— Максим Сергеевич, доброе утро, — из тени, от стойки с инструментами, вышел Семен. Он стоял ровно, руки за спиной, лицо было непроницаемым, профессиональным.
— А, нарушитель спокойствия? Привет. Ты зачем меня отцу заложил? – улыбнулся Максим, стараясь говорить легко, по-свойски, но улыбка вышла кривой.
— Я просто выполнял свою работу. Сергей Павлович велел следить за Вами и докладывать о любых происшествиях в доме, – спокойно и честно, без вызова и угодливости, ответил сотрудник службы безопасности. Его взгляд был прямым и чистым, что бесило Максима больше всего.
— Значит, ты и дальше будешь меня сдавать отцу? — возмутился парень, делая шаг вперед.
— Если будете такое вытворять, как вчера, буду. Это моя работа, я собираюсь и дальше выполнять ее на отлично. — В голосе Семена не было злорадства, только твердая, непоколебимая уверенность солдата на посту.
— Ну, что же, посмотрим, — исподлобья глянул Максим, почувствовав, как внутри закипает беспомощная злоба. Он махнул рукой и собрался открыть дверцу своей сверкающей машины, ключ уже блеснул в его пальцах. Но Семен, быстрым, отработанным движением, преградил ему дорогу, встал между ним и автомобилем.
— Сергей Павлович сказал машину Вам не давать, — охранник произнес это ровно, отстраненно глядя куда-то в сторону, на стену гаража, будто зачитывая сводку погоды.
— То есть, как это не давать? — рассердился молодой человек, и его голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту, — да вы что здесь все, ополоумели?
— Максим Сергеевич, разбирайтесь с отцом, — в сердцах, с легким раздражением ответил Семен, — ну, поймите Вы, я на службе и буду с точностью до миллиметра выполнять приказы хозяина. Вы скажите отцу. Если он позволит, то пожалуйста, берите автомобиль и поезжайте куда хотите.
— Ладно, разберемся, – сквозь стиснутые зубы, с ненавистью глядя на Семена, произнес парень. Он резко развернулся, бросая на прощание: — Я сейчас вернусь за своей машиной. Никуда не уходи.
В это же время, Сергей Павлович завтракал в солнечной столовой. Все было, как всегда: безупречная скатерть, свежая выпечка, запах дорогого кофе. Бизнесмен жил по расписанию, как швейцарские часы, и даже вчерашний ураган не должен был сбить этот ход. Ровно в девять он должен быть в офисе.
Увидев в дверях сына — взъерошенного, с горящими глазами, — отец понял все без слов. Но он лишь едва уловимо улыбнулся в уголках губ, опустив голову к газете, делая вид, что полностью поглощен биржевыми сводками. Этот спокойный, обыденный вид был новым, незнакомым оружием, и оно било куда больнее крика.
— Значит, ты продолжаешь с утра гнуть свою линию? Почему Семен мне не дает машину? Мне нужно срочно уехать по делам. Я опаздываю, — возмутился Максим, останавливаясь по другую сторону стола.
— Куда же ты опаздываешь с утра пораньше? Неужели на работу? — засмеялся Сергей Павлович, не поднимая глаз. Смех был легким, почти доброжелательным, и от этого становилось не по себе.
— Издеваешься, да? — у Максима дрогнул голос, в нем снова зазвучала та самая детская обида, — ну, что же, я поеду на такси. Подавись своей машиной.
— Твое право, – пожал плечами отец, наконец отложив газету и посмотрев на сына. Его взгляд был ясным и холодным, как утреннее небо. — Если у тебя есть деньги на такси, то поезжай.
— Что? — скривился Максим. Неловкая, леденящая догадка заставила его судорожно достать телефон. Пару быстрых, лихорадочных тапов — и приложение банка показало безрадостную картину. Все карты, действительно, были заблокированы. Ощущение было таким, будто у него из-под ног выдернули не только ковер, а весь пол.
