Голос в трубке звучал сладко, ядовито, как сироп с привкусом стрихнина.
— Наталья Петровна, милая, вы так взволнованы. Дышите глубже. В вашем возрасте давление опасно.
Наталья Петровна сжала телефон так, что костяшки побелели. Она стояла на кухне, и за окном ранние ноябрьские сумерки окрашивали снег в сизый, грязный цвет.
— Лика, хватит играть в любезности. Ты что, серьёзно думаешь, что суд отдаст тебе половину квартиры? Квартиры, в которую ты ни копейки не вложила?
С той стороны лёгкий, насмешливый вздох.
— Вложила. Восемь лет жизни. Молодость. И родила вашу внучку. По закону, Наталья Петровна, этого достаточно. Это совместно нажитое имущество. После свадьбы. Ваши эмоции меня, честно, удивляют. Я думала, вы женщина практичная.
— Практичная?! — Наталью Петровну затрясло. — Практичная — это когда ты не сидишь на шее у мужа, который вкалывает как вол, пока ты дома раскладываешь пасьянсы! Практичная — это когда не бросаешь семью ради какого-то проходимца, который, пожив на твоей халяве, тебя же и кинет!
Пауза. Потом тихий, ледяной смех.
— Ох, какая вы экспрессивная. Сыночку своему передайте, чтобы готовил документы. И… позаботьтесь о нервах. До встречи в суде.
Щелчок. Гудки. Наталья Петровна опустила трубку, оперлась о холодную столешницу. В ушах стучало: «совместно нажитое», «по закону», «достаточно». Всё, что они с мужем строили, копили, отрывали от себя — теперь должно было быть поровну поделено с этой… этой пустотой в дорогой одежде.
Из гостиной доносился глухой гул телевизора. Монотонный, как шум прибоя в раковине. Она зашла туда. Алексей, её сын, полулёжа смотрел какой-то псевдоисторический боевик. На экране рубились мечами, а его лицо было неподвижно, как маска.
— Только что говорила с твоей бывшей, — выпалила она, не в силах сдержаться.
Он медленно перевел на неё взгляд. Глаза — выцветшие, бездонные.
— И?
Одно слово. Спокойное. От этого стало ещё хуже.
— «И»? Алексей, она насмехается! Говорит про закон, про мои нервы! Ты слышишь?!
Он щёлкнул пультом, заглушив крики и лязг металла. В комнате воцарилась давящая тишина.
— Я всё слышу, мам. Я слышал, как ты ей звонила вчера и позавчера. Слышал, как ты орала на папу, когда он предложил нанять хорошего адвоката, а не «размазывать сопли». Я всё слышу.
— А что делаешь? — её голос сорвался на шёпот, полный бессильной ярости. — Месяц. Целый месяц, как она ушла. Собрала чемоданы, пока ты на той вахте был, и ушла к нему. А ты что? Впал в ступор? Она же не просто ушла, Лёша! Она хочет тебя обобрать! Она хочет оставить твою дочь без нормального жилья!
Она увидела, как дрогнула его губа. Слабо, почти незаметно.
— Мила живёт здесь. Со мной.
— Сейчас! А если суд обяжет продать и отдать ей половину? Куда ты поедешь? К нам, в двушку? А Мила? Или ты будешь снимать каморку на окраине, чтобы платить алименты этой… этой стерве?
Он резко поднялся, отвернулся, пошёл к окну. Его движения были резкими, скованными.
— Не называй её так.
— Как? Стервой? А как её назвать, Алёш? Самоотверженной женой? Залогом семейного очага? Она же ни дня не проработала нормально! Летом — на пару месяцев, «для души», а потом — устала, начальник дурак, коллектив не сложился! И ты всё нёс в дом! И мы помогали! Я не могу, понимаешь? Я не могу смотреть, как всё, что мы создавали, она теперь хочет положить в свою сумочку и унести к своему… — Наталья Петровна захлебнулась, подбирая слово.
— К Сергею, — глухо закончил Алексей. — Его зовут Сергей. Менеджер среднего звена. Разведён. Живёт с мамой. Удобный вариант. — Он обернулся. В его глазах стояла такая тоска, что Наталью Петровну передёрнуло. — Знаешь, что самое обидное, мам? Я… я почти рад, что она нашла кого-то. Мне обидно, что это оказалось так… дешёво. Не высокие чувства, не душевный кризис. Просто удобный вариант. И квартира — тоже часть этого «удобства».
Он говорил тихо, но каждое слово било Наталью Петровну по натянутым, как струны, нервам.
— Так почему ты не борешься? Мы же учили тебя бороться! «Ничто не достаётся даром» — это твой принцип с детства!
