Дверь захлопнулась с такой силой, что стеклянная полка в прихожей звякнула. Катя вздрогнула, не отрываясь от раковины, где мыла очередную тарелку. Вечер пятницы. Обычно в это время они с Андреем пили чай на кухне, обсуждая планы на выходные. Обычно. Но уже месяца три ничего обычного не было.
— Я вам возвращаю вашего сыночка! — громко, с неподдельной усталостью в голосе, произнесла Галина Петровна.
Стёпа, маленький, в синей куртке, которую Катя не узнала, стоял, прижавшись к косяку. Он не побежал в комнату, не сбросил обувь. Просто стоял, опустив голову.
Катя вытерла руки полотенцем, медленно обернулась. Сердце ёкнуло. Не от слов свекрови — к ним она уже привыкла. От вида сына. Он был бледный, под глазами тени, которые не должны быть у пятилетнего ребёнка. Губы плотно сжаты. Знакомый до боли признак — он старался не плакать.
— После всей прогулки ни крошки во рту не было, — продолжала Галина Петровна, снимая пальто с театральной паузой. — Я и супчик домашний принесла, и котлетку. Упирается. Капризничает. Наверное, дома перекормили сладким перед выходом.
Она протянула Кате увесистый контейнер. Прозрачный пластик. Сквозь стенку было отчётливо видно: густой грибной суп, плавающая сметана, парная котлета. Еда, от одного запаха которой Стёпу мутило с тех пор, как в три года он отравился лесными грибами в деревне у той же бабушки. Об этом знали все. Казалось бы.
Катя не взяла контейнер. Она посмотрела на сына.
— Стёп, ты голодный?
Мальчик испуганно скользнул взглядом по лицу бабушки и быстро, едва заметно, покачал головой. Нет.
Галина Петровна фыркнула.
— Конечно, скажет, что нет. Он же из вредности. Но мать должна думать о здоровье, а не потакать.
Катя почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Тягучий, липкий гудящий звук наполнил уши. Она увидела, как дрожат ресницы Стёпы. Увидела самодовольную, усталую от «подвига» улыбку свекрови. Увидела этот контейнер, эту манипуляцию, завернутую в заботу.
Она медленно, как в замедленной съёмке, шагнула вперед. Взяла у Галины Петровны из рук контейнер. Пластик был еще теплый. Пальцы свекрови слегка разжались с удивлением — она ожидала благодарности, ужина, чая, разбора полетов.
Катя развернулась, прошла три шага до мусорного ведра под раковиной, нажала ногой на педаль. Крышка открылась. Без колебаний, одним плавным движением, она опустила контейнер в сухое ведро. Раздался глухой, немой стук.
В кухне повисла тишина. Такую тишину, когда слышно, как гудит холодильник и капает вода из недокрученного крана.
Галина Петровна аж подпрыгнула.
— Ты что это делаешь?! Я весь день готовила!
— Вышло невкусно, — тихо, но отчетливо сказала Катя. Её голос не дрогнул, и это удивило её саму. — Вот и выбросила. Как испорченный продукт.
Она подошла к Стёпе, помогла ему снять незнакомую куртку. Под ней была его же кофта, но наизнанку.
— Мамочка, — прошептал он, наконец обнимая её за ноги и зарываясь лицом в живот. — Я там… я конфетку спрятал. Ту, что ты давала. Бабушка не видела.
Катя закрыла глаза, вдыхая запах его волос. Значит, так. Кормила конфетой, чтобы не заподозрили в голоде, но основную еду — ту, от которой тошнит — требовала съесть. Старая, как мир, игра на власти.
— Пойдём, сынок, я тебе яблоко натру и блинчиков разогрею, — сказала она, беря его на руки. Он был неприлично лёгким.
Проходя мимо остолбеневшей свекрови, Катя остановилась.
— Спасибо, что вернули. Своего. Сыночка. Больше не беспокойтесь. И свою еду, пожалуйста, забирайте. В мусорном баке на улице ей место будет соответствующее.
Она пошла в комнату, не оглядываясь. Сзади раздался сдавленный, не то рыдающий, не то яростный вдох, а потом громкий хлопок входной двери.
Стёпа, сидя на стуле на кухне, с жадностью ел блин. Катя стояла у окна, глядя на удаляющуюся знакомую фигуру. В животе всё ещё дрожало, а в руках чувствовалась странная, тяжёлая уверенность. Пуля выпущена. Война, которую она так долго старалась избежать, началась. С первого выстрела.
Тишина после ухода Галины Петровны продержалась ровно сорок минут. Катя успела уложить Стёпу, рассказать ему сказку и три раза спеть колыбельную — мальчик, измученный днём, заснул почти мгновенно, судорожно сжимая её палец даже во сне. Она сидела на краю кровати, глядя, как вздрагивают его ресницы, и чувствовала, как дрожь от адреналина наконец начинает выбираться наружу. Руки похолодели.
Звонок Андрея разорвал тишину, как нож.
— Ты что там натворила? — его голос был сдавленным, шипел от плохого соединения и чего-то ещё — от возмущения, от усталости. — Мама звонит, рыдает, говорит, ты оскорбила её, выкинула еду, которую она детям своим носит! Ведро! Ты с ума сошла?
Катя тихо вышла из детской, прикрыла дверь.
— Я выкинула грибной суп, Андрей. Который она настойчиво пыталась скормить твоему сыну. Зная, что его от него тошнит.
— Ну и что? Не ел бы и всё! Зачем драматизировать? Она же заботится!
— Забота — это спросить, что он хочет. А не кормить насильно тем, от чего его вырвало в три года, а потом прийти ко мне с театральной подачей «я вам возвращаю вашего голодного сыночка». Это не забота. Это спектакль.
Он тяжело вздохнул. На том конце послышался гул голосов — он был ещё в офисе.
— Ладно. Я выезжаю. Через час буду. И давай без сцен. Просто поговорим.
Он положил трубку. «Поговорим». Это слово всегда означало одно: ему придется выслушать мать, потом её, и сделать вид, что он нашел компромисс. Компромисс, который неизменно выглядел как уступка Галине Петровне «ради спокойствия».
Ровно через час пятнадцать минут в дверь позвонили. Не обычным коротким звонком Андрея, а длинным, настойчивым. Катя открыла. На пороге стояли трое: Андрей, помятый, с портфелем в руке, а за его плечом — Галина Петровна, с красными, но уже сухими глазами, и Ольга. Золовка держала в руках коробку дорогих конфет и смотрела на Катю с фальшивым сочувствием.
— Мы решили, что надо всё обсудить по-семейному, — сказала Ольга, без приглашения проходя в прихожую. — Чтобы не копилось.
Катя отступила, пропуская этот «семейный совет». Сердце ушло в пятки. Андрей не встретился с ней взглядом, бормоча что-то о «тяжёлом дне».
Они уселись на кухне. Места было мало. Катя осталась стоять у столешницы, скрестив руки на груди. Галина Петровна, не снимая пальто, положила руки на стол ладонями вверх — жест мученицы.
— Я не понимаю, Катя, — начала она, не повышая голоса. — Я всю жизнь на ногах, для детей, для внука. Приготовила, принесла. Да, может, Стёпа не любит грибы, но это полезно! Он же худой, как щепка! А вместо благодарности — такое унижение. В мусорное ведро. Прямо при мне.
Ольга положила руку на материну, поддерживая.
— Мама, не волнуйся. Наверное, Катя просто не оценила твоих усилий. У неё, наверное, свои методы. Современные.
В этом «современные» прозвучало пренебрежение.
Андрей уткнулся взглядом в стол.
— Мама, Катя, давайте без обид. Просто недопонимание.
— Какое недопонимание? — наконец заговорила Катя. Голос звучал чужим, ровным. — Я спросила сына, голоден ли он. Он сказал «нет». Вы принесли еду, от которой ему физически плохо. Я её выбросила. Где здесь недопонимание? Здесь прямой отказ от насилия над моим ребёнком.
— Твоим? — тихо, но чётко произнесла Галина Петровна. — Он твой только когда с ним проблемы? Когда болеет, когда ночами не спишь? А погулять, развитием заняться, полезную еду приготовить — это уже бабушка должна? А ты кто в этой ситуации? Надзиратель?
Воздух на кухне стал густым, как сироп. Андрей поднял голову.
— Мама, что за слова…
— Я говорю правду! — голос свекрови дрогнул, но она продолжила. — Ты, Андрей, целыми днями на работе, семью обеспечиваешь. А тут… — она махнула рукой в сторону Кати. — У неё свои понятия. Я вчера звонила, Стёпа сам с собой в комнате сидел, в телефоне играл. Где развитие? Где кружки? Другие дети в пять лет по три языка учат, а наш целыми днями без присмотра!
Катя ощутила, как почва уходит из-под ног. Это была новая тактика. Переход от конкретного ужина к глобальным обвинениям в плохом материнстве.
— Вчера я была на кухне, готовила ужин. Стёпа собирал конструктор. Я каждые пять минут к нему заходила. Это не «без присмотра».
— А я вот видела совсем другую картину, — вдруг вставила Ольга, делая удивлённые глаза. — Буквально на прошлой неделе. Я возле вашего двора проезжала, вижу: Катя чуть ли не тащит Стёпу за руку, он упирается, плачет. Я аж остановиться хотела. Но подумала — не вмешиваться. Может, у вас свои методы воспитания. Жёсткие.
