вопросов». А ты «где Турция, где Турция». Будет тебе Турция, когда раскрутимся. Я сейчас планирую еще лоджию утеплить, туда еще двоих можно заселить.
Он говорил это абсолютно серьезно. В его глазах не было ни капли раскаяния. Только холодный расчет мелкого жулика, который дорвался до халявного ресурса. Он смотрел на квартиру, где прошло Светиного детство, не как на память, а как на дойную корову, которую можно загнать до смерти, а потом сдать на мясо.
— Ты не копил, — утвердительно сказала Света. — Ты все просирал. Диски, взятки ментам, пиво свое бесконечное. А мне врал про Турцию.
— Не врал, а инвестировал в будущее! — огрызнулся Виктор. — Ты вообще должна мне спасибо сказать. Если бы не я, квартира бы стояла пустая, только коммуналку жрала. А так я при деле, мужик в семье зарабатывает. И вообще, чего ты прицепилась к деньгам? Я тебе на 8 марта цветы дарил? Дарил. В кафе водил? Водил. Чего тебе еще надо, собака ты неблагодарная?
Он смотрел на неё с вызовом, ожидая, что она, как обычно, проглотит обиду, поплачет в ванной и пойдет жарить котлеты. Ведь он — муж, хозяин, добытчик. Пусть и такой, кривой и вороватый.
— Мне надо, чтобы ты заткнулся, — тихо сказала Света. — И послушал меня внимательно. Потому что того, что я сейчас скажу, в твоем бизнес-плане точно не было.
— Витя, а где дедова библиотека? — спросила Света. Её голос стал тихим, бесцветным, словно из неё разом выпустили весь воздух. Она стояла посреди комнаты, глядя на мужа, как смотрят на последствия стихийного бедствия. — В большой комнате, вдоль всей стены, стояли стеллажи. Техническая энциклопедия, собрания сочинений, альбомы по искусству. Я когда зашла туда сегодня… там голые стены. Там стоят твои нары. Куда ты дел книги?
Виктор закатил глаза, всем своим видом показывая, как его утомили эти глупые бабские расспросы. Он сделал еще один глоток пива, вытер губы тыльной стороной ладони и снисходительно усмехнулся.
— Ой, ну началось. Плач Ярославны по макулатуре. Свет, ты в каком веке живешь? Сейчас всё в интернете есть. Зачем тебе эти пылесборники? Там грибок, наверное, уже завелся. У твоих жильцов, между прочим, аллергия могла начаться. Я о здоровье людей заботился.
— Куда. Ты. Дел. Книги. — отчеканила она каждое слово, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота. Это было страшнее крика.
— На помойку вынес, куда же еще, — легко бросил Виктор, словно речь шла о фантиках от конфет. — Две ночи таскал. Тяжелые, зараза. Думал сдать в приемку, да там копейки дают, бензин только жечь. Вывалил возле контейнеров. Бомжи, наверное, растащили на растопку. Или дворники вывезли. Место освобождать надо было, Свет! Ты прикинь: стеллажи полкомнаты занимали. Я их ломиком разобрал, доски тоже выкинул. Зато теперь там простор! Еще две койки влезло. Это ж чистая математика: книги дохода не приносят, а койка — это пятнадцать тысяч в месяц.
Света закрыла глаза. Перед мысленным взором всплыла картина: грязные, заснеженные мусорные баки, и в них — синие тома с золотым тиснением, которые дед собирал всю жизнь. Книги, которые он читал ей перед сном. Книги, в которых лежали засушенные цветы с дачи. Теперь они гнили на городской свалке, перемешанные с объедками и памперсами, потому что Вите нужно было поставить еще две шконки для гастарбайтеров.
— Ты выбросил память о моем деде на помойку, чтобы заселить туда лишних двух мужиков… — прошептала она. — А сервант? Чешский сервант из гостиной? Тот, что лакированный, с резьбой?
— А, этот гроб? — оживился Виктор. — Ну ты даешь, мать! Это же совок чистой воды! Уродство полированное. Он только вид портил, да и места жрал немерено. Я его хотел тоже на помойку, да тяжелый, сволочь, неподъемный. Пришлось топором порубить прямо в квартире. ДСП там крепкое было, советское, еле раздолбал.
Света судорожно вздохнула. Она вспомнила глубокие царапины на паркете, которые заметила, но не успела осмыслить в общем хаосе. Теперь пазл сложился. Он рубил мебель её семьи топором прямо в центре комнаты. Щепки летели, лак трескался, а он, наверное, потел и матерился, уничтожая то, что её бабушка берегла как зеницу ока.
— Ты разбил его топором… — повторила она, качая головой. — А хрусталь? Посуда, сервиз «Мадонна»?