— Да как ты смеешь? Компания «МилаНикСтрой» принадлежала моему деду, а значит, я тоже имею право на прибыль от компании, — снова, как мантру, вспомнил Максим свою причастность к бизнесу, пытаясь ухватиться за это, как за последнюю соломинку.
— Компания не приносит прибыль просто так. Для того, чтобы она процветала, я много работаю, — перебил сына отец, и в его голосе впервые за это утро прозвучала сталь. — Если ты хочешь пользоваться прибылью, милости прошу на работу.
Максим замер. Он видел перед собой не разгневанного отца, а хладнокровного переговорщика, который ставит условия. И эти условия были единственным мостом, ведущим из его нового, пугающего мира безденежья обратно к комфорту. Гордость боролась с паникой. Паника победила.
— Ну, хорошо, я согласен. Сегодня же приеду в офис, покажешь мне мой кабинет, а пока — отдай ключи и разблокируй карты, — еле сдерживаясь, произнес сын, уже представляя, как он заедет к друзьям на этой же машине и все расскажет, превратив историю в байку о своем временном триумфе над стариком.
Сергей Павлович медленно отпил глоток кофе, поставил чашку на блюдце с тихим, но отчетливым звоном. Он посмотрел на Максима с таким выражением, будто видел его насквозь — все эти наигранные уступки, этот расчет.
— Кто тебе сказал, что у тебя будет кабинет? На стройке детского городского бассейна требуются разнорабочие. Вот телефон прораба могу оставить.
Он достал из кармана пиджака визитку и положил ее на край стола, рядом с салфетницей.
Больше сын не выдержал этого холодного, методичного издевательства, замаскированного под разумный разговор. Максим резко развернулся, словно его ударили в спину, и почти выбежал из столовой. Его шаги гулко отдавались по мраморному полу холла. Через открытое окно в столовую доносились обрывки его возбужденной речи — он уже говорил по телефону, голос звенел от негодования и пафоса, переходя на крик где-то уже у калитки.
В наступившей тишине звук чашки, аккуратно поставленной Сергеем Павловичем на блюдце, прозвучал невероятно громко. Он сидел, сгорбившись, и вдруг выглядел не властным миллиардером, а просто усталым мужчиной средних лет в слишком большом, пустом доме.
— Сейчас в долг наберет, а Вам, Сергей Павлович, потом отдавать, – деловито, с тихим вздохом сказала горничная Мария, незаметно появившаяся в дверях, чтобы убрать со стола. Она была в доме больше десяти лет, смотрела, как рос Максим, и говорила это не со злорадством, а с тяжелой, крестьянской обреченностью, как о неизбежном стихийном бедствии.
— Маша, ты хоть душу не рви, — отмахнулся Сергей Павлович, но в его голосе не было прежней властности, только глубокая усталость. Он не стал поправлять ее, что это уже не его забота. Потому что в глубине души знал — она права. Проблемы, как бумеранги, всегда возвращаются к нему.
Отец отвернулся к огромному окну, за которым золотилось утро, и задумался, глядя, как вдали за высоким забором мелькнула и скрылась из вида яркая куртка какого-то прохожего. Что-то он упустил. Что-то фундаментальное и важное в воспитании сына. Да, он не был идеальным отцом, слишком много времени пожирал бизнес, стройки, контракты. Дом был гостиницей, а семья — проектом, который вечно откладывался на потом. Но разве это оправдание для такой подлости, для такой изощренной мести? Разве можно было вырастить в тепле и достатке вот эту вот холодную, циничную злобу?
Впрочем, Сергей Павлович сейчас и сам с горечью понимал, что история с Алевтиной, как ни крути, избавила его от роли обманутого мужа. Он видел ее истинное лицо — жадное, испуганное, лживое. И это лицо было куда страшнее и отвратительнее, чем он мог предположить. Только какая же это благодарность — сказать «спасибо» сыну за такой подлый, унизительный способ «спасения»?
«Боже мой, — пронеслось в голове отца, и внезапно в горле встал ком, — ведь совсем недавно он был маленьким».
