Пропажа обнаружилась в тот момент, когда я уже протянула руку к кошельку, чтобы оплатить детский сад. Кредитка, которую я привычно пополняла траншами зарплаты, предательски опустела. Тридцать семь тысяч рублей словно испарились в ночном тумане. Забегая вперед, я перепроверила баланс пять, нет, десять раз, потом судорожно вцепилась в историю операций. Там черным по белому красовался один перевод – на счет моего дражайшего супруга. Дата – вчерашнее число, время – поздний вечер, когда я, измотанная, валилась с ног, убаюкивая на руках больного сына.
Словно в замедленной съемке, я набрала номер Андрея. Он ответил с ощутимой заминкой.
– Ты… ты переводил деньги с моей карты? – выпалила я, как пулю, без обиняков и прелюдий. В трубке разверзлась пугающая, давящая тишина.
– Да, – произнес он наконец, словно выдавливая из себя каждое слово. – Я… хотел тебе сказать. Знаешь, у Лены юбилей, тридцать лет. Ну, мы с братом решили скинуться на серьги. Она давно о них мечтала…
Вмиг в глазах зарябило, мир померк и покачнулся. Чтобы не рухнуть на пол, я судорожно прижалась спиной к шершавой стене. Эти деньги я, словно золото, собирала четыре долгих месяца. На долгожданный летний отдых для нашего четырехлетнего Алёшки. На море! На то самое путешествие, о котором сын грезил каждое утро, впиваясь взглядом в заветную картинку с дельфинами, примагниченную к дверце холодильника.
– Ты… ты потратил мою зарплату, – еле слышно прошептала я, как будто говоря с собой. – Мою. Честно заработанную. Не наши общие накопления, накопленные непосильным трудом. Не твою премию, полученную за красивые глаза. А мою зарплату. Кровно заработанную зарплату, которую я вымучивала, набирая тексты по ночам, пока вы предавались безмятежному сну! Ты отдал ее… на подарок своей обожаемой сестрице?
– Да ладно тебе, Кать, не драматизируй, – донесся до меня его раздраженный, будто бы заранее заготовленный, голос. – Ну что ты, в самом деле? Мы же семья! Какая, к черту, разница, чья там карта? Господи, как с тобой тяжело… Я потом верну. Лена – моя единственная сестра. Нельзя же, в конце концов, было прийти с пустыми руками, как нищий.
«Потом». Как же я ненавидела это слово! Это зловещее "потом" годами висело в нашем доме зловещей тенью, как проклятие. "Потом сделаем ремонт". "Потом съездим в вожделенный отпуск". "Потом купим новую стиральную машину". Его лицемерное "потом" всегда наступало только для его ненаглядной родни. Для моих родителей у него никогда не находилось ни времени, ни денег, ни банального сочувствия. Впрочем, как и для нашей общей, совместной жизни – тоже.
Я не стала ни кричать, ни устраивать сцен. He стала размазывать сопли по лицу и выпрашивать жалость. Я просто молча сбросила вызов и, как лунатик, побрела в детскую. Алёша сладко спал, его пухлая щечка прилипла к подушке. Я долго смотрела на него и вдруг отчетливо поняла – всё. Хватит. Предел. Просто всё.
Дальше я действовала, словно робот, на автомате. С неимоверным усилием достала с антресоли два огромных, видавших виды дорожных чемодана. И механически, методично принялась укладывать вещи. Не свои. Его. Аккуратно, без тени злости, с леденящим душу спокойствием. Рубашки, брюки, носки, белье, любимый, до дыр заношенный махровый халат. Дорогие его сердцу безделушки с полок и шкафчиков. Венчала эту печальную процессию подаренная Леной на прошлый день рождения безобразная статуэтка смешного гнома, которую я всегда люто ненавидела. Сложила все нажитое непосильным трудом в чемоданы. Потом отправилась в зал и, презрев все наши прошлые споры, безжалостно сняла со стены огромную фотографию его рыбалки с друзьями. Ту самую, из-за которой мы, помнится, чуть не развелись, когда, мучительно и долго, выбирали интерьер. Положила ее сверху, как надгробную плиту. Как символ конца.
С трудом выкатила неподъемные чемоданы в прихожую и водрузила их у самой входной двери. Они стояли там, немые и нелепые, подобно безмолвному памятнику моему многолетнему терпению. Как укор. Затем взяла лист бумаги и попавшийся под руку фломастер Алёши. Hаписала, стараясь выводить буквы как можно более крупно и разборчиво: "ТВОИ ВЕЩИ. И ДА. ОТДЫХ ДЛЯ СЫНА ОКОНЧАТЕЛЬНО И БЕЗПОВОРОТНО БЫЛ ЗДЕСЬ". И прикрепила этот крик души на чемодан c помощью куска липкого скотча.
Сердце бешено колотилось где-то в горле и готово было выпрыгнуть наружу, но руки, к моему собственному удивлению, совсем не дрожали. Я налила себе чашку крепкого чая, села на кухне и стала ждать. Просто ждать и слушать, как неумолимо тикают часы. Это было самое странное, самое спокойное, самое мучительное ожидание в моей многострадальной жизни.