— Сбагрил я твой сервиз, — махнул рукой Виктор, даже не пытаясь скрыть самодовольство. — На «Авито» выставил, забрали в тот же день какие-то коллекционеры чокнутые. Пять штук дали. Вот это я понимаю — бизнес. А так бы стоял, пылился. И зеркало твое старинное, мутное, из прихожей — туда же ушло. Раму только подклеить пришлось, рассохлась.
Он встал с дивана, подошел к ней и попытался приобнять за плечи, но Света дернулась от него, как от раскаленного утюга. Виктора это не смутило. Он был в ударе, чувствуя себя великим комбинатором, который превращает никому не нужный хлам в живые деньги.
— Светка, ты пойми, я ж для нас стараюсь! — убежденно говорил он, дыша на неё пивным перегаром. — Мы же современная семья. На кой нам это старье? Мы должны смотреть в будущее! Я тут подумал… Раз уж квартира все равно убитая — ну, объективно, там сейчас после ребят капитальный ремонт нужен будет, до бетона всё сдирать… Давай её продадим?
Света замерла. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, не веря, что человек может быть настолько циничным.
— Продадим? — переспросила она.
— Ну да! — с энтузиазмом подхватил Виктор. — Смотри: сейчас цены на недвижку на пике. Скинем её как бетонную коробку под ремонт. Лохам каким-нибудь впарим, скажем — «свободная планировка». Деньги — пополам. Ну, или как решим. Купим мне нормальный кроссовер, а то моя уже сыпется. А тебе… ну, шубу, как обещал. Или на первый взнос возьмем в новостройке, на этапе котлована. Вложимся! Я уже прикидывал варианты. Ты только не тупи, соглашайся. Квартира бабкина — это актив, а актив должен быть ликвидным. А сейчас это не актив, а геморрой.
Он рассуждал о продаже её наследства так легко, будто предлагал продать старый телефон. Он уже всё решил. В его голове квартира была уже не её, а их общим ресурсом, которым он, как «глава семьи», имеет право распоряжаться. Он уничтожил вещи, память, атмосферу, заселил туда чужих людей, выжал из стен все соки, а теперь предлагал избавиться от «отработанного материала», чтобы купить себе машину получше.
— Ты серьезно сейчас? — тихо спросила Света. — Ты превратил квартиру в хлев, выкинул книги деда, продал бабушкины вещи, забрал деньги себе, а теперь предлагаешь мне продать жилье, чтобы ты купил себе кроссовер?
— Ну не только себе! — обиделся Виктор. — Мы же семья! Я тебя возить буду. На дачу, в «Ашан». Ты чего такая эгоистка? «Моё, моё»… Мы пять лет женаты! Всё общее должно быть. Я вот вкладываюсь, кручусь, схемы мучу, а ты только сидишь и носом воротишь. Скажи спасибо, что я вообще этим занимаюсь, а не на диване лежу, как другие мужики.
Света посмотрела на его обрюзгшее лицо, на пятно от пива на штанах, на бегающие глазки, в которых светилась жадность мелкого торгаша. И вдруг поняла: он не остановится. Никогда. Если она сейчас промолчит, если даст слабину, он продаст и эту квартиру, в которой они живут. Он продаст всё, до чего дотянется, лишь бы тешить своё самолюбие и чувствовать себя «бизнесменом».
Внутри у неё что-то щелкнуло. Не было больше ни боли, ни обиды, ни желания достучаться. Остался только холодный, кристально чистый расчет. Такой же, как у него, только направленный в другую сторону. Она увидела его не как мужа, а как посторонний объект, который нужно удалить из своей жизни, пока гангрена не распространилась дальше.
— Ты прав, Витя, — сказала она неожиданно спокойным голосом. — Нельзя жить прошлым. Нужно избавляться от старого хлама, чтобы освободить место для нового.
Виктор расплылся в улыбке, решив, что наконец-то продавил жену своим мужским авторитетом.
— Вот! — он хлопнул в ладоши. — Золотые слова! Я знал, что ты у меня умная баба, хоть и с характером. Давно бы так! Завтра же позвоню риелтору, есть у меня один знакомый, пробивной парень. Оформим всё по красоте.
Он потянулся к пачке сигарет, празднуя победу. Он не заметил, как изменился взгляд Светы. В нём больше не было тепла. Там был лед. Света молча развернулась и пошла в прихожую.
— Ты куда? — крикнул ей в спину Виктор. — Пивка мне еще захвати из холодильника, раз уж встала!
— Сейчас, Витя. Сейчас всё будет, — ответила она, открывая ящик тумбочки, где лежали документы. Но она не пошла на кухню. Она взяла его паспорт, лежавший поверх других бумаг. Потом сунула руку в карман его куртки, висевшей на вешалке, и достала ключи от машины. Те самые, с брелоком от сигнализации, за которую он отдал последние деньги с «аренды».
