Тот самый конверт с фотографией лежал в сейфе дома, но Кирилл Волынский чувствовал его присутствие в каждой комнате. Словно он принёс из стерильной квартиры Сомовой не бумагу, а невидимый вирус, который теперь медленно заражал его собственную жизнь. Первые сутки после визита он пытался жить как обычно: работал с другими пациентами (теперь с настороженностью вглядываясь в каждого), ужинал с семьёй, читал дочере сказку на ночь. Но внутри всё было натянуто, как струна.
Первым тревожным звонком стал… самый обычный звонок. В субботу вечером, когда семья смотрела фильм, зазвонил стационарный телефон в прихожей — раритет, который жена настаивала сохранить «на всякий случай». Кирилл поднял трубку.
— Алло?
В ответ — только звук. Медленное, размеренное, чуть хрипловатое дыхание. Не сонное, не случайное. Оно было намеренным, как будто кто-то специально поднёс микрофон к своим губам.
— Алло? Кто это?
Дыхание продолжалось. Оно дышало в ритме спокойного, здорового человека, которому некуда спешить. В этой размеренности была леденящая душу издевка. Кирилл резко положил трубку. Сердце отчаянно стучало. «Пранкеры. Глупые дети», — попытался убедить он себя. Через десять минут телефон зазвонил снова. Та же картина. Молчание и то же самое, неизменное, безэмоциональное дыхание. Он отключил звонок на аппарате.
На следующее утро, в воскресенье, он повёз семью за город, в гости к тёще. Нужно было отвлечься, сменить обстановку. Когда они уже подъезжали обратно к своему дому, его жена, Аня, включила радио.
— …а теперь для вас играет бессмертный хит! — весело протрещал диджей.
Но вместо музыки из динамиков полился поток чистого, негромкого белого шума — монотонное шипение, похожее на звук ненастроенного телевизора. Аня покрутила ручку, переключила волну — везде было то же самое.
— Что с твоей машиной? — с досадой спросила она.
— Не знаю, — буркнул Кирилл, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Он заехал на заправку и открыл капот, делая вид, что проверяет что-то. Когда жена с дочкой ушли в магазин при АЗС, он быстро залез в салон и открыл меню настроек мультимедиа. Он был сброшен до заводских. Все предустановленные радиостанции стёрты, громкость на максимуме, эквалайзер выкручен в странное положение. Кто-то сидел в его машине. Кто-то, у кого было время и доступ. Он вспомнил подземный паркинг у клиники, где он иногда оставлял автомобиль. Или свою собственную, открытую парковку во дворе. Любой мог это сделать.
Вернувшись домой, он попытался взять себя в руки. «Это чья-то жестокая шутка. Скорее всего, связанная с делом Сомова. Кто-то пытается меня напугать, вывести из игры». Логика была железной. Но логика жила в голове, а страх — в теле. Тело не хотело слушать доводы разума.
Вечером, приняв душ, он вышел из кабинки, весь в клубах пара. Он потянулся к полотенцу и замер, уставившись на большое зеркало над раковиной. На нём, сквозь конденсат, кто-то провёл пальцем, написав чёткие, большие, прописные буквы:
САНАНДА
Слово занимало почти всю ширину зеркала. Буквы были идеально ровными, как будто выведенными по трафарету. Кирилл остолбенел. Он не слышал, чтобы в ванную кто-то заходил. Дверь была закрыта, но не заперта. Любой из домашних мог войти. Но зачем Ане или маленькой Лиде писать это бессмысленное, пугающее слово? Он резко распахнул дверь. В коридоре было тихо. Жена читала в гостиной, дочь спала.
— Аня! — позвал он, и в голосе прозвучала несвойственная ему резкость.
— Что?
— Ты… заходила ко мне в ванную? Пока я мылся?
— Нет. А что такое?
Он не ответил. Вернулся, схватил полотенце и с яростью, рождённой от страха, стал стирать надпись. Буквы расплылись, превратились в грязные потёки, но их призрак остался на стекле. «САНАНДА». Теперь это слово жило не только на обороте фотографии. Оно вползло в его дом, поселилось на самом интимном предмете — зеркале, в котором он видел своё отражение каждое утро.
Именно в этот момент он понял всю глубину происходящего. Это не было запугиванием. Это была демонстрация. Тот, кто дышал в трубку, кто копался в его машине, кто писал на зеркале, пока он был беззащитен под струями воды, — этот человек (или эти люди) показывал ему: «Мы здесь. Мы везде. Ты не контролируешь ничего. Даже воздух, которым ты дышишь в собственной ванной».
Профессионализм Волынского, всё его знание о механизмах тревоги и паранойи, стало его проклятием. Он мог диагностировать у себя нарастающее обсессивно-компульсивное расстройство, спровоцированное стрессом. Он понимал, как работает газлайтинг. Но понимание не спасало. Оно лишь заставляло сомневаться: а не сходит ли он с ума на самом деле? Может, эти звонки — галлюцинации? Может, он сам, в состоянии диссоциации, стёр настройки в машине и написал на зеркале, а потом забыл?
Но ключ от сейфа в кармане брюк был реален. Фотография в сейфе была реальна. Анастасия Сомова, с её мёртвыми глазами, была реальна.
В ту ночь он впервые за многие годы выпил снотворное. И даже сквозь его тяжёлую дымку ему снились зеркала, запотевающие одним и тем же словом, и телефон, из трубки которого доносилось безостановочное, монотонное дыхание. Его реальность дала трещину. А в трещину, как холодный сквозняк, ворвалось нечто, что следило, прикасалось и нашептывало одно-единственное, ничего не значащее и оттого самое страшное слово. Игра перестала быть игрой в детектив. Она превратилась в охоту. И Кирилл Волынский, психотерапевт, знаток человеческих душ, вдруг с ужасом осознал, что сам стал пациентом в чьём-то чудовищном, непостижимом сеансе терапии.
💗 Если эта история затронула что-то внутри — ставьте лайк и подписывайтесь на канал "Скрытая любовь". Каждое ваше сердечко — как шепот поддержки, вдохновляющий на новые главы о чувствах, которых боятся вслух. Спасибо, что читаете, чувствуете и остаетесь рядом.
📖 Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/683960c8fe08f728dca8ba91