Ложь была настолько чудовищной и наглой, что у Кати перехватило дыхание. Она видела, как Андрей напрягся, его взгляд метнулся от сестры к жене.
— Это… это неправда, — выдохнула Катя. — Когда? В какой день?
— Ну, я уже не помню точно, — Ольга небрежно махнула рукой. — День на день не приходится. Но картинка впечатлила, честно. Мне за племянника стало страшно.
Галина Петровна ахнула и прижала платок к глазам.
— Вот видишь, Андрей? Со стороны виднее! А ты всё «Катя, Катя». Да она, может, ребёнка уже…
— Хватит! — Катя ударила ладонью по столешнице. Зазвенела посуда в шкафу. Все вздрогнули. — Хватит этих сказок. Вы пришли сюда не «обсуждать». Вы пришли, чтобы предъявить мне список моих материнских «преступлений» и добиться одного: чтобы вы могли делать с моим сыном всё, что захотите. Без моего согласия. Нет. Не будет.
Она посмотрела прямо на Андрея. В его глазах она увидела смятение, усталость и — что было хуже всего — тень сомнения. Сомнения в ней.
— Андрей, скажи что-нибудь, — тихо попросила она.
Он провёл рукой по лицу, звук шершавый от усталости.
— Я не знаю, что сказать. Мама, может, и преувеличивает, но она же желает добра. Оля… может, что-то перепутала. А ты сразу на взводе. Все должны как-то успокоиться. Ребёнка не делать полем боя.
Его слова, предназначенные для примирения, стали лучшим подтверждением её поражения. Он не встал на её сторону. Он поставил её истерику на одну доску с их спланированной атакой.
Галина Петровна, видя его растерянность, смягчила тон.
— Мы не хотим ссор, сынок. Мы хотим помочь. Чтобы Стёпа рос в любви и заботе. Со всех сторон. Давай так: я буду забирать его по субботам. На целый день. В парк, в музеи. А вы с Катей отдохнёте, делами займётесь. Как тебе идея?
Идея была ловушкой. Первым шагом к узакониванию её прав.
Андрей, увидев в этом выход, кивнул.
— Ну… если Катя не против… Может, и правда, вариант…
Катя посмотрела на них — на мужа, ищущего покоя любой ценой, и на двух женщин, уже почти празднующих победу. Она поняла, что слова здесь бессильны. Её образ в этой истории уже написали: нервная, неблагодарная мать, которая мешает заботиться о ребёнке.
— Обсудим, — сухо сказала она, понимая, что это лишь отсрочка. — Сейчас я очень устала. И мне нужно к сыну.
Это был мягкий, но недвусмысленный намёк на то, чтобы они ушли. Ольга поднялась первая.
— Конечно, конечно. Ты успокойся. Мама, пойдём. Андрей, проводи нас?
Андрей молча встал. На прощанье он попытался поймать взгляд Кати, но она отвернулась, делая вид, что проверяет холодильник. Она слышала, как в прихожей шепчутся, как закрывается дверь.
Тишина, наступившая после их ухода, была уже другой. Не облегчающей, а гнетущей. Она стояла посреди кухни, где ещё витал запах чужого парфюма Ольги, и понимала: первая битва проиграна. Муж не стал её союзником. Враг теперь знал её слабость — эту жажду мира в семье, которой они так ловко воспользовались. И они не отступят.
Из детской донёсся тихий всхлип. Стёпа плакал во сне. Катя, содрогнувшись, побежала к нему. Единственному, кто был по-настоящему её.
Ночь прошла в тревожных пробуждениях. Катя вставала каждый час, подходила к кроватке сына, поправляла одеяло, прикладывала ладонь ко лбу — не горячий ли. Она ловила себя на мысли, что теперь проверяет не только его здоровье, а как будто ищет подтверждение: вот он, здесь, её сын, дышит, жив, не унесён в тот мир, где правят бабушкины грибные супы и тётины взгляды исподтишка. В четыре утра она окончательно сдалась, забрала Стёпу к себе под бок. Он вздохнул во сне и прижался к ней, маленький и беззащитный. А она лежала, уставившись в потолок, и в голове прокручивала вчерашний «семейный совет» как заевшую пластинку.
Каждое слово. Каждую интонацию. Особенно тот момент, когда Ольга сказала про «грубое обращение». Ложь была настолько чудовищной, настолько продуманной, что от неё стыла кровь. Не просто сказать «она кричит». Сказать — «тащит за руку, он плачет». Создать картинку, которая въедается в сознание, которую уже не вытравишь логическими доводами. И самое страшное — мелькнувшее в глазах Андрея сомнение. Он не сказал «Оля, не ври». Он сказал «может, что-то перепутала».
К семи утра Катя сварила кофе, крепкий, почти чёрный. Села на кухне одна. Тишина была звенящей, натянутой, как струна. В девять должен был проснуться Андрей. И что она скажет ему? Как объяснит, что визит его матери и сестры был не попыткой помириться, а аккуратной операцией по захвату территории?
Он вышел из спальни позже обычного, в десять. Вид был помятый, виноватый. Он не смотрел ей в глаза, потянулся сразу к чайнику.
— Спокойной ночи не было, — пробормотал он, не вопрос, а констатация.
— Нет, — коротко ответила Катя. — Ты знаешь, что Ольга вчера нагло солгала?
Он вздохнул, поставил чашку.
— Катя, давай не будем… Она, может, и вправду что-то не так увидела. Со стороны всегда кажется…
— Нет! — Катя встала, чтобы не кричать, опустила голос, но он зазвенел сталью. — Она ничего не «видела». Она это придумала. С нуля. С конкретными деталями, чтобы ударить больнее. Чтобы ты усомнился во мне. И у неё получилось, да? Ты же усомнился.
Андрей сел за стол, закрыл лицо руками.
— Я не знаю, что думать! Вы все на меня давите! Мама плачет, ты на взводе, Оля какие-то истории рассказывает… Я просто хочу, чтобы всё было спокойно!
— Спокойно будет тогда, когда твоя мать и сестра перестанут лезть в мою семью. Когда они поймут, что я — мать этого ребёнка, а не неумелая нянька, которую нужно постоянно контролировать и поучать.
— Они же не со зла! — вдруг вспылил он. — Мама всю жизнь так! Она всем помогает, всем пытается угодить! Да, может, слишком настойчиво, но ведь от сердца!
— От сердца? — Катя горько рассмеялась. — Хочешь послушать, что было «от сердца»? Вспомни, когда я рожала Стёпу. Кто была со мной в палате? Моя сестра. А твоя мама звонила тебе и говорила, что я специально не пускаю её на роды, чтобы «испортить ей радость бабушки». Помнишь? Ты тогда тоже просил меня «уступить, пусть зайдёт». А я лежала со швами и не могла даже повернуться. Это «от сердца»?
Он молчал.
— Или когда мы выбирали садик для Стёпы. Тот, что возле нашего дома, с хорошими отзывами. Твоя мама устроила истерику, что это «пролетарский сад» и там «не те дети». Предлагала свой, в другом конце города. А когда мы отказались, месяц всем родственникам рассказывала, как мы экономим на будущем ребёнка. Это «от сердца», Андрей?
— Это всё старые обиды, — устало сказал он.
— Нет, это система. Система, где я всегда виновата. Где моё мнение — это каприз. Где моя материнская любовь — это что-то подозрительное, что нужно проверить и проконтролировать. Вчера был просто кульминационный акт. Они пришли не мириться. Они пришли объявить мне, что теперь будут забирать моего сына по субботам. И ты… ты готов был согласиться.
— Я не согласился! Я сказал — «обсудим»!
— Ты сказал это после того, как твоя сестра оклеветала меня, а мать назвала меня «надзирателем». В этой ситуации «обсудим» звучало как «мы подумаем, как бы тебе поуступчивее быть».
Он резко встал, зашагал по кухне.
— Чего ты хочешь от меня? Чтобы я порвал с матерью? Выгнал сестру? Они же семья!
— А я кто? — тихо спросила Катя. В голосе вдруг не осталось ни злости, ни металла. Только усталая, бесконечная пустота. — Я кто, Андрей? Я и Стёпа — мы разве не твоя семья? Или мы просто приложение к твоей прежней жизни, которую ты не хочешь менять и которой не хочешь защищать?
Он остановился, глядя в окно. Его плечи были напряжены.
— Ты всё драматизируешь. Никто тебя не хочет заменить. Просто помощь предлагают.
— Мне эту «помощь» не предлагали. Её тебе продали, а ты почти купил. И мне теперь в ней участвовать.
Разговор зашёл в тупик. Она увидела это по его спине — он отгородился, ушёл в себя, в свою обиду на «склоку». Ему было проще считать, что это просто женские разборки, в которые он по несчастью втянут, чем признать: его жена находится под целенаправленным ударом.
Стёпа позвал из комнаты. Катя, автоматически сгладив лицо в улыбку, пошла к нему. Кормила завтраком, одевала, играла в конструктор. Руки делали привычные движения, а голова лихорадочно работала. «Они не оформляли никакую доверенность на ребёнка?» — вспомнились ей вдруг слова её подруги Лены, которая работала юристом в какой-то солидной конторе. Сказала она это полгода назад, вскользь, когда Катя пожаловалась на настойчивые предложения свекрови съездить с внуком на море «без родителей, чтобы отдохнули».
Катя усадила Стёпу смотреть мультики и вышла на балкон, плотно прикрыв дверь. Набрала номер Лены.