— А что мне делать? — вдруг крикнул он, и в его голосе впервые прорвалась та боль, которую он так тщательно хоронил под слоем апатии. — Платить частному детективу, чтобы он нарыл компромат? Устраивать сцены? Унижать её и себя в суде, выворачивая наизнанку наши восемь лет? Ради чего? Чтобы доказать тебе и папе, что я не полный идиот, женившийся на аферистке? Я уже это доказал. Фактами. Мне больше нечего доказывать.
Он снова сел на диван, опустил голову в ладони. Широкие, рабочие руки, на которых были шрамы от станка и ссадины от монтажа той самой мебели, которую он собирал для их общего дома.
— Я устал, мам. Я устал тащить всё. Тащить её безразличие, её вечную неудовлетворённость. Тащить твои ожидания, что я должен быть сильным. Папины советы, как правильно жить. Я тащил и думал — вот, сейчас дотянем, и всё наладится. А она… она просто сошла на первой же остановке, где её подобрали. И теперь требует компенсацию за проезд.
В дверях скрипнула половица. На пороге стоял Николай, муж Натальи Петровны. Он молча смотрел на сына, его суровое, обветренное лицо было непроницаемо.
— Всё наладится, — сказал он хрипло. — Не первый и не последний.
— Пап, при чём тут это? — Алексей не поднял головы.
— При том. Ты не виноват. Женщина она оказалась пустая. Такое бывает. Но теперь дело не в ней. Дело в Миле. И в справедливости. Твоя мать права. Бороться надо.
— Как? — Алексей наконец взглянул на отца
— Холодно. Без истерик. Мы уже нашли адвоката. Женщину. Сухую, как сухарь. Она говорит, есть варианты. Можно доказать, что средства на квартиру — целевые, от нас, родителей. Можно попробовать зафиксировать, что Лика не вкладывалась в содержание, что у неё были свои доходы, которые она скрывала. Мелкие, но были. Работала же где-то иногда. Неофициально.
Наталья Петровна слушала, и камень на душе чуть сдвинулся. Николай всегда был человеком дела. Молчал, копил, а потом действовал.
— А Лёша? — спросила она, глядя на сына.
— Лёша должен прийти в себя. Подписать бумаги, которые даст адвокат. И… съездить к Ликиным родителям.
Алексей нахмурился.
— Зачем?
— Попробовать поговорить. Не как враги. Как родители Милы. Спросить, поддерживают ли они этот раздел. Может, стыдно им будет. Или не стыдно. Но попытка — не пытка. И нам будет видно, откуда ветер дует.
Алексей медленно кивнул. План действий, чёткий и бесстрастный, казалось, вернул его к жизни. Он уже не был просто жертвой, пассивным зрителем в собственном крахе.
— Хорошо. Поеду завтра.
— Я с тобой, — быстро сказала Наталья Петровна.
— Нет, мам. Только я. Иначе будет скандал.
Он встал, потянулся, кости хрустнули.
— Я сейчас Милу из сада заберу. Хочешь с нами погулять?
Это было приглашение к перемирию. Наталья Петровна кивнула, сжав губы.
Пока Алексей одевался, Николай подошёл к жене, положил тяжёлую руку на её плечо.
— Успокойся, Наташ. Не его ты должна сейчас пилить. И не её. Систему. Закон. Вот наш враг. Бездушный и тупой. С ним и будем воевать. Холодно.
Она прижалась лбом к его плечу. Слёз не было. Была только усталость и холодная, звенящая решимость.
Через час они гуляли в парке. Трёхлетняя Мила, закутанная в розовый комбинезон, пыталась ловить ртом снежинки и смеялась звонко, беззаботно. Алексей вёл её за руку, и на его лице, озарённом тусклым светом фонарей, появилось первое за долгое время подобие улыбки.
Наталья Петровна шла чуть сзади и смотрела на них. На спину сына, который снова выпрямлялся. На внучку, ради которой и затевалась вся эта будущая, грязная война. Она думала о завтрашнем визите к Ликиным родителям. О суде.
Снег хрустел под ногами. Зима только начиналась. И борьба — тоже. Она больше не чувствовала бессильной ярости. Теперь внутри было что-то иное: холодная, острая, как ледяная сосулька, целеустремлённость. Они всё проиграли на поле чувств. Проиграли, потому что играли вдвоём против одного, который давно уже не играл. Теперь начиналась другая игра. На другом поле. По чужим, жестоким правилам.
И она была готова. Готова бороться за каждый кирпич в этой проклятой квартире. Холодно. Без истерик. До конца.