Виктор в комнате включил телевизор погромче, наслаждаясь триумфом. Он не видел, как его жена методично, без суеты, складывает его документы на тумбочку у входа, а рядом кладет связку ключей. Своих ключей. От этой квартиры.
— Вставай, Витя. Инвестиционный раунд закрыт, — произнесла Света, войдя в комнату. Она не кричала, не размахивала руками. Она просто швырнула его паспорт прямо ему в грудь. Твердая обложка больно ударила Виктора по ребрам и соскользнула на диван.
Виктор поперхнулся пивом, закашлялся, вытирая пену с подбородка. Его расслабленная поза хозяина жизни моментально исчезла, сменившись настороженностью побитой собаки, которая еще не поняла, за что ей прилетело, но уже готовит зубы для ответного укуса.
— Ты че, берега попутала? — взвизгнул он, хватая документ. — Совсем баба ошалела? Я ж тебе русским языком объяснил: всё разрулим, купим тачку, заживем. Чего ты спектакль устраиваешь?
— Ключи на стол, — коротко бросила Света. Она стояла над ним, как скала. В её взгляде не было ни ненависти, ни презрения — только брезгливое равнодушие, с каким смотрят на таракана, прежде чем опустить тапок. — Ключи от квартиры бабушки. И от этой квартиры тоже.
— С чего бы это? — Виктор нагло усмехнулся, хотя в глазах мелькнул испуг. Он попытался вернуть контроль над ситуацией привычным хамством. — Я здесь живу. Я твой муж, если ты не забыла. У нас совместное хозяйство. И я никуда не пойду на ночь глядя, только потому что у тебя ПМС разыгрался.
— У тебя здесь ничего нет, — спокойно ответила Света. — Эта квартира куплена моими родителями до брака. Ты здесь даже не прописан. Твоя прописка — в той самой дыре в области, откуда ты приехал покорять столицу и где сейчас живет твоя мама. Вот туда и поедешь. Прямо сейчас.
Она подошла к шкафу, распахнула дверцы и начала выбрасывать его вещи. Не складывать, не собирать, а именно выбрасывать. Свитеры, джинсы, рубашки летели на пол бесформенной кучей. Света действовала методично, как робот-сортировщик мусора.
— Э! Ты че творишь?! — Виктор вскочил, роняя банку. Пиво снова полилось на ковер, но теперь это никого не волновало. Он схватил Свету за руку, пытаясь остановить. — А ну прекрати! Это мои шмотки! Они денег стоят!
Света вырвала руку резким, сильным движением. Она развернулась к нему, и Виктор отшатнулся. В её глазах было что-то такое, от чего у него по спине пробежал холодок. Это был взгляд человека, который перешагнул черту.
— Денег стоят? — переспросила она тихо. — Твои синтетические тряпки стоят денег? А библиотека моего деда ничего не стоила? А паркет? А нервы соседей? Ты уничтожил мой дом, Витя. Ты превратил его в хлев. Теперь ты почувствуешь, каково это — когда твою «собственность» вышвыривают как хлам.
Она пнула ногой кучу его одежды в сторону коридора.
— Собирай манатки. У тебя пять минут. Не успеешь — полетит с балкона. Пятый этаж, Витя. Внизу грязь и слякоть. Как раз под стать твоему «бизнесу».
Виктор побагровел. Его кулаки сжались. В нем проснулась та самая тупая, бычья ярость, с которой он крушил чешский сервант топором.
— Да пошла ты! — заорал он, брызгая слюной. — Никуда я не пойду! Ты мне не указ! Я сейчас мужиков позову, они тебе быстро объяснят, кто в доме хозяин! Ты думаешь, я с тобой шутить буду? Я на эту квартиру тоже права имею, я тут обои клеил три года назад!
— Ты здесь ничего не имеешь, кроме грязных носков, — отрезала Света. — И мужиков своих звать не советую. Я сейчас не полицию вызову, Витя. Я позвоню твоему отцу. И расскажу ему, как его сын, которым он так гордится, стал сутенером для нелегалов и вором. Расскажу, как ты пропил его сварочный аппарат, который якобы «взял на время».
Упоминание отца подействовало на Виктора как ушат ледяной воды. Он знал, что его отец, суровый мужик старой закалки, за такие «бизнес-схемы» просто переломает ему ноги, не глядя на возраст. Спесь слетела с него мгновенно.