— Алло, Кать, привет! — бодрый голос подруги сразу создал ощущение другого, нормального мира.
— Лен, привет. Извини, что в выходной… Можно вопрос? Гипотетический.
— Гипотетическим вопросам всегда рада. От реальных голова болит. Задавай.
Катя глубоко вдохнула, глядя на голубей на соседнем карнизе.
— Вот если… бабушка хочет забирать ребёнка из садика, например. Или ездить с ним куда-то. Что для этого нужно?
На том конце провода наступила короткая пауза.
— Гипотетической бабушке нужно нотариально заверенное согласие от обоих родителей. С указанием конкретных полномочий и срока. Без этого — никак. В садике ребёнка без доверенности чужим не отдают. Даже бабушке. В поликлинике тоже. Это закон. А что, Галина Петровна опять…
— Она вчера заявила, что будет забирать Стёпу по субботам. На целый день. Как своё законное право.
— Ха, — сухо фыркнула Лена. — Никакого права у неё нет. Родители решают. Точка. Если, конечно, они не лишены родительских прав. У тебя-то всё в порядке? — в её голосе появилась тревога.
— Пока да. Но Андрей… Он считает, что я несправедлива к его матери. Что она «от сердца». А вчера Ольга при нём прямо заявила, что видела, как я якобы грубо тащу Стёпу по улице.
— Охренеть, — тихо сказала Лена. — Это уже попахивает чем-то серьёзным, Кать. Клевета. Создание негативного образа матери. Ты понимаешь, к чему это может вести? В очень уж гипотетическом случае… к разговорам о «неблагополучии» в семье. Чтобы ограничить тебя в правах и передать ребёнка бабушке. Такие случаи бывают.
У Кати похолодели кончики пальцев. Она сжала телефон так, что суставы побелели.
— Ты думаешь, они на это способны?
— Я не знаю их. Но по твоим рассказам… Галина Петровна человек волевой и считающий себя всегда правой. Если она решила, что внук будет «лучше» с ней, она пойдёт до конца. А Ольга… Та просто злая и завистливая. Они опасный дуэт. Тебе нужно защищаться, Катя. Не эмоциями, а документами. Начинай фиксировать всё. Смс, голосовые, если что-то при тебе говорят — записывай на диктофон. Это законно, если ты участник разговора. Собирай доказательства их давления.
— Я… я не знаю, смогу ли я так, — прошептала Катя, чувствуя, как её тошнит от одной этой мысли. Война. Настоящая, грязная война с бумагами и диктофонами.
— Пока не можешь — просто храни все их сообщения. Ничего не удаляй. И поговори с Андреем. Только не с позиции «твоя мать — ведьма», а с позиции «посмотри, что происходит, мне страшно за нашу семью». Если он, конечно, ещё твой союзник.
Катя посмотрела сквозь стекло балконной двери. Андрей сидел на диване, уткнувшись в телефон. Он был так далеко, за этим стеклом, в своей реальности, где всё можно было решить, если просто не обращать внимания.
— Спасибо, Лен. Я подумаю.
— Держись, родная. И помни — закон на твоей стороне. Ты — мать. Ты — главная. Не позволяй себя запугать.
Закон. Слово, которое звучало так абстрактно и бессильно против живых, едких взглядов, против шёпота за спиной, против сомнений в глазах собственного мужа.
Она вернулась в комнату. Андрей поднял на неё глаза.
— С кем говорила?
— С Леной. Советовалась.
— Опять накручивать себя? — он вздохнул.
— Нет, — тихо сказала Катя. — Узнавала, как защищаться. На всякий случай.
Он ничего не ответил, просто снова опустил взгляд в экран. Пропасть между ними, которую она только что пыталась измерить разговором с юристом, оказалась шире и глубже, чем она думала. Он был не просто на другом берегу. Он отказывался видеть, что река вообще существует.
Стёпа подбежал к ней, протянул собранную машинку.
— Мама, смотри!
Она взяла игрушку, обняла сына. Он пах детством, доверием и простым счастьем. Всё, что ей было нужно, — это сохранить этот запах, этот свет. А для этого, как сказала Лена, придётся научиться бороться. Не криками. А тихо, хладнокровно, сохраняя каждое доказательство.
Она впервые за долгое время почувствовала не просто обиду или страх. Она почувствовала холодную, растущую внутри решимость. Они разбудили не ту женщину.
Следующая неделя прошла в напряжённом, хрупком перемирии. Галина Петровна звонила дважды, оба раза говорила с Андреем. Голос её из динамика телефона звучал обиженно, но уже без рыданий. Катя, проходя мимо, слышала отрывки: «ну как хочешь, сынок… я просто переживаю… конечно, я не буду лезть, раз я такая плохая…» Андрей мычал что-то успокаивающее, виновато поглядывая на жену. Ольга прислала в общий семейный чат фотографию каких-то билетов в кукольный театр. «Жаль, что не с кем сходить», — гласила подпись. Катя не стала ничего удалять, как советовала Лена. Просто сохранила скриншот. Это было первое «доказательство» в её новом, пугающем архиве.
Она стала замечать мелочи. Раньше они просто раздражали, теперь каждая обретала зловещий смысл. Например, новая яркая сумка-игрушка у Галины Петровны, висевшая в прихожей её квартиры, когда они заезжали в воскресенье на двадцать минут. В сумке лежала бутылочка воды, влажные салфетки, пачка дорогого печенья и маленькая машинка — точь-в-точь такая, какую обожал Стёпа. Сумка для долгих прогулок. Готовая. Ждущая своего часа.
Андрей, казалось, ушёл в работу с головой. Он задерживался, приходил поздно, сразу садился за компьютер. Разговоров о матери и сестре он избегал. Когда Катя попыталась вернуться к теме «суббот», он отмахнулся: «Да не будет никаких суббот, я же сказал маме нет. Хватит эту тему мусолить». Но в его «нет» не было твёрдости. Была усталость. Катя понимала: он не разрешил, но и не поставил жёсткий барьер. Он просто попросил оставить его в покое. И Галина Петровна, знавшая своего сына как облупленного, это «нет» вполне могла прочитать как «пока нет» или «сделай так, чтобы не было скандала».
В среду у Стёпы начался небольшой насморк. Катя оставила его дома, отменила свои планы. К обеду ему стало лучше, он заигрался, и было решено искупаться. Пока вода набиралась в ванну, Катя забежала на кухню, чтобы поставить чайник. Она слышала, как Стёпа возился в комнате, переставляя машинки.
Звонок в дверь прозвучал неожиданно. Катя, вытирая руки, посмотрела в глазок. На площадке стояла Галина Петровна. Одна. В той самой яркой сумке через плечо. Сердце Кати ёкнуло. Она открыла дверь, не снимая цепочки.
— Здравствуйте, — сказала Катя, блокируя проход.
— Катюша, привет! — свекровь улыбалась своей самой благостной, «семейной» улыбкой. — Я мимо, думаю, заскочу. Как Стёпочка? Выздоровел?
— Идёт на поправку. Но мы никуда не собираемся, если вы об этом.
— Что ты, что ты! — Галина Петровна махнула рукой. — Я просто соскучилась. Можно, я хоть на минутку? Поглазю на него.
Цепочка предательски брякнула. Неудобно было оставлять свекровь на пороге. Катя, сжав зубы, щёлкнула замком.
— Только ненадолго. У нас планы.
— Конечно, конечно!
Галина Петровна прошла в прихожую, но не стала раздеваться. Она выглядела странно оживлённой.
— Ой, а где же мой внучок?
— В комнате. Стёпа, бабушка пришла!
Мальчик выглянул из-за двери. Увидел бабушку, улыбнулся нерешительно.
— Здравствуй, солнышко! — Галина Петровна раскрыла объятия. Стёпа подошёл, позволил себя обнять. — Ой, какой ты горячий! Наверное, дома засиделся, бедненький. Хочешь, бабушка тебя ненадолго на улицу вывезет? Свежим воздухом подышишь, всё как рукой снимет!
— Он ещё не совсем здоров, — резко вставила Катя. — И мы собирались купаться.
— А что купаться, с насморком-то? — свекровь покачала головой с видом эксперта. — Лучше погулять. Я его в машине, он у меня в тепле. Мы до парка доедем, на качелях качнёмся и назад. Часик. Не больше.
— Нет, — сказала Катя твёрже. — Не сегодня.
— Мама, можно? — вдруг тихо спросил Стёпа. Ему, конечно, хотелось в парк, а не в душную ванну.
— Видишь, он хочет! — обрадовалась Галина Петровна. — Я же ненадолго! Ты отдохни, чайку попей. Андрей говорил, ты совсем замоталась. Я помогу!
В этот момент из ванной донёсся звук переливающейся через край воды. Катя ахнула.
— Подождите тут секунду!
Она бросилась в ванную, чтобы перекрыть кран. На это ушло не больше минуты. Когда она вернулась в прихожую, её сердце остановилось.
Прихожая была пуста. Яркая сумка исчезла. Исчезла и куртка Стёпы, висевшая на крючке. Распахнута была и входная дверь.
— Стёпа? — крикнула Катя, и её голос сорвался на фальцет. Она выскочила на площадку. Никого. Лестница пуста.
