Деревня Заречье жила по своим законам, которые часто расходились с теми, что писались в далеком городе. А когда эти законы касались самогона, то и вовсе становились невидимыми, как утренний туман над рекой. В те времена, когда за домашнее зелье могли и в участок забрать, а участковый был грозой всех самогонщиков, в Заречье царил особый дух – дух тайны, смекалки и, конечно, ароматного дымка.
Участковый Петр Иванович, человек основательный и с нюхом, как у ищейки, знал: вечером, когда солнце клонится к закату, а деревенские заботы стихают, в Заречье начинает витать особенный запах. Это был не запах свежескошенной травы, не аромат цветущей липы, а нечто более терпкое, сладковатое, с легкой ноткой брожения. Запах самогона.
Петр Иванович не был злодеем. Он понимал, что для многих в деревне самогон – это не просто выпивка, а способ согреться в холодные вечера, снять усталость после тяжелого дня, а иногда и единственный способ поправить скудный бюджет. Но закон есть закон, и его работа – этот закон блюсти.
Вечером, когда последние лучи солнца окрашивали крыши домов в золотистый цвет, Петр Иванович выходил на середину деревенской площади. Это было его поле для охоты. Он не спешил, не кричал, не стучал в двери. Он просто стоял, закрывал глаза и вдыхал. Вдыхал полной грудью, пытаясь уловить тончайшие оттенки запаха, который, казалось, пропитывал сам воздух.
Иногда это было легко. Вот, например, у дома старой бабы Мани, которая всегда была известна своими "лечебными" настойками, запах был особенно густым и сладким. Петр Иванович знал, что там, скорее всего, стоит аппарат, и баба Маня, несмотря на возраст, ловко управляется с ним.
Но чаще всего приходилось потрудиться. Запах мог быть слабым, едва уловимым, смешанным с дымом из печных труб, с запахом навоза с фермы, с ароматом мокрой земли. Петр Иванович шел на него, как на ниточку, ведущую в лабиринт. Он мог пройти мимо одного дома, потом вернуться, принюхаться к другому. Его нос был его главным инструментом.
Однажды, когда Петр Иванович уже почти отчаялся, он уловил еле заметный, но очень знакомый аромат, исходящий из-за забора дома молодого Ивана. Иван был парень работящий, но с тягой к "легким деньгам". Петр Иванович знал, что Иван не из тех, кто будет долго возиться с брагой. Он, скорее всего, использовал какой-то быстрый, но рискованный метод.
Петр Иванович тихонько подошел к забору. Запах стал сильнее. Он был терпким, с легкой горчинкой, как будто Иван добавил туда каких-то трав. Петр Иванович улыбнулся. Он знал, что Иван любит экспериментировать.
Он обошел дом и увидел, что из-под навеса, где Иван хранил дрова, тонкой струйкой выходил пар. А рядом, прикрытый старым брезентом, стоял самодельный аппарат. Петр Иванович тихонько постучал.
Дверь открылась, и на пороге появился Иван, с испуганными глазами и запахом самогона, который теперь уже не скрывался.
"Петр Иванович! А вы чего это?" – замялся Иван.
"А я, Иван, носом чую," – спокойно ответил участковый, указывая на навес. "Учуял, иду на запах. А запах, скажу я тебе, такой, что и без карты найдешь."
Иван покраснел. Он знал, что пойман. Но в его глазах не было страха, скорее – легкое сожаление, что его "изобретение" так быстро раскрыли.
Петр Иванович не стал устраивать скандал. Он просто покачал головой. "Иван, Иван... Ну зачем тебе это? Знаешь ведь, что нельзя."
"Да я ж для себя, Петр Иванович, для души," – пробормотал Иван. "А тут зима скоро, холодно..."
Петр Иванович вздохнул. Он знал, что завтра Иван, скорее всего, будет снова что-то мутить, но уже в другом месте, более осторожно. А он, Петр
Иванович, будет снова выходить вечером на середину деревни, чтобы снова вести носом.
Так и жили. Участковый Петр Иванович, с его острым нюхом и чувством долга, и жители Заречья, с их вечной тягой к домашнему зелью. Это была своеобразная игра, где правила были известны всем, но нарушались с завидной регулярностью. И каждый вечер, когда солнце садилось, над деревней снова витал тот самый, особенный запах, который для Петра Ивановича был сигналом к началу его вечерней "охоты", а для кого-то – предвестником теплого вечера и забытья.
Иногда, когда Петр Иванович улавливал особенно сильный и приятный аромат, он не мог удержаться от улыбки. Он знал, что где-то там, в чьей-то избе, кипит работа, и скоро появится новый, крепкий напиток. Он даже иногда мысленно хвалил мастеров своего дела, тех, кто умел добиться идеального вкуса и аромата, несмотря на все запреты и риски.
Бывали и курьезные случаи. Однажды, Петр Иванович учуял запах самогона, исходящий из старого, заброшенного сарая на окраине деревни. Он осторожно подошел, приоткрыл дверь и увидел… не самогонщика, а стайку деревенских котов, которые, видимо, нашли там какую-то емкость с остатками браги и теперь блаженно дремали, обнюхивая ее. Петр Иванович долго смеялся, вспоминая этот случай.
Но чаще всего его "добычей" становились вполне себе трезвые и работящие люди, которые просто искали способ немного подзаработать или согреться. И тогда Петр Иванович, выполнив свой долг, мог позволить себе небольшую снисходительность. Он мог конфисковать аппарат, но иногда, если самогон был совсем немного, он мог и "простить", ограничившись строгим предупреждением. Ведь он тоже был частью этой деревни, знал всех в лицо, и понимал, что жизнь здесь не сахар.
Иногда, сидя вечером у себя дома, Петр Иванович сам себе удивлялся. Как же так получается, что в такой маленькой деревне, где все друг друга знают, всегда найдется кто-то, кто варит самогон? И почему, несмотря на все его усилия, этот запах никогда не исчезает полностью?
Он приходил к выводу, что это не просто запрет, а часть деревенской жизни, традиция, которая передавалась из поколения в поколение. И пока есть люди, которые ценят этот "дух свободы" и домашнего уюта, пока есть те, кто умеет его создавать, Петр Иванович будет продолжать свой вечерний обход, ведя носом по ветру, ища тот самый, неуловимый, но такой знакомый запах. И, возможно, в глубине души, он даже немного гордился тем, что в его деревне умеют делать такой ароматный и крепкий самогон, пусть и под покровом тайны и запрета.