Перед глазами Белова, затуманенными от усталости и горя, поплыла, закрутилась, как старая кинопленка, вся его собственная жизнь.
Сережа Белов приехал покорять Москву из глухой деревеньки под Рязанью сразу после школы, с одним рваным чемоданом и непоколебимой, юношеской уверенностью, что весь мир у его ног. Он замахнулся на архитектурный, куда конкурс был двадцать пять человек на место. Но дело было в конце восьмидесятых, и правда жизни была жесткой: часто поступали не самые талантливые, а самые «свои», по блату. А таких, как Белов — сироту да голыша-перекатного, отодвигали в сторону без лишних слов.
Что с него взять-то? Ни кола ни двора. Парень рос без отца, а мать умерла, когда ему едва стукнуло одиннадцать. Воспитала его бабушка, да не родная, а двоюродная — Дарья Матвеевна Белова. Женщина она была одинокая, вся жизнь ушла в работу в колхозе, своих детей Бог не дал. Узнав о беде, случившейся с племянницей, она, не раздумывая, оформила опекунство над внучатым племянником, забрав его из умирающей деревни к себе.
Сережа, когда впервые переступил порог ее аккуратного домика, был словно дикий волчонок: озлобленный, замкнутый, учился кое-как, а в школе был первым заводилой во всех драках. Но терпение и тихий, добрый нрав тети Даши (так он ее стал называть — не «бабушка», а именно «тетя», что было и ближе, и уважительнее) сделали свое дело.
Постепенно, Сережа начал исправляться. Перестал драться. Стал учиться — сначала из упрямства, потом втянулся, обнаружив острый ум и цепкую память. Записался в спортзал, грезил футболом, ездил на соревнования. Из одичалого подростка превратился в крепкого, подтянутого парня с серьезным взглядом. Вся его жизнь, вся его возможность стать человеком — была заслугой тети Даши. И он это знал. Железно.
Он не оставил ее. Свое первое, еще зыбкое обещание, данное себе, он сдержал. Когда дела пошли в гору, он перевез Дарью Матвеевну в свой подмосковный дом. Она дожила там до глубокой старости, окруженная заботой, в тепле и достатке, умерев тихо, во сне, три года назад. Ее не стало, но в самые трудные минуты Сергей Павлович мысленно все так же обращался к ней: «Тетя Даш, что делать-то?» Мудрее этой простой, малообразованной, но бесконечно душевной женщины он в жизни не встречал. Она умела остановить его на краю, умела вернуть к сути.
Помнил он и тот день отъезда в Москву, после золотой медали в школе. Тетя Даша, еще крепкая, жилистая, стояла на крыльце своего дома.
— Я вернусь за Вами. Построю дом и будем жить в Москве вместе: Вы, я и моя семья, — сказал он, стараясь говорить бодро, но комок в горле мешал.
— Смотри, Сережка, я ждать буду, надеяться, – в шутку погрозила она ему пальцем, сунула в рукав куртки завернутый в тряпицу пирожок с капустой, поцеловала в щеку и быстро, чтобы он не видел, смахнула украдкой слезу.
Это прощание, этот пирожок, эта смахнутая слеза — стояли перед его внутренним взором долгие годы. Каждый раз, когда было трудно, когда хотелось сдаться, он вспоминал ее лицо и твердил себе, стискивая зубы: «Все получится. Обязательно приеду».
В университете он встретил Таню... Татьяну Миланскау. Сергей влюбился сразу, бесповоротно и навсегда, как влюбляются только в юности — всем сердцем, всеми помыслами. Девушка из его же группы, казавшаяся существом с другой планеты: воздушная, изящная, с легкой грустью в огромных глазах. Если Сергей грыз гранит науки с яростью голодного зверя, видя в учебе единственный шанс, то Татьяна училась спустя рукава. Тройка? И ладно. Не сдала зачет? Пересдам. Ее мысли и душа витали где-то далеко от чертежей и сопромата. В балетной студии, куда она бежала после пар.