Она рванулась к лифту— индикатор показывал, что он спускается. Второй, третий этаж…
Паника, белая и густая, накрыла её с головой. Она схватила телефон, дрожащими пальцами стала набирать номер свекрови. Длинные гудки. Потом отказ. Она набрала снова. И снова. На третий раз связь прервалась почти сразу — звонок был отклонён.
Катя позвонила Андрею. Трубку взяли не сразу.
— Алло? — его голос был отстранённым, деловым.
— Андрей, твоя мать только что украла нашего сына! — выпалила Катя, едва сдерживая истерику.
— Что? Что за ерунда? Успокойся, говори чётко.
— Она пришла! Говорила, что на минутку! Я отвернулась — и они исчезли! Она не берёт трубку! Она увезла его, я не знаю куда!
— Катя, остановись. Наверняка они просто вышли во двор. Может, он захотел, а ты не разрешила, вот она и…
— НЕТ! — закричала она в трубку. — Она не взяла трубку, Андрей! Она специально отвернула звонок! Она похитила его! Твоя мать похитила нашего ребёнка!
В её голосе прозвучала такая дикая, неподдельная боль и ужас, что даже Андрей на том конце провода замолчал.
— Хорошо… хорошо, успокойся. Я позвоню ей сейчас.
Он положил трубку. Катя стояла посреди пустой прихожей, в пижаме, с телефоном в руке, и её трясло крупной, неконтролируемой дрожью. Она подбежала к окну, выходящему во двор. Ни знакомой машины, ни фигур. Пусто.
Через пять минут, которые показались вечностью, зазвонил её телефон. Андрей.
— Ну? — сорвалось с её губ.
— Дозвонился. Они в парке. Она говорит, что ты разрешила. Что ты сама сказала «только ненадолго».
— Она лжёт! — Катя чувствовала, как слёзы гневной беспомощности заливают ей лицо. — Она ворует моего ребёнка и ещё лжёт тебе в лицо! Ты что, веришь ей?!
— Я не знаю, кому верить! — в его голосе прорвалось раздражение. — Мама говорит одно, ты — другое! Может, ты действительно в суматохе что-то сказала, а она не так поняла?
В этот момент Катя поняла всё окончательно. Поняла, на чьей он стороне в этой войне. Не на стороне правды, а на стороне спокойствия. На стороне того, кто предлагает более удобную версию событий. Версию, где не нужно никого обвинять в похищении, где всё — просто досадное недоразумение.
— Слушай меня, Андрей, — её голос вдруг стал тихим, низким и страшным. — Твоя мать взяла моего сына без моего ведома и согласия. Она игнорирует мои звонки. Это называется самоуправство. А в особо циничной трактовке — похищение несовершеннолетнего. Я даю тебе двадцать минут. Если через двадцать минут она не вернёт Стёпу сюда, живым и невредимым, я звоню в полицию. И я уже не буду разбираться, кто что понял или не понял. Я буду говорить фактами.
Она положила трубку, не дав ему ответить.
Следующие двадцать минут были адом. Она металась по квартире, не в силах ни сесть, ни стоять. Подошла к окну, вглядываясь в каждую подъезжающую машину. Вспоминала лицо сына, его испуганные глаза в тот первый вечер. «Мама, мы теперь будем жить у бабушки?» Его вопрос теперь звучал пророчески.
Прошло восемнадцать минут. На девятнадцатой в подъезд заехала знакомая иномарка. Катя, не дожидаясь звонка, накинула на пижаму первое попавшееся пальто и выбежала на лестничную клетку.
Лифт поднимался медленно. Когда дверь открылась, первой вышла Галина Петровна. Она держала за руку Стёпу. На лице у неё было выражение спокойной уверенности. Стёпа выглядел смущённым и виноватым.
— Вот видишь, Катюша, живой-здоровый, — бодро сказала свекровь. — Подышали, покатались. Он так радовался!
Катя, не глядя на неё, опустилась на корточки перед сыном.
— Сынок, всё хорошо? Тебя ничего не беспокоит?
Он покачал головой, не глядя в глаза.
— Бабушка сказала… что ты разрешила. А потом… что ты передумала.
Катя подняла голову, посмотрела на Галину Петровну. Та лишь пожала плечами, делая вид, что не понимает, о чём речь.
— Заходите, — сквозь зубы сказала Катя.
Они вошли в квартиру. Катя помогла Стёпе раздеться и тихо сказала: «Иди в ванную, водичка уже готова». Мальчик, чувствуя грозовую атмосферу, поспешил исчезнуть.
Когда дверь в ванную закрылась, Катя повернулась к свекрови. Та уже сняла пальто, будто собиралась задержаться.
— Вы пересекли все границы, — сказала Катя без предисловий. — Вы украли моего ребёнка.
— Не драматизируй, Катя. Я бабушка. У меня тоже есть права.
— Никаких прав забирать ребёнка без ведома матери у вас НЕТ! — Катя повысила голос, но тут же взяла себя в руки, вспомнив совет Лены о доказательствах. Она незаметно нащупала в кармане пальто кнопку диктофона на телефоне. — Вы солгали ему, что я разрешила. Вы проигнорировали мои звонки. Вы сознательно пошли на обман и похищение.
— Похищение! — фыркнула Галина Петровна, но в её глашах промелькнула тревога. — Да вы с ума посходили все! Я его от болезни спасла! Он там в четырёх стенах задыхался! Вы ему всю психику калечите своей гиперопекой!
— Всё, — холодно перебила её Катя. — Я больше не буду с вами это обсуждать. С этого момента любые ваши встречи со Стёпой происходят только в моём присутствии. Без исключений. Вы не имеете права забирать его из сада, из квартиры, из любого места. Если попытаетесь это сделать ещё раз, я обращусь в полицию с заявлением о самоувласти. У меня уже есть запись нашего разговора и скриншоты пропущенных вызовов.
Галина Петровна побледнела. Она явно не ожидала такого чёткого, юридически подкованного ответа.
— Ты… ты угрожаешь мне? Своей семье? Андрей об этом знает?
— Андрей уже в курсе. И он знает, что через две минуты после вашего прихода я должна была набрать 102. Вы вернулись вовремя.
Катя открыла входную дверь.
— Вам пора. И забудьте дорогу в эту квартиру, пока я лично не приглашу вас.
Галина Петровна, не сказав больше ни слова, с гордо поднятой головой вышла. Дверь закрылась.
Катя прислонилась к косяку, и её снова затрясло. Но теперь это была дрожь не страха, а колоссального нервного напряжения. Она сделала это. Дала отпор. Но победа была пирровой. Она осталась одна на поле боя. Муж был где-то там, в своём офисе, на стороне «спокойствия». А враг, она это понимала, только получил первую встряску. И теперь будет действовать ещё изощрённее.
Андрей вернулся поздно. Глубоко за полночь. Катя не спала. Она сидела в темноте на кухне, перед ноутбуком, изучая сайты юридических консультаций и формулировки статей о самоувласти и праве на воспитание детей. Стёпа спал в своей комнате, но каждые полчаса она вставала и тихо подходила к его двери, просто чтобы услышать его ровное дыхание.
Ключ повернулся в замке медленно, как будто Андрей надеялся, что все уже спят. Он зашёл, стараясь не шуметь, но свет на кухне его выдал. Он остановился в дверном проёме, увидев её. Его лицо было серым от усталости и чего-то ещё — от досады, от нежелания вновь погружаться в этот кошмар.
— Ну и что это было? — спросил он тихо, сбрасывая куртку на стул. — Угрозы полицией? Выставление моей матери за дверь?
— Это было пресечение преступления, — так же тихо ответила Катя, закрывая ноутбук. — И защита нашего сына. Где ты был? Почему не приехал сразу?
— Я был на важных переговорах! — его голос сорвался на повышенные тона, но он тут же его сдержал, опасливо глянув в сторону детской. — Ты думаешь, я могу по первому твоему крику всё бросать? Ты сама говорила — он уже был в парке, с ним всё в порядке!
— Всё в порядке? — Катя встала. Её ноги были ватными, но она держалась прямо. — Андрей, она увела его обманом! Она солгала ему в лицо, что я разрешила! Она игнорировала мои звонки! Как это может быть «всё в порядке»? Это по определению не может быть «в порядке»!
— Мама объяснила! Она сказала, что ты кивнула, когда бежала к ванной! Она просто поняла тебя неправильно!
— Неправильно? — Катя горько рассмеялась. Это был сухой, безрадостный звук. — А как «неправильно» можно понять мой крик «Стёпа?!», когда я выскочила на пустую площадку? Как «неправильно» можно понять пять пропущенных вызовов подряд? Это не недопонимание, Андрей. Это план. Чёткий, продуманный план. Она проверяла границы. Смотрела, насколько я готова сопротивляться. И она увидела, что ты не приехал. Что ты предпочёл остаться в стороне. Для неё это — зелёный свет.
Он сел за стол, уронил голову на руки.
— Зачем ей это? Зачем такие сложности? Она просто любит внука!
— Нет, — твёрдо сказала Катя. Она подошла к холодильнику, достала бутылку воды, отпила глоток, чтобы прочистить пересохшее горло. — Это не про любовь. Любовь уважает границы. Это про контроль. А может, и про что-то ещё. Я сегодня говорила с Леной. Она сказала, что такие истории часто имеют материальную подоплёку.
Андрей поднял на неё усталые, воспалённые глаза.
— О чём ты? Какая материальная подоплёка? Машину хочет? Игрушки покупает — это материальная подоплёка?
