Мать умерла тихо. Ночью. Просто не проснулась. Сердце, сказали потом. А я до сих пор думаю, что ее добила эта жизнь. Эти вечные долги, холод, пустой холодильник и зять, который пил у нее на глазах и даже не стеснялся.
Она жила с нами последние три года. После того как продала свою развалившуюся хатку в соседнем селе. Деньги ушли быстро. На лекарства, на долги мужа, на еду. Осталось только она и ее старый сундук с тряпьем.
Когда я поняла, что она не дышит, первое, о чем я подумала, было не горе.
Я подумала: на что хоронить?
Я сидела на краю кровати и смотрела на ее лицо. Спокойное. Даже какое-то облегчённое. Как будто она наконец-то перестала ждать, что станет лучше.
Муж спал в соседней комнате. Пьяный. Я не стала его будить сразу. Знала, что толку не будет.
Утром он встал, посмотрел и сказал:
- Ну всё. Доигрались.
Я даже не поняла, что он имеет в виду.
- Ты о чем? - спросила я.
- Да о жизни, - пожал он плечами. - Ладно. Что делать будем?
Вот это «что делать будем» прозвучало так, будто речь шла о сломанном заборе, а не о мертвом человеке.
Я пошла в администрацию. Там сидела женщина с накрашенными губами и холодными глазами.
- Денег на пособие нет, - сказала она сразу. - Очередь. Может, через пару месяцев.
- Хоронить сейчас надо, - сказала я.
Она пожала плечами.
- Ну ищите.
Я вышла и долго стояла на крыльце. Вокруг грязь, лужи, люди идут по своим делам. Всем плевать.
Гроб стоил больше десяти тысяч. Венок - ещё две. Место на кладбище - отдельно. Автобус - отдельно. Поминки - даже думать страшно.
У меня было четыреста рублей.
Я пошла по соседям.
К Валентине. Та посмотрела с порога.
- Ой, сочувствую. Денег нет.
К Нине.
- А что ж вы не откладывали? - спросила она, глядя мне за спину.
К Людке.
- У самой трое, сама понимаешь.
Кто-то дал по пятьсот. Кто-то по тысяче. Кто-то записал в тетрадку: «Вернёшь».
Я шла домой с пакетом мелочи и купюр, и мне было стыдно. Не за них. За себя.
Муж в это время продал холодильник.
Я зашла и увидела пустую кухню.
- Ты что сделал?!
- А что? - сказал он спокойно. - Деньги нужны. На похороны же.
Я закричала. Впервые за много лет.
- Мы как жить будем?!
Он посмотрел на меня мутно.
- А мы и так не живем.
Дети сидели в комнате и молчали. Старший спросил:
- Бабушку похороним?
- Да, - сказала я.
Он кивнул. Без слёз. Они у нас давно закончились.
Похороны были бедные. Старый гроб. Один венок. Люди стояли, переминались с ноги на ногу. Кто-то зевал. Кто-то смотрел в телефон.
Муж был пьяный.
На кладбище он упал. Его подняли, отряхнули. Кто-то хмыкнул:
- Ну и семейка.
Я слышала. Всё слышала.
После поминок осталось пол батона, миска макарон и пустые бутылки.
Вечером муж ушёл пить дальше.
Я осталась одна. С детьми. Без матери. Без холодильника. С долгами.
И вот тогда до меня дошло окончательно: мы живем уже не просто бедно. Мы живем за гранью. Там, где не помогают. Где не сочувствуют. Где только смотрят и ждут, когда ты окончательно рухнешь.
Лучше не будет.
Будут новые долги. Новые смерти. Новые унижения.
И дети, которые учатся молчать и не просить.