Артём сегодня впервые сказал «папа». Не «па», не «папака». Чётко. Я сидел на кухне, и у меня вдруг перехватило дыхание. Словно кто-то взял и резко выдернул из-под мира весь воздух. Я заплакал. А потом засмеялся. Идиот. Ему год и три месяца. Он мой сын. И он — не мой. И всё это правда одновременно.
Этот стеклянный дельфин. Он до сих пор тут, на полке. Оля привезла его из той поездки. «На счастье», — сказала. Идиотка. Выбросить надо. Рука не поднимается.
Кухня. Март 2025-го. Пицца «Пепперони»
Я получил сообщение вечером. Как раз заказывал ужин детям. Алиска хотела пиццу.
Телефон завибрировал. Незнакомый номер. Фото.
Я посмотрел на экран. Потом на Алису, которая рисовала на холодильнике маркером. Потом снова на экран. У меня во рту стало сухо, как будто я наелся песка.
На фото была Оля. Моя жена. В красном бикини, которого я никогда не видел. Она прижималась к какому-то… к парню. Высокому, в тельняшке. Он смотрел на неё так… Будто она съедобная. Анталья. Август 2023-го. Я помню, она тогда прислала мне фото моря. И дельфина в сувенирной лавке.
«Amore mio russo», — было написано под фото. Я учил в школе английский, а не итальянский. Но это «аморэ» я понял сразу. Сердце просто встало. Не заколотилось, а встало комком где-то в горле.
— Пап, а пепперони — это остро? — спросила Алиса.
— Что? Да. Немного. Ты же любишь.
— А маме тоже заказать?
Я посмотрел на дверь. Оля должна была вернуться с работы через час.
— Не знаю, — честно сказал я. — Не знаю.
Диалог №1. С подругой Катей. (Телефонный разговор, который ничего не прояснил)
Я нашёл этого… Луку, быстро. Соцсети — они же как открытый дневник для чужих. Итальянец. Гид. Улыбка на тридцать три зуба.
Позвонил Кате, той самой, с которой они ездили.
— Кать, привет, это Саша.
— О, Саш! Здравствуй! — голос слишком бодрый.
— Слушай, у меня странный вопрос. По той вашей поездке.
Пауза. Слишком длинная.
— Ну?
— Был там у вас… итальянец какой-то? Лука?
Молчание. Потом шуршание, будто она перекладывала трубку.
— Саш… Ты знаешь, там компания большая была. На экскурсии… Кто их помнит…
— Он на фото с Олей. В тельняшке.
— А… Ну… — она закашлялась. — Было весело, все общались… Ты чего такой серьёзный? Оля что-то натворила? — Слишком нарочитая легкость.
— Она что, с ним…?
— Саша, дорогой, я не нянька ей была! Мы отдыхали! Выпивали, танцевали… Ну флиртовала maybe немного, ты же не ревнивый… Всего одна неделя в году…
Я повесил трубку. «Может быть, немного». И «тельняшка». Она знала про тельняшку, хотя я её не описывал. Значит, помнит его очень хорошо.
Детская. Поздно вечером. (Главный разговор)
Я дождался, когда Оля уложит Артёма. Сам посидел с Алисой, пока она засыпала. Погладил её по голове. Потом зашёл в детскую. Оля поправляла одеяло.
— Чей ребёнок? — выпалил я. Без предисловий. Голос сел.
Она вздрогнула всем телом, как от удара током. Повернулась медленно.
— Что?.. Саша, что ты…
— Не надо, Оль. Всё видно. Я знаю про Луку. Про пляж. Про «аморэ мё руссо».
Её лицо стало абсолютно бесцветным. Губы подрагивали.
— Это… Это не то, что ты думаешь…
— А что я думаю? Думаю, ты изменила мне в Турции. Думаю, родила от него. И думаю, что ты — отличная актриса. Целый год, Оль! Целый год я верил, что он мой!
Она сделала шаг назад, упёрлась спиной в кроватку. Артём кряхтел во сне.
— Ты проверил? — шёпотом.
— Что?
— Ты… сделал тест?
Я кивнул. Мне было противно от этого кивка.
Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Но я не видел слёз.
— Одна ночь… — её голос пробивался сквозь пальцы, глухой. — Мы с Катей… было много вина… Он говорил комплименты… Я не знала, что так получится… Я боялась тебе сказать…
— Боялась? — я прошипел, чтобы не закричать. — А родить и подложить мне — не боялась? Каждый день смотреть, как я его нянчу, целую, как я счастлив… И молчать? Это же не ошибка, Оля! Ошибка — это не тот йогурт купить! Это — предательство. Осознанное. Ежедневное.
Она опустила руки. Лицо было мокрым.