— Квартира, Андрей. Твоя мать владеет хорошей трёхкомнатной квартирой в центре. Ольга там прописана, но не имеет доли. А ты выписался, когда мы женились. Кто наследник? Единственный внук. Стёпа.
Он смотрел на неё, не понимая.
— И что? Она же не собирается умирать!
— Но она может захотеть переписать квартиру на него. Чтобы «сохранить для внука». А чтобы управлять имуществом несовершеннолетнего, нужна либо мать, либо опекун. Кого она выберет? Меня, которая «нервная» и «неблагодарная»? Или себя, «заботливую бабушку»? Особенно если создать впечатление, что мать — неадекватна. Что она может «навредить» ребёнку. Слушания, экспертизы… Лена говорит, такие случаи бывают.
— Это бред! — Андрей резко встал, зашагал по кухне. — Какие слушания? Ты строишь теории заговора! Мама просто хочет быть ближе к внуку, а ты всё усложняешь!
В этот момент его телефон, лежавший на столе, завибрировал. На экране загорелось: «Оля».
— Нажми на громкую связь, — тихо, но неумолимо сказала Катя. — Если тебе нечего скрывать. Позволь мне услышать, как они «просто любят внука».
Андрей колебался секунду, потом с раздражением ткнул в экран.
— Да, Оль, я дома. Говори.
— Ну что, утихомирил свою нервную? — прозвучал в телефоне язвительный, слишком громкий голос золовки. — Мама в слезах, не знаю, как успокоить. Она же хотела как лучше! А её чуть ли не в похитители записали!
— Я говорил с мамой, всё улажено, — устало сказал Андрей, избегая взгляда Кати.
— Улажено? Да она же теперь, наверное, боится к вам шаг ступить! Это же надо — угрозы полицией! Это что, Катя так решила? Или ты уже полностью под каблуком?
— Ольга, хватит, — попытался остановить её Андрей.
— Чего хватит? Мама хочет всё сделать по-человечески, по закону! Чтобы у Стёпы было будущее! Она же говорила — хочет его к себе прописать, чтобы потом квартиру на него переоформить. А с такой мамашей, которая на всех шипит, как разъярённая кошка, какие могут быть дела? Надо чтобы всё было официально, грамотно! А то потом эти…
Она не договорила, но пауза повисла красноречивая. «Эти» — это они с Андреем. Или, что более вероятно, одна Катя.
Андрей замер. Его лицо стало каменным. Он смотрел в стену, а Катя видела, как по его скулам пробегает нервный тик.
— Какие «дела», Оля? — спросил он на удивление ровно.
— Ну, как какие… Юридические. Чтобы мама могла представлять его интересы. Особенно если что… — голос Ольги стал чуть осторожнее, почуяв неладное. — Ладно, ты поговори с мамой ещё. Объясни ей, что она не чужая. И пусть твоя жена успокоится, а то мы ведь тоже можем…
— Можете что? — врезалась в разговор Катя, не в силах молчать.
На том конце провода наступила мёртвая тишина. Потом раздался фальшивый смешок.
— А, Катя на связи. Ну, привет. Можешь что угодно думать, но мы семья. И мы позаботимся о Стёпе, если вы с Андреем не справитесь. Всеми законными способами.
Звонок оборвался.
На кухне стояла тишина, густая, как смола. Андрей медленно опустился на стул. Он не смотрел на жену. Он смотрел в пустоту, и в его глазах происходила мучительная работа — сопоставление фактов. Уверений матери в бескорыстной любви и её реального желания «прописать», «оформить», «представлять интересы». Наивных оправданий сестры и её открытой угрозы «законными способами».
— Они… они не могли… — пробормотал он.
— Они могли. И они это делают, — безжалостно закончила за него Катя. Ей не было жаль его в этот момент. Ей было страшно и горько. — Они уже начали. Ольга публично назвала меня жестокой, ты это слышал. Мать украла сына. Следующий шаг — жалобы в опеку? На «неадекватное поведение» матери? На то, что ребёнок «запуган»? Они создают почву, Андрей. По крупицам. А ты им помогаешь, потому что тебе проще закрыть глаза и сказать «они же не со зла».
Он молчал. Долго. Потом поднял на неё глаза. В них уже не было раздражения. Была растерянность и боль.
— Что же нам делать?
В этот момент в дверном проёме кухни возникла маленькая фигурка в пижаме с мишками. Стёпа. Он тер кулачками сонные глаза.
— Мама… Папа… Вы опять ссоритесь?
Катя тут же изменилась в лице, подбежала к нему, взяла на руки.
— Нет, солнышко, мы не ссоримся. Мы разговариваем. Почему не спишь?
Он обнял её за шею, прижался.
— Мне приснилось, что бабушка опять забрала меня в парк. А ты не могла найти. И я проснулся.
Катя прижала его крепче, ощущая, как по её спине пробегает холодная волна ярости. Они уже травмируют его. Их игры уже проникают в его сны.
— Я всегда найду тебя, — шепнула она ему в макушку. — Всегда. Ты дома. Ты с нами.
— Сынок, — тихо сказал Андрей, подходя ближе. Он потянулся, чтобы погладить Стёпу по голове, но рука замерла в воздухе. — Ты хочешь жить у бабушки?
Стёпа широко раскрыл глаза и крепче вцепился в Катю.
— Нет! Я хочу жить с мамой и папой! Бабушка добрая, но у неё… у неё пахнет странно. И суп невкусный. И тётя Оля всё время щипается, когда меня обнимает. Тайком.
Андрей отшатнулся, как от удара. Последняя иллюзия рухнула с простыми словами ребёнка. «Щипается. Тайком». В этом была вся суть их «любви». Показное — для всех, и тайное, мелкое, гадкое — для него.
— Хорошо, сынок, — голос Андрея охрип. — Никто никуда тебя не заберёт. Ступай спать.
Катя отнесла Стёпу в кровать, снова уложила, спела песенку. Когда она вернулась на кухню, Андрей сидел в той же позе, но в его глазах что-то изменилось. Появилась решимость. Смутная, неоформленная, но уже не желающая отступать.
— Что будем делать? — повторил он свой вопрос.
Катя села напротив, положила ладони на стол.
— У нас два пути. Первый: мы сдаёмся. Ты уступаешь матери, разрешаешь ей эти субботы, потом, возможно, прописываешь к ней Стёпу «для будущего». Я постепенно становлюсь посторонним человеком в жизни собственного сына, а ты — посредником между женой и матерью, вечно виноватым и разрывающимся. Мы живём в вечном стрессе, а Стёпа растёт в атмосфере склок и манипуляций.
Он молчал.
— Второй путь: мы становимся семьёй. Настоящей. Которая защищает свои границы. Это значит — чёткие правила для твоей матери и сестры. Никаких визитов без предупреждения и нашего совместного согласия. Никаких уводов ребёнка. Никаких обсуждений моего материнства за моей спиной. И главное — твоя однозначная, твёрдая позиция. Не «Катя не разрешает», а «мы с Катей решили». Ты должен стать между ними и нами. Щитом.
— Они не примут этих правил, — глухо сказал Андрей. — Ты же их знаешь.
— Знаю. Поэтому ультиматум. Или они принимают наши условия и уважают нашу семью. Или мы прекращаем общение. Полностью. До тех пор, пока они не извинятся и не дадут гарантий. И это не моя прихоть, Андрей. Это необходимость. Ради психики твоего сына. Выбирай.
Она сказала это спокойно, но каждое слово было будто вырезано из льда. Она дала ему выбор, которого у него на самом деле не было. Он мог только выбрать сторону. И впервые за многие годы он смотрел на неё не как на проблему, а как на союзника в чужой, необъявленной войне.
— А если… если они пойдут в опеку? Как ты говорила? — спросил он, и в его голосе прозвучал страх.
— Тогда мы будем бороться, — сказала Катя. — У нас есть факты. У нас есть записи. У нас есть нормальные условия жизни и полная юридическая правота. И главное — у нас есть сын, который хочет жить с нами. А не с ними.
Андрей долго смотрел на её руки, лежавшие на столе. Потом медленно протянул свою и накрыл её ладонь. Его рука была холодной и немного дрожала.
— Я выбираю тебя. И Стёпу. Я выбираю нас.
Это были не просто слова. Это была присяга. Хрупкая, выстраданная, но настоящая.
Катя кивнула, не доверяя своему голосу. Внутри всё обрушилось — напряжение, страх, ярость. На их место пришла измождённая, но бесконечно ценная надежда.
— Завтра, — сказала она, — завтра ты сам позвонишь матери. И скажешь ей наше решение. Не я. Ты. Сын. Глава нашей семьи.
Он снова кивнул, сжав её пальцы. Битва не была выиграна. Она только начиналась. Но теперь они шли в неё вместе. И это меняло всё.
Утро началось с тяжёлого, давящего молчания. Андрей почти не спал. Катя слышала, как он ворочается, вздыхает, как в половине пятого встал и долго пил воду на кухне. Она лежала с закрытыми глазами, делая вид, что спит. Давать советы сейчас было нельзя. Он должен был пройти этот путь сам — от принятия решения до его оглашения.
Стёпа, чувствуя напряжение, встал раньше обычного и был необычайно тих. Он прижался к Кате, когда она готовила завтрак, и спросил шёпотом:
— Папа очень сердитый?
—Нет, сынок. Он просто очень серьёзный. У нас сегодня важный день.
Андрей вышел из спальни уже одетым в рабочую рубашку и брюки, но выглядел так, будто возвращался с бессонной ночной смены. Он сел за стол, выпил залпом кофе, который Катя молча поставила перед ним. Его руки слегка дрожали.
— Позвони до работы, — тихо сказала Катя, садясь рядом. — Пока не началась суета. Чтобы это было твое личное время. Не обеденный перерыв, не вечер. Сейчас.
Он кивнул, не глядя на неё. Вынул телефон, положил на стол, смотрел на черный экран. Стёпа, доев кашу, послушно ушёл в комнату собирать конструктор, будто почувствовав, что взрослым нужно побыть одним.
— Я не знаю, что сказать, — признался Андрей, и его голос прозвучал по-детски беспомощно.
— Скажи правду. Ты всё понял. Тебе не нравится, как они обращаются с Катей и как влияют на Стёпу. Вы с Катей — семья, и все решения принимаете вместе. И вы приняли решение о новых правилах. Без обвинений, без оскорблений. Просто констатация факта.
— Они не поймут.
—Они не обязаны понимать. Они обязаны принять. Или столкнуться с последствиями. Позвони, Андрей. Иначе всё это вчерашнее — просто слова.
Он глубоко вздохнул, поднял телефон, нашёл в списке контактов «Мама». Палец замер над экраном. Катя положила свою руку поверх его. Не давила. Просто прикрыла.
— Мы вместе, — напомнила она.
Он нажал на вызов и тут же включил громкую связь, поставив телефон между ними на стол. Сердце Кати колотилось где-то в горле.
Галина Петровна сняла трубку почти сразу, голос был нарочито бодрый, но с подтекстом усталой обиды.
— Андрюша, сынок! Что-то случилось?
—Мама, мне нужно с тобой серьёзно поговорить. И с Олей. Она рядом?
—Да, конечно, она как раз кофе мне делает. Оля, иди сюда, Андрей звонит!
Послышались шаги, лёгкий стук чашки о блюдце.
— Ну, братец, созрел для разговора? — прозвучал голос Ольги. В нём чувствовалась преждевременная победа. Они явно ожидали капитуляции.
— Я хочу сказать вам обоим раз и навсегда, — начал Андрей. Его голос вначале срывался, но он откашлялся и продолжил уже ровнее. — То, что происходит — неприемлемо. Поведение по отношению к Кате, манипуляции с моим сыном. Вчерашний инцидент с уводом Стёпы был последней каплей.
— Андрюша, да что ты такое говоришь? — тут же вступила Галина Петровна, переходя на жалобные ноты. — Какой «инцидент»? Я же всё объяснила! Мы просто погуляли!
—Без разрешения матери. Солгав ребёнку. Игнорируя её панические звонки. Это называется самоуправство. И это — преступление.
Наступила короткая пауза. Видимо, слово «преступление» ошеломило их.
— Ты что, на полном серьёзе? — прозвучал уже холодный, шипящий голос Ольги. — Из-за этой истерички ты собираешься мать в преступники записывать?
— Оля, замолчи! — в голосе Андрея впервые зазвучала настоящая, неподдельная злость. — Катя — моя жена. Мать моего ребёнка. И я не позволю больше никому её оскорблять. Ни тебе, ни кому бы то ни было. Выслушайте меня до конца.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Катя сидела не дыша.
— Мы с Катей — семья. Все решения, касающиеся Стёпы и нашего дома, принимаем мы вдвоём. С сегодняшнего дня действуют новые правила. Первое: любые визиты к нам согласовываются с нами обоими заранее. Второе: забирать Стёпу куда-либо можно только с прямого, озвученного разрешения нас обоих. Никаких «он сам захотел», «ей показалось», «я не так поняла». Третье: обсуждение методов нашего воспитания, оценка Кати как матери и любые негативные комментарии в её адрес прекращаются. Сейчас и навсегда.
В трубке повисло гробовое молчание. Потом раздался резкий, надтреснутый смех Ольги.
— Поздравляю, Катя! Ты добилась своего! Втюхала ему свою версию, превратила его против родной семьи! Мама, ты слышишь? Нас теперь в дом пускать будут только по пропускам! А за ребёнком — только с письменным разрешением! Это же смешно!
— Это не смешно, — голос Андрея стал твёрдым, как сталь. — Это необходимость, которую вы сами создали. Вы не оставили нам другого выбора.
— Сынок… — голос Галины Петровны дрогнул, в нём послышались слёзы. — Что она с тобой сделала? Мы же твоя семья! Кровь! А она… она пришла в наш дом и всё разрушила! Развела нас, как щенят! Я же вижу, как она на тебя давит, как ты изменился!
— Мама, хватит! — Андрей рявкнул так, что Катя вздрогнула. Он никогда не повышал голос на мать. — Это не она давит! Это вы! Вы годами не давали ей жить спокойно, критиковали каждый шаг, а теперь ещё и на моего сына руки протянули! И да, я изменился. Я стал отцом. И мужем. И моя ответственность теперь — перед ними. А вы… вы должны это принять. Или…
— Или что? — язвительно встряла Ольга. — Или мы больше не семья? Ты это хочешь сказать?
Андрей закрыл глаза. Катя видела, как тяжело ему даётся каждое слово.
— Я хочу сказать, что если вы не сможете уважать мою жену, наши правила и границы нашей семьи, то общение будет сведено к минимуму. До тех пор, пока вы не извинитесь и не дадите гарантий.
— Гарантий?! — взвизгнула Галина Петровна, и слёзы мгновенно сменились истеричной яростью. — Каких ещё гарантий?! Чтобы мы ползали перед этой… этой авантюристкой на коленях? Она тебя опутала, сынок! Она тебя обворожила! Она же всё это затеяла только для одного — чтобы отгородить тебя от нас и прибрать к рукам всё! Мою квартиру! Мои деньги! Всё, что мы с отцом нажили!
Катя замерла. Вот оно. Слова вырвались наружу. Не любовь к внуку, не забота. Квартира. Деньги.
— Какая квартира? — тихо, но очень чётко спросил Андрей. В его голосе была ледяная опасность.
Ольга попыталась вмешаться, но было поздно. Галина Петровна, раскалённая обидой и гневом, уже несла то, что годами копилось в её душе.
— А как же! Она же не дура! Знает, что у меня хорошая квартира, одна в семье! Ты выписался, дурак, подарил им с отцом! Оля прописана, но я хозяин! И я хотела для внука, для Стёпы её оформить, чтобы было у него будущее! Но чтобы это сделать грамотно, чтобы потом эта алчная тварь не отсудила всё у ребёнка, нужно было меня сделать опекуном! Или чтобы он у меня был прописан! А она всё время мешала! Не пускала! Видимость создавала, что я плохая бабушка! Она всё просчитала!
Андрей сидел, окаменев. Его лицо стало абсолютно бесстрастным, только скулы нервно двигались.
— Так, — произнёс он отчётливо, отрывая каждое слово. — Теперь всё на своих местах. Речь шла не о любви к внуку. Речь шла о моей материальной обеспеченности и о том, как не дать его матери получить на это доступ. А для этого нужно было мать либо выставить ненормальной, либо отстранить. Так?
На том конце провода зашипело что-то невнятное. Ольга попыталась взять инициативу:
— Андрей, мама расстроена, она не то говорит! Мы просто хотели защитить интересы Стёпы, пока он мал, от возможных посягательств! Ты же сам видел, какая она неуравновешенная!
— Я видел, как моя жена защищает нашего сына от вас, — сказал Андрей. Его голос теперь звучал устало и безнадёжно. — И я слышу, как вы, моя родная мать и сестра, планировали юридически отобрать у неё ребёнка, чтобы переписать на него квартиру и контролировать его имущество. Всё понятно. Очень понятно.
— Сынок, ты всё переворачиваешь! — запричитала Галина Петровна, но в её голосе уже звенела паника. Она проговорилась, и осознание этого било её.
— Всё, мама. Разговор окончен. Правила, которые я озвучил, в силе. Никаких встреч со Стёпой без Кати. Никаких визитов без приглашения. И о квартире забудьте. Я не позволю вам использовать моего сына в ваших имущественных махинациях. Если попробуете что-то предпринять — я буду защищать свою семью всеми законными способами. До суда, если понадобится. Всё.
— Андрей! — взвыла Ольга. — Да как ты можешь! Мы же твоя плоть и кровь!
— А Катя и Стёпа — моя душа, — тихо ответил он и положил трубку.
Звук отключения прозвучал оглушительно в тишине кухни. Андрей опустил голову на руки. Его плечи задрожали. Он не плакал, его просто трясло от колоссального нервного срыва.
Катя встала, подошла, обняла его сзади, прижалась щекой к его спине. Слова были лишними. Он только что добровольно отрезал себя от материнской пуповины, которую так долго и мучительно перегрызал изнутри. Это была не победа. Это была кровавая, мучительная хирургическая операция.
Через несколько минут дрожь утихла. Он выпрямился, вытер лицо ладонями, обернулся к ней. В его глазах стояла боль, но уже не было растерянности. Была ясность. Горькая, страшная, но ясность.
— Ты слышал? — прошептала Катя.
— Всё слышал. Квартира. Опека. «Алчная тварь». Они всё спланировали. С самого начала.
Она кивнула. Теперь сомнений не оставалось. Это была не просто бытовая склока. Это была война с чёткими, меркантильными целями.
В дверном проёме снова возник Стёпа. Он держал в руках свою самую большую машинку.
— Папа… с тобой всё хорошо?
Андрей встал, подошёл к сыну, взял его на руки, прижал так сильно, что мальчик пискнул.
— Всё хорошо, сынок. Теперь всё будет хорошо. Я обещаю.
Он говорил это в макушку ребёнка, но смотрел при этом на Катю. Это было клятвой. Клятвой человека, наконец-то увидевшего истинное лицо врага и готового защищать то, что ему дорого, без всяких сомнений и компромиссов. Раскол был окончательным и бесповоротным. Теперь они знали, с чем имеют дело. И это знание делало их сильнее, но и бесконечно уязвимее. Ведь сломленная гордыня — самое опасное оружие. А Галина Петровна и Ольга только что получили сокрушительный удар по своему самолюбию. И они не простят.
Тишина, наступившая после того звонка, была иной. Не зловещей, а сосредоточенной. Как в операционной после постановки диагноза, когда эфир эмоций рассеивается и начинается методичная, точная работа. Андрей молча собрался на работу. Его движения были чёткими, лицо — закрытым, но не отстранённым. На прощанье он крепко обнял Катю, не говоря ни слова, и так же крепко прижал к себе Стёпу.
— Папа сегодня вернётся пораньше, — сказал он сыну. — И мы с тобой построим самый большой гараж.
—Правда? — глаза мальчика загорелись.
—Обещаю.
Это «обещаю», прозвучавшее второй раз за утро, было уже не клятвой, а планом. Андрей ушёл, и Катя осталась одна с сыном и с новым, холодным пониманием ситуации.
Она убрала со стола, позвонила в садик, сказала, что Стёпа ещё побудет пару дней дома — после вчерашнего стресса хотелось, чтобы он пришёл в себя в безопасности родных стен. Пока он играл, она села за ноутбук и открыла папку, которую назвала «Архив». Туда уже были сохранены скриншот из чата с билетами от Ольги и аудиозапись вчерашнего разговора со свекровью. Теперь она добавила новую папку: «Звонок от 12.04». И загрузила туда запись с диктофона, которую сделала утром. Та самая, где звучали слова о квартире и опеке.
Затем она набрала номер Лены. Та ответила сразу.
— Кать, привет. Как дела на фронте?
— У нас произошёл разговор. Решающий. Андрей был на моей стороне. И они… они проговорились. О квартире. Об опеке. Я записала.
На том конце провода посвистели.
— Серьёзно. Это уже уровень. Дай-ка подумать… Запись у тебя легальная, ты участник разговора. Это хорошо. Но этого недостаточно для заявления в полицию, разве что как приложение к основным фактам. Увод ребёнка — это более весомо. Готова ли ты к официальным шагам?
Катя посмотрела на Стёпу, который увлечённо строил башню из кубиков. Его мир был прост и ясен. Она хотела, чтобы он таким и оставался.
— Я не хочу полиции и судов, Лен. Я хочу, чтобы они просто оставили нас в покое. Но они не оставят. Я это чувствую. Андрей поставил их на место, и они теперь будут бить по-другому. Мне нужно быть готовой ко всему. Расскажи, что мне нужно иметь на руках в идеале.
— Хорошо, слушай. Мы действуем по двум направлениям. Первое — психологическое давление и клевета. Для этого нужны доказательства: все эти смс, голосовые, записи разговоров, где они тебя оскорбляют или высказывают сомнения в твоей адекватности. Всё складываем. Второе — и это главное — посягательство на права родителя. Увод ребёнка — это самое серьёзное. Тебе нужно написать заявление в полицию по факту самоувласти. Не с целью посадить бабушку, а с целью создать официальный документ — отказ в возбуждении уголовного дела или, если повезёт, материал для проверки. Этот документ будет железобетонным аргументом в любом дальнейшем споре, вплоть до опеки. Он будет говорить: вот, бабушка уже пыталась нарушить закон, и государство это зафиксировало.
Катя слушала, и у неё в груди всё сжималось от холода. Заявление. Полиция. Протоколы. Это делало войну абсолютно реальной, официальной. Это выводило её из рамок семейной склоки в плоскость закона.
— Я… я не знаю, как это делается.
—Я тебе помогу. Я напишу тебе примерный текст. Ты приедешь с ним в отделение по месту жительства и напишешь заявление от руки. Главное — изложить факты: дата, время, как она забрала ребёнка без твоего ведома, что ты звонила, она не отвечала. Без эмоций. Только факты. У тебя есть свидетели? Андрей? Он же слышал твой панический звонок?
— Да, он слышал. И потом говорил с ней.
—Отлично. Он будет фигурировать как свидетель. Его показания тоже важны. Поговори с ним. Объясни, что это не против его матери, это — щит для нашей семьи.
— Он согласится, — уверенно сказала Катя. Теперь она в этом не сомневалась.
— Прекрасно. Следующий момент — опека. Чтобы они не могли прийти с проверкой по ложному доносу и не нашли повода, нужно создать им идеальную картину. У ребёнка должно быть всё: своя комната, игрушки, полноценное питание, нет следов побоев, он привязан к родителям. Сфотографируй комнату Стёпы, холодильник, аптечку. Заведи дневник развития: чем занимаетесь, какие кружки посещаете (или планируете), записи педиатра о здоровье. Это твоя броня.
Катя лихорадочно делала пометки на листке бумаги. Комната. Холодильник. Аптечка. Дневник.
— И последнее, самое главное, — продолжила Лена. — Вы с Андреем должны быть единым фронтом на бумаге. Я подготовлю для вас два документа. Первый — общее заявление-согласие, что вы доверяете забирать ребёнка из сада и т.п. только друг другу. Заверите у нотариуса. Второй — простую расписку, что вы не доверяете это делать Галине Петровне и Ольге Ивановым (или каким там у неё отчество) в связи с предыдущими инцидентами. Эту расписку отнесёте в сад, в поликлинику, везде, куда ходит Стёпа. Это будет юридический барьер.
— Они же в ярость придут, если узнают, что мы внесли их имена в такие бумаги.
—А им необязательно знать. Это ваше внутреннее дело. Это для администрации учреждений. Чтобы у них даже мысли не возникло отдать ребёнка бабушке, если та вдруг явится. Закон полностью на вашей стороне. Родители — единственные законные представители.
Катя глубоко вздохнула. Всё это было логично, правильно, но так чудовищно сложно.
— Лен, а если… если они сами подадут в опеку заявление, что я ненадлежащая мать?
—А у тебя уже будет готов ответный пакет, — уверенно сказала Лена. — Твои доказательства их клеветы. Твой дневник развития ребёнка. И самое главное — возможно, твоё заявление в полицию. Сравнив два заявления — их голословное и твоё с фактами и отказным материалом из полиции — любой инспектор поймёт, где правда. Но до этого лучше не доводить. Твоя задача — сделать так, чтобы им было невыгодно и страшно идти на эскалацию.
Катя поблагодарила подругу и положила трубку. У неё в голове гудело. Она чувствовала себя солдатом, который только что получил план сражения и список необходимого снаряжения.
Вечером, когда Андрей вернулся, они действительно построили с Стёпой огромный гараж из конструктора. Мальчик засыпал счастливый, зажав в руке новую машинку. Когда они остались одни на кухне, Катя показала Андрею свои записи.
— Я говорила с Леной. Нам нужно действовать системно.
Он прочитал список.Лицо его стало сосредоточенным, деловым.
—Хороший план. Что нужно сделать первым делом?
—Нам нужно написать заявление в полицию. По факту увода Стёпы. И нам обоим нужно дать показания.
Андрей не содрогнулся, не стал отнекиваться. Он кивнул.
—Да, нужно. Чтобы был документ. Когда поедем?
—Завтра утром. Пока Стёпа в саду.
—Хорошо. Я предупрежу на работе.
—И ещё… Нам нужно составить доверенность друг на друга у нотариуса. И написать расписки для сада, что мы запрещаем забирать ребёнка твоим матери и сестре.
Он взял её руку, посмотрел ей прямо в глаза.
—Катя, я не просто согласен. Я настаиваю на этом. Они перешли все границы. Теперь это вопрос нашей безопасности. Я всё сделаю, что нужно.
На следующее утро они вдвоем приехали в отделение полиции. Дежурный участковый, уставший мужчина лет пятидесяти, выслушал их скептически, пока они зачитывали заявление, составленное по всем правилам.
— Так, бабушка, говорите, забрала? Ну, бабушки они такие… часто думают, что имеют право. Но вы же потом ребёнка вернули?
—Вернули, но только после угрозы обращения в полицию, — чётко сказал Андрей. — И сделала она это обманным путём, солгав ребёнку. У нас есть запись разговора, где она частично признаёт это.
Участковый оживился. Записи любили все.
—Есть запись? Это меняет дело. Самоуправство, статья 19.1 КоАП РФ, если без отягчающих. Могут оштрафовать. Но уголовщины тут, конечно, нет. Ребёнок-то не пострадал.
— Нам не нужен штраф, — сказала Катя. — Нам нужен официальный документ, фиксирующий этот факт. Чтобы это было на бумаге.
Участковый понял. Он многое видел. Семейные войны, где бумаги были важнее чувств.
—Понял вас. Будет отказной материал. Но в нём будет описано всё, как вы сказали. И ваши показания, и мужа. И что бабушка была установлена и дала объяснения. Это вас устроит?
— Да, — хором сказали они.
Они писали объяснения почти час. Катя описывала каждый шаг, каждую минуту того ужаса. Андрей подтверждал её слова и рассказывал о своём разговоре с матерью. Когда они вышли из отделения, свет весеннего солнца резал глаза. Они стояли на ступеньках, и Катя вдруг почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Не от страха, а от сдачи экзамена. Первый, самый трудный шаг был сделан.
Андрей обнял её за плечи.
—Всё. Теперь это не просто наши слова. Это бумага с печатью.
—Они узнают? Вызовут твою мать для дачи объяснений?
—Наверное. И это хорошо. Пусть знает, что мы не шутим.
Они поехали к нотариусу, оформили доверенности. Потом заехали в сад и передали заведующей два заявления — о том, что забирать ребёнка могут только они вдвоем, и что в связи с конфликтной ситуацией они категорически запрещают отдавать Стёпу его бабушке и тёте, приложив копии своих паспортов для сверки личности. Заведующая, опытная женщина, всё поняла без лишних слов, лишь кивнула: «У нас строгий порядок. Без вашего личного звонка или смс-подтверждения мы никого чужого не отдадим, даже бабушку».
Возвращаясь домой, Катя смотрела в окно машины. Город проплывал мимо, обычный, суетливый. А в её сумочке лежали документы, которые превращали её из жертвы семейной тирании в человека, готового дать отпор по всем правилам. Она больше не чувствовала себя беспомощной. Она чувствовала себя вооружённой. Не для нападения, а для защиты. Защиты своего маленького, хрупкого мира, который состоял из спящего на заднем сиденье сына и мужчины за рулём, который наконец-то стал её союзником не на словах, а на деле.
Но где-то там, в своей уютной трёхкомнатной квартире, её враги уже лихорадочно обдумывали следующий ход. И Катя это понимала. Бумаги с печатями были щитом. Но битва ещё не была выиграна. Она только вступила в свою самую важную фазу.
Материалы полиции были готовы через неделю. Отказ в возбуждении уголовного дела, но с детальным описанием инцидента и вынесенным Галине Петровне предупреждением о недопустимости самоувласти. Андрей съездил за копией документов сам. Он вернулся бледный, положил синюю папку на кухонный стол перед Катей.
— Она всё прочитала. Подписала, что ознакомлена. Ни слова не сказала. Просто смотрела на меня… будто я не сын, а какой-то чужой надзиратель. Оля пыталась что-то выкрикнуть, но мама её остановила. Сказала только: «Всё, сынок. Ты своего добился. Живи теперь со своей семьёй».
Катя перелистывала страницы. Сухой, канцелярский язык больно резал глаз, но каждая строчка была её победой. Щитом.
— Ты как? — тихо спросила она, глядя на его лицо.
—Пусто. Как будто вырезали что-то важное и оставили дырку. Но… и легче. Не нужно больше притворяться, что это — нормально.
На следующий день пришла смс от Ольги. Короткая, как удар кинжалом: «Довольны? Вы превратили мать в преступницу по бумагам. Никогда вам этого не простим. И вам, и вашему сыну. Вы больше не семья». Андрей, не говоря ни слова, удалил сообщение, а потом заблокировал и её номер, и номер матери. Не навсегда, как он сказал Кате. На время. Пока эта рана не перестанет кровоточить.
Прошла ещё одна неделя. Тихая, странная. Не звонил телефон, не раздавался резкий звонок в дверь. Стёпа, успокоившись, стал снова много болтать и смеяться. Он спрашивал про бабушку один раз. Андрей, сидя с ним на полу среди машинок, честно ответил:
—Бабушка сделала нам очень больно, сынок. Поэтому мы сейчас не общаемся. Она должна понять, как нужно правильно любить и не обижать тех, кого любишь. Это как с машинками — если ломаешь чужую, то потом с тобой не хотят играть. Понял?
Стёпа серьёзно кивнул.Детская логика приняла это объяснение.
В пятницу вечером Катя стояла на кухне и пекла блинчики. Стёпа обожал их с вареньем. Андрей должен был вот-вот вернуться. На плите шипело масло, по кухне разливался уютный, домашний запах. Катя ловко переворачивала тонкий кружок теста, и в этот момент её обняли сзади. Она вздрогнула, но тут же расслабилась — это были его руки, его запах, одеколона и вечерней прохлады.
— Ты раненько, — сказала она, не оборачиваясь.
—Закончил всё пораньше. Решил, что сегодня мы должны быть вместе.
Он отпустил её, снял пиджак, повесил на спинку стула. Потом подошёл к раковине и начал мыть накопившуюся посуду. Просто так. Без просьбы. Этот простой, бытовой жест растрогал Качу до слёз сильнее, чем любые слова. Это был настоящий мир. Не тот, что в отсутствие ссор, а тот, что в присутствии простой, молчаливой поддержки.
— Как день? — спросил он, вытирая тарелку.
—Спокойный. Степка в саду поделку делал, принёс аппликацию. Лепил какого-то трёхголового дракона, но говорит, что это наша семья. Вот такая, сильная.
—Здорово, — он улыбнулся. Улыбка была всё ещё уставшей, но настоящей. — А что с юристом? Лена не звонила?
— Звонила. Сказала, что наш «пакет» идеален. Что теперь мы во всеоружии. Но надеется, что применять его не придётся.
Он кивнул, поставил последнюю тарелку на сушилку.
—Я сегодня думал… О квартире. О том, что мама хотела её переписать. Знаешь, я поговорил с нашим бухгалтером, он немного в курсах. Он сказал, что если бы они даже как-то оформили опеку или что-то подобное, то всё равно распоряжаться имуществом Стёпы до его совершеннолетия могли бы только под жёстким контролем органов опеки. И при первой же нашей жалобе всё бы заморозили. То есть это была изначально провальная авантюра. Основанная на её уверенности, что я никогда не встану против.
— А ты встал.
—Да. И это, наверное, было для них самым большим шоком. Не твои угрозы, а мой твёрдый голос в трубке.
Катя выложила готовый блин на тарелку, выключила плиту.
—Андрей… А что будет дальше? Мы никогда не будем с ними общаться?
Он облокотился о столешницу,смотрел в окно, на темнеющее небо.
—Не знаю. Я не представляю, как можно восстановить доверие после такого. После того, что они планировали… Но я и не представляю, что через год, пять, десять лет у моего сына не будет бабушки. Это тоже неправильно. Просто сейчас… Сейчас нужно время. Им — чтобы осознать и раскаяться. Нам — чтобы зажили раны и мы научились быть семьёй без этого токсичного фона.
Он повернулся к ней, его лицо было серьёзным.
—Главное, Кать, что мы — это мы. Мы устояли. И мы теперь знаем, что можем устоять против чего угодно, если мы вместе. Не я за тебя, и не ты за меня. А мы — друг за друга.
Она подошла к нему, обняла. Они стояли так посреди пахнущей блинами кухни, и это было самым важным моментом за все последние месяцы. Не драматичное объяснение, не скандальное выяснение отношений. А эта тихая, уставшая, но абсолютно искренняя близость.
— Мама, папа, я голодный! — в кухню вбежал Стёпа, таща за собой на верёвочке того самого трёхголового дракона из пластилина.
—Сейчас, солнышко, всё готово! — Катя оторвалась от Андрея, улыбнулась сыну. — Иди садись, налью тебе молока.
Они сели за стол. Трое. Блинчики с вареньем, тёплое молоко, пластилиновый дракон, охраняющий солонку. Они ели, болтали о пустяках, смеялись над историей Стёпы про воспитательницу. И в этой обыденности, в этих простых звуках — стук вилок, смех, шум воды из-под крана, — Катя вдруг с невероятной ясностью осознала: вот он. Тот самый мир, за который она боролась. Не идеальная картинка из журнала, а вот эта живая, немного уставшая, но настоящая жизнь. Где есть боль и обиды, но они остаются за порогом этого вечера. Где есть страх перед будущим, но он уже не парализует, потому что ты не один.
Позже, укладывая Стёпу, он обнял её за шею и прошептал:
—Мама, а дракон — это ведь чтобы защищать, да?
—Да, сынок. Чтобы защищать самое дорогое.
—Вот и мы как дракон. Мы втроём. Сильные.
Катя вышла из детской со слезами на глазах. От умиления, от облегчения, от накопленной усталости. Андрей ждал её в гостиной. Он взял её за руку, подвёл к окну. Город светился внизу сотнями огней. Каждый — чья-то семья, чьи-то драмы и радости.
— Всё только начинается, — тихо сказал он. — Не в смысле новых скандалов. А в смысле… нашей настоящей жизни. Нам предстоит заново научиться многому. Доверять. Расслабляться. Быть просто мужем и женой, а не союзниками в окопе.
— Я готова, — ответила Катя. И это была правда.
Они знали, что звонок или стук в дверь может раздаться снова. Что обида и злость Галины Петровны и Ольги никуда не делись. Что где-то в ящике стола лежит синяя папка с полицейскими бумагами, а в телефоне — заблокированные номера. Война не была выиграна безоговорочно, она была приостановлена. Но они выиграли главное — друг друга. И право самим решать, как будет устроен их общий дом.
Финал этой истории был написан не в полицейском протоколе и не в громких ссорах. Он был написан здесь и сейчас, в тишине, под мерцающие огни города, в тёплом clasp их рук. Он был не точкой, а многоточием. После которого начинается новая, уже их собственная, история.