Он вернулся домой через три долгих, как вечность, часа. Я услышала, как ключ предательски скрипнул в замочной скважине. Как дверь распахнулась и тут же с глухим стуком наткнулась на что-то.
– Что это такое? – донесся до меня его растерянный, явно озадаченный голос из прихожей.
Я не двинулась с места. Как прикованная сидела и безучастно смотрела в окно.
Наконец, он появился в дверях кухни. Лицо его было сначала недоуменным, потом сменилось растерянным. И лишь затем, медленно, но верно, начало отражать всю глубину постигшей нас катастрофы.
– Кать, что… что все это значит? Это… это мои вещи?
– Да, Андрей, – кивнула я, не отрывая взгляда от окна. – Это твои вещи. Ты можешь отнести их к Лене. Уверена, у нее без труда отыщется для них укромное местечко. Где-нибудь рядом с ее новыми, такими желанными сережками.
Он пристально посмотрел на меня, и в этот миг лицо его стало медленно, мучительно менять цвет. Из обычного, нормального оно вдруг посерело, потом стало пепельным, а в конце концов побелело. Совершенно белым, как школьный мел.
– Ты… ты что… выгоняешь меня? – прошептал он это, словно не веря собственным ушам, не в силах вместить в свой крошечный мирок случившееся.
– Нет, Андрей, – спокойно, без надрыва ответила я. – Я просто возвращаю тебе твой выбор. Ты сам, по доброй воле, решил подарить мои деньги, мой труд, долгожданный отдых нашего сына – своей горячо любимой сестре. Что ж, прекрасный выбор. Значит, ее дом для тебя сейчас гораздо важнее и ценнее нашей семьи. Вот и вези свои пожитки туда, где тебе так хочется быть щедрым. За мой счет.
– Да это же… это просто деньги! – он почти закричал, но даже в его крике отчетливо слышались панические нотки. – Я же сказал, я… я все верну! Обещаю!
– Нет, Андрей, – жестко, отрезвляюще сказала я. – Ты не вернешь. Ты никогда уже не вернешь мне четыре месяца моей жизни, когда я, как проклятая, работала вместо сна. Ты не вернешь Алёше его святую веру в то, что папа всегда держит свое слово. Ты не вернешь мне щемящее чувство, что мы – одна команда. Ты просто цинично купил расположение своей сестры. На моей шкуре. И, что самое отвратительное, на шкуре нашего невинного ребенка.
Он стоял, беспомощно опершись о дверной косяк. Смотрел невидящим взглядом на чемоданы, на этот дикий, совершенно не укладывающийся в его голове, нелепый и пугающий вид наших аккуратно упакованных чемоданов у двери. Смотрел на мое спокойное, как лед, лицо.
– И… и что теперь? – спросил он глухо, словно находясь в бреду.
– А теперь, Андрей, ты просто берешь свои драгоценные вещи и уходишь. Иди, куда хочешь. Пока я в последний момент не передумала и не выкинула их к чертовой матери в мусоропровод. У нас с Алёшей свои планы. На это лето. Без тебя.
Он попытался что-то сказать в свое оправдание, издать какие-то нечленораздельные звуки, но я просто молча встала и вышла из кухни. Пошла в детскую, тихонько прилегла рядом с сыном, нежно обняла его теплый бочок. И стала слушать его ровное, безмятежное дыхание.
Из прихожей доносились приглушенные, какие-то призрачные звуки: скрип колесиков, тихое шуршание, тяжелые, обреченные шаги. Потом хлопнула дверь. Не громко, а как-то приглушенно. Очень аккуратно. Будто кто-то извинялся.
Я встала, подошла к окну. Увидела, как он, сгорбившись, грузит неподъемные чемоданы в багажник своей машины. Он делал это очень медленно, с невероятной, просто нечеловеческой мукой, будто каждое движение давалось ему с огромным, изнуряющим трудом. Потом, словно сломленный, опустился на водительское сиденье, долго сидел, безучастно опустив голову на руки. Машина не заводилась.
Я отвернулась от окна, отошла. Вернулась в прихожую, к проклятому месту разлуки. На месте чемоданов остались только две бледные, едва заметные полосы на паркете. Я несколько раз прошлась по ним босой ногой. И полосы предательски исчезли.
Я взяла в руки телефон, открыла страницу с бронью того недорогого, но такого желанного пансионата у озера, на который у меня, увы, больше не было денег. И, еле сдержав слезы, безжалостно нажала "Отменить". Затем открыла сайт детского сада и тайком продлила посещение еще на один мучительный месяц. Что ж, лето мы проведем в душном городе. Будем бродить по парку, есть мороженое и пускать бумажные кораблики в грязноватом фонтане. Это будет наше с ним море.
А потом я села за свой старенький компьютер и принялась писать новый текст. Заказ был срочный, горел. Но за него, к счастью, хорошо платили. Как раз хватит на новую, яркую песочницу для детской площадки во дворе. Ту самую, которую Алёша трогательно выпрашивал у меня уже полгода.
Я печатала ровно, уверенно и быстро. Без злости, без обиды и без тени сожаления. Просто делала свою работу. Тяжелую, но необходимую работу, деньги за которую теперь принадлежали только мне и моему обожаемому сыну. И это было самое чистое, самое честное чувство за последние долгие годы.
