Время было такое. Студенческое.
Была у нас одна постановка. Толи студенческая весна, толи КВН, кто уже припомнит. Подписывались на все, дабы на лекциях не сидеть.
Постановка массовая. Культурная (а мы нет). На сцене.
Я играл военного корабельщика. Не просто моряка, а такого — с осанкой, фуражкой и лицом, будто знаю, где лежит что-то важное, но вам не скажу.
У однокашника тетка в театре работала. Для нас это был вип-билет в театральную костюмерную - хочешь полный образ Наполеона могли организовать, концертный костюм Филиппа Киркорова, да хоть полное обмундирование папы римского. Косарик тетушке, костюм твой, главное вернуть в срок и не испачкать.
Так что костюм у меня был - огонь.
Форма сидела так, будто я в ней не играл, а служил.
Пуговицы блестят, фуражка давит на висок, взгляд — чуть сверху вниз. С презрением к человекам.
Не специально. Оно само.
Сценку отыграли. Поклон. Занавес. Бахнули в знак завершения дела пару стаканчиков того, о чем Минздрав предупреждает. Да поехали по домам.
Естественно, переодеваться уже было лень.
Ну а что? До дома — автобус, ехать минут десять - пятнадцать (минут четыре, пять, десять пятого утра), кто меня там увидит.
Сажусь в автобус.
Народу — полный комплект: студенты, тётки с пакетами, мужик с лицом «мне это мир абсолютно понятен». Хотел было сесть на свободное место, но думаю ладно, а то уступать потом придется.
Я встаю, беру поручень, держусь за него, как за штурвал. Я ж в моряцком костюме. Из образа еще не вышел.
Еду.
Молчу.
Смотрю в окно, будто там что-то интересное, а-ля фестиваль в Рио-де-Жанейро. Никого не трогаю.
И чувствую — на меня смотрят. То самое затылочное чувство, которое идеально описывает фраза "сверлят взглядом".
Не любуются.
Не завидуют.
А именно смотрят. С подозрением.
Поворачиваюсь, передо мной на сидении бабка восседает. Классическая. Околоподъездная. Мы таких вот в этой статье разбирали.
Минут пять она в меня пялилась.
Потом не выдержала:
— Молодой человек…
Я чуть вздрогнул. Ну, думаю, понеслась... но образ держу. Я ж морской военный, красивый здоровенный. Но бабушачий маховик запущен, его уже не остановить.
— А вы, — говорит, — откуда такой будете?
Я, спокойно, желая поскорее окончить этот разговор:
— Со службы.
— С какой ещё службы? — не верит она.
— Сверхсекретной, бабуль. Мне до 2035 года запрещено рассказывать.
Я чувствую превосходство, как я грациозно отразил эту атаку. Но, она не унялась. Бабка прищурилась. Сморщила лоб, рассматривает меня со всех сторон. И тут, тыча в меня пальцем, говорит:
— А я вот смотрю, форма на тебе моряцкая! А в городе-то нашем моря нет! Вот и говорю, откуда ты!? Не шпиён ли ты, часом, американскый? Говори, говорю! Кому говорю, говори!
Взгляды пассажиров перетекли на меня. Из под фуражки покатилась жирная капля пота. Понимаю, что начинается лютый абсурд. А как говорится, если не можешь что-то остановить - возглавь!
Я вздыхаю, склоняюсь над бабкой и почти шёпотом, но чтоб все слышали:
— Бабуль, расскажу только тебе. Но это - военная тайна!
Бабка расправляет лобную морщину и наклоняется поближе.
— Бабуль, ты же про грунтовые воды слышала? Под землей которые. Вот у нас в городе есть подводно-грунтовая лодка. Я на ней и служу. Только смотри никому!
Бабка зависает, в её старческо-вычислительной голове забегали какие-то процессы, потом тихо:
— Подводно-грунтовая лодка… в нашем городе… — бормочет, почти шепотом. — Ага… Значит, всё объясняется… Тю, ты! А я думала, шпион!
Я киваю, серьёзный как командир флота:
— Именно. И если кто-то спросит — молчи. Сверхсекретно.
Далее воцарилась тишина. Белый шум общественного транспорта. Штирлиц еще никогда так не был близок к провалу. Но вот и моя остановка. Время сейчас такое. Пора выходить.
P.S. Странная была ситуация. В тот вечер какая-то бабка автобусная, чуть не провозгласила меня американским шпионом. На ровном месте. Ну бред же.
Я так начальству и написал:
"Дорогой Пентагон!
Зинаида Ильинична ехала в автобусе с 19:30 до 19:55. С собой авоська. В авоське яйца, карта военных объектов, молоко и сыр. Считаю необходимым держать её под наблюдением."