— Свет, ну ты чего… Ну погорячился я, — забормотал он, меняя тактику на «бедного родственника». — Ну давай обсудим спокойно. Утро вечера мудренее. Куда я сейчас пойду? На улице минус, я выпил…
— Это твои проблемы, — Света продолжала выгребать полки. На пол полетели его трусы, носки, зарядки для телефона. — Ты не думал, куда пойдут мои книги. Ты не думал, как там живут соседи. Ты думал только о своей заднице и о том, как набить карман. Вот теперь крутись. Ты же у нас предприимчивый. Найди «актив». Переночуй в своей ночлежке, на нарах. Там как раз, ты говорил, место освободилось после оптимизации библиотеки. 500 рублей заплатишь — и спи.
Виктор стоял посреди комнаты в мокрых от пива штанах, окруженный разбросанными вещами, и понимал, что она не шутит. Это был конец. Не просто скандал, после которого можно купить букет вялых роз и всё наладится. Это был финал.
— Ах так… — прошипел он, злобно щурясь. — Ну ладно. Ладно, сука. Я уйду. Но ты пожалеешь. Ты приползешь ко мне, когда поймешь, что без мужика ты ноль. Но я заберу всё своё! Компьютер, телевизор — это я покупал!
— Забирай, — кивнула Света. — Прямо сейчас взваливай на горб плазму и тащи. Только учти: документы на технику у меня. И чеки тоже. Попробуешь вынести — напишу заявление о краже. Ты же любишь законы? Вот и пообщаемся на юридическом языке.
Она подошла к тумбочке в коридоре, взяла связку ключей и позвенела ими в воздухе.
— А еще, Витя, я тут вспомнила. Ты говорил про машину. Про свой драгоценный кроссовер, который ты на мои деньги «тюнинговал».
Виктор дернулся, хлопнув себя по карманам. Лицо его побелело. Карманы были пусты.
— Отдай ключи! — взревел он, бросаясь к ней. — Это моя машина! Она на меня оформлена! Это угон!
Света шагнула назад, пряча связку за спину. В другой руке она сжала тяжелую металлическую ложку для обуви, готовясь ударить, если он подойдет ближе.
— Она куплена в браке, Витя. Это совместно нажитое имущество. И ключи останутся у меня. Как гарантия.
— Гарантия чего?! — Виктор задыхался от ярости и бессилия.
— Гарантия того, что ты оплатишь ремонт в бабушкиной квартире. До последней копейки. И паркет, и стены, и мебель, и моральный ущерб. Я завтра же подаю на развод и на раздел имущества. И поверь мне, твою любимую тачку мы оценим очень дешево. Или ты продашь её сам и принесешь мне деньги на ремонт, или я её сгною на штрафстоянке.
Виктор замер. Удар был нанесен точно в цель. Машина была его единственной любовью, его фетишем, продолжением его эго. Потерять её было страшнее, чем потерять жену.
— Ты не посмеешь… — прохрипел он.
— Вон отсюда! — рявкнула Света так, что в серванте звякнула оставшаяся посуда. — Быстро!
Виктор, спотыкаясь и матерясь под нос, начал судорожно запихивать вещи в спортивную сумку, которую вытащил из-под завалов одежды. Он хватал всё подряд — один ботинок, свитер, блок сигарет, зубную щетку. Он выглядел жалко и смешно, но Свете было не до смеха. Она следила за каждым его движением, контролируя периметр.
Через две минуты он стоял в дверях — в одном кроссовке, второй держал в руке, куртка была наброшена на одно плечо, из сумки торчал рукав рубашки.
— Ты мне за это ответишь, — прошипел он, глядя на неё с животной ненавистью. — Ты меня на улицу выгнала, как собаку. Я этого не забуду.
— А я не забуду, как ты топором рубил память о моей семье, — ответила Света ледяным тоном. — И как ты торговал моим домом, пока я работала. Уходи, Витя. И дружкам своим скажи, чтобы через час в квартире бабушки духу их не было. Иначе я туда приеду не одна, а с миграционной службой. И тогда твои «инвесторы» поедут на родину за твой счет.
Она толкнула тяжелую металлическую дверь. Виктор едва успел отскочить на лестничную клетку. Он стоял там, на грязном бетоне, жалкий, растрепанный, лишенный своего мирка, своей машины и своей власти.
— Ключи от машины верни! — крикнул он уже из подъезда, в отчаянии ударив кулаком по косяку.
— Ремонт, Витя. Сначала деньги на ремонт. А потом поговорим о твоем ведровере, — сказала Света.
Дверь захлопнулась с лязгом, похожим на звук падающей гильотины. Света дважды повернула замок. Потом накинула цепочку. В квартире повисла тишина. Не звенящая, не тяжелая, а просто пустая. Тишина очищенного пространства. Света сползла спиной по двери на пол, глядя на разбросанные остатки вещей мужа. Она не плакала. Она чувствовала, как внутри, на месте выжженной боли, начинает прорастать что-то новое, жесткое и злое. Она достала телефон и открыла приложение банка, блокируя все их общие карты. Война только началась, и пленных она брать не собиралась…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