Балет был ее настоящей, несбывшейся страстью. Путь на большую сцену оборвала тяжелая травма колена в семнадцать лет. Архитектурный факультет был компромиссом, уступкой родителям, способом как-то жить дальше. Но душа ее рвалась к музыке и движению. И она нашла выход — шоу-балет, куда брали талантливых, но не состоявшихся профессионально балерин. Там она оживала. Об этом ее отец, Николай Федорович Миланский, большой чиновник в Департаменте гражданского строительства, не знал. Как не знал и о том, что его единственная, драгоценная дочь встречается с нищим, пусть и талантливым, сиротой из глухой деревни.
Мать Тани, Маргарита Романовна, считалась домохозяйкой, но была, по сути, правой рукой и теневой управляющей в семейном бизнесе — строительной компании «МилаНикСтрой», которую ее муж начинал с нуля и которая уже набирала обороты. Они были поглощены делом, их мир состоял из тендеров, поставок, договоров. Доверяли ли они дочери? Безусловно. Они были уверены: «Наша Танечка — порядочная, интеллигентная девушка с хорошим вкусом. Она никогда не доставит нам хлопот». Мысль о том, что Танечка может тайно заниматься балетом и ночевать в общежитии у бедного однокурсника, показалась бы им кошмарным бредом.
Но однажды этот бред стал явью. Родители уехали на дачу на три дня. Татьяна осталась в роскошной московской квартире «готовиться к сессии». Погода внезапно испортилась, пошел холодный ливень, и Миланские, не любящие слякоть, вернулись в город на день раньше.
Тихий звон ключа в замке, шаги в прихожей… и они застали свою «примерную» дочь не за конспектами, а в постели с тем самым однокурсником.
То, что последовало, было похоже на театр абсурда. Маргарита Романовна закатила истерику, кричала, плакала, ломала руки, как будто на ее глазах совершилось убийство. Николай Федорович, багровея, молчал, только щеки его раздувались от гнева и невысказанных слов.
Полчаса спустя, когда первые страсти чуть улеглись, все сидели в гостиной, уставленной дорогой, неудобной мебелью. Сергей, бледный, но собранный, в своем единственном, отутюженном до блеска костюме. Таня, дерзко подбоченясь, но с дрожащими руками.
— Ну-с, молодой человек, рассказывайте кто Вы, что Вы, откуда? — тарабаня коротко остриженными ногтями по полированному подлокотнику кресла, ледяным тоном спросил Николай Федорович. Его взгляд сканировал Сергея, оценивая стоимость его одежды и находя ее ничтожной.
— Я из деревни Песчаное, Рязанской области. Родителей у меня нет, воспитала меня тетя, вернее, двоюродная бабушка, — тихо, но четко сказал парень, и тут же, встретив взгляд Миланского, поднял голову.
Маргарита Романовна снова тихонько застонала, прикладывая платок к глазам. Муж сжал ее руку, чтобы та замолчала, не отводя взгляда от Сергея.
— Танечка, дочка, — голос отца звучал мягко, но в этой мягкости была стальная опасность, — тебе нужно немедленно расстаться с этим… молодым человеком.
— А вот уж дудки, – дерзко, с вызовом, выпалила Татьяна, вскинув подбородок. Ее глаза блестели от слез и решимости. — Мы с Сережей любим друг друга. И мы уже подали заявление в ЗАГС. Через месяц — свадьба.
Воздух в гостиной стал густым и недвижимым. Сергей, услышав это, внутренне ахнул — они же только вчера об этом шептались вполголоса, как о далекой-далекой мечте! Но он не дрогнул. Он лишь взял Танину руку в свою.
Родители опешили. Это был тот редкий случай, когда даже железный самоконтроль Николая Федоровича дал сбой — его брови поползли к линии волос, а пальцы, только что барабанившие по подлокотнику, замерли в воздухе. Маргарита Романовна и вовсе ахнула, прижав руку к горлу. Да и жених посмотрел на девушку с немым удивлением и легкой паникой. Никакого заявления в ЗАГС они не подавали….
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.