— Я хотела сделать аборт… — выдохнула она.
И тут во мне что-то щёлкнуло. Окончательно.
— Не ври ещё больше, ради всего святого. Не смей. Ты хотела второго ребёнка. Ты его получила. Просто папа получился другой. Удобный. Который тут, рядом, с ипотекой и обязанностями.
В дверях показалась Алиса, испуганная, в пижаме с единорогами.
— Вы ругаетесь?
Оля моментально вытерла лицо, сделала шаг вперёд, фальшиво улыбнулась.
— Нет, солнышко, нет. Папа и мама… обсуждают взрослые дела. Иди спать.
— Мама, ты плачешь?
— Нет, просто устала. Очень.
Я вышел из комнаты, взял Алису на руки. Унёс её, укладывал заново. Когда вернулся, Оля сидела на полу у кроватки и смотрела в одну точку.
Кафе с итальянцем. (Странная нормальность)
Я встретился с ним. Почему? Не знаю. Наверное, чтобы увидеть врага в лицо. Чтобы понять, на что она променяла нашу жизнь.
Лука оказался… нормальным парнем. Не злодеем. Не соблазнителем. Нервным, слегка растерянным. Он прилетел специально.
— Я не знал, — сказал он первым делом, едва сев. Акцент был, но говорил понятно. — Клянусь. Она не сказала. Ни слова.
Я показал ему фото Артёма на телефоне. Он долго смотрел. Пальцем водил по экрану.
— Dio mio… — прошептал он. — У него… мои глаза. У моего отца такие же.
— Поздравляю, — сказал я сухо. — У тебя есть сын в России.
— Что вы хотите? — он посмотрел на меня прямо. — Я готов помогать. Всем, чем могу. Деньгами. Чем угодно. Я не хочу проблем. Я хочу… быть частью этого. Если можно.
В его тоне не было вызова. Была какая-то обречённая ответственность.
— Он меня зовёт папой, — сказал я. — Так и будет. Ты — дядя из Италии, который присылает подарки. Понятно?
Он кивнул.
— Понятно. Я буду просто… помогать. Сзади.
Мы распили по эспрессо. Молча. О чём тут говорить?
Три месяца молчания. (Не месть, а реальность)
Я не выгонял её. Я просто… перестал. Перестал спрашивать, как день. Перестал рассказывать о своём. Отвечал «да», «нет», «не знаю». Дом стал тихим. Не густой, тягучей тишиной — а пустой. Как после отъезда гостей. Только гости не приедут.
Оля пыталась. Готовила мои любимые котлеты. Включала старый сериал, который мы смотрели вместе. Я ел котлеты. Смотрел в телевизор. Молчал.
Однажды ночью я проснулся. Она сидела на краю нашей кровати и смотрела на меня.
— Саша… — начала она.
Я повернулся на другой бок.
— Спокойной ночи, Оля.
Через три месяца, в субботу, я встал, а её вещей не было. На столе — ключи от квартиры и бумажка.
«Уезжаю. Не могу. Прости, если сможешь. Люблю вас всех. Оля».
Вот и всё. Ни театральных сцен, ни битья посуды. Просто пустота.
Сейчас. Дача. Сентябрь 2026-го.
Алиса ловит кузнечиков. Артём пытается засунуть в рот камень. Я смотрю на них и думаю одну простую вещь: я их отец. И всё. Никаких больше «но» и «как будто».
Лука присылает деньги. Я коплю на их учёбу. Он звонит раз в два месяца, спрашивает «как Артём». Говорит пару фраз по-русски, выученных, скрипучих. «Здрав-ствуй. Как де-ла?»
Оля звонит Алисе каждое воскресенье. Со мной не говорит. Слышу её голос в трубке: «Что в школе? Что кушала?». Голос тонкий, какой-то далёкий.
Иногда, когда дети спят, я беру этого дурацкого стеклянного дельфина. Держу в руке. Холодный, гладкий. И думаю: вот он — вся её любовь. Красивая, блестящая, пустая внутри. И не разобьёшь. Валяется.
Артём подбегает, тянет за штанину.
— Папа! — говорит он. Чётко.
— Я тут, сынок, — отвечаю я. — Я тут.
---
А вот вопрос, который у меня до сих пор в зубах застревает. А что было бы лучше — устроить тогда погром, выгнать её в ночь, стать «жертвой»? Или вот это вот тихое, ледяное отступление, которое в итоге сожрало всё само? Как по-вашнему, в какой момент измены точка невозврата — в постели с другим или в день, когда ты решаешь соврать в глаза тому, кто тебе верит? Пишите, правда интересно. И да, если история хоть чем-то отозвалась — лайк и подписка на канал очень помогают его развивать. Спасибо, что дочитали.