В квартире стояла густая, настоянная тишина. Не мёртвая, а какая-то плотная, рабочая. Пахло варёной картошкой, воском для мебели и свежим воздухом с балкона — я его теперь постоянно держал приоткрытым, чтобы выветривались старые запахи. Миша, свернувшись калачиком, спал в своей кровати, укрытый одеялом с космическими кораблями. Я проверял замки, выключал свет в прихожей. Ритуал. Порядок.
На столе, рядом с папкой с чертежами, лежал конверт от её адвоката. Очередное уведомление о переносе встречи. Я даже не распечатывал. Просто положил в ящик, где копилась эта макулатура. Лишать прав? Нет. Это — её право ошибаться. Моё право — не позволять этой ошибке калечить моего сына дальше.
Помню, как пахло в этой квартире раньше: её дорогими духами, которые я покупал на каждую годовщину, запахом масляных красок, когда она пыталась вернуться к мольберту после родов, и горьковатым лекарственным ароматом её чаев. Помню её глаза в тот день, когда врач, наконец, сказал: «Кризис миновал, но восстановление будет долгим». В них не было радости. Было измождение. И где-то в глубине — тихий, ледяной упрёк ко всему миру, ко мне в том числе.
Я не был слепцом. Я видел её отдаление. Как кольца на спиле дерева — каждый месяц всё дальше от центра. Пытался достучаться. Не мольбами — делами. Нашел лучшего реабилитолога в городе. Устроил так, чтобы моя мама помогала не ей с бытом, а именно ей с сыном: гуляла с Мишкой, давая ей возможность выспаться или просто побыть одной. Говорил: «Аня, давай куда-нибудь сходим. В кино. Как раньше». Она отмахивалась: «Устала, Сергей. Голова болит».
Однажды, вернувшись с работы раньше, я застал её сидящей на балконе. Она смотрела вниз, на детскую площадку, и плакала. Беззвучно, ровными, тяжёлыми слезами.
– Что случилось? – спросил я, остолбенев в дверях.
Она не вздрогнула. Просто медленно обернулась. Лицо было мокрым и опустошённым.
– Я смотрела на ту женщину. На ту, с коляской. Она смеялась. Я пыталась вспомнить, когда в последний раз смеялась. Не получается. Во мне будто села батарейка, Сергей. И я не знаю, как её перезарядить и ты не знаешь.
Я стоял, как идиот, с портфелем в руке. Хотел обнять — она бы отшатнулась. Хотел сказать что-то утешительное — все слова казались фальшивыми. В тот момент я впервые почувствовал, что мои действия, моя забота — это стены, которые её не оберегают, а медленно замуровывают.
Трещина стала пропастью в среду. Я пришёл домой, она была в душе. Её телефон лежал на диване, вибрируя. Сообщение: «Завтра в 7 в нашем парке? Я буду ждать». Имя: незнакомое. Саша.
Не было гнева. Была усталость. Глубокая, как шахта. Я не полез проверять переписку. Я просто понял: мост с того берега сожгли. Я остался на этом — с ребёнком, с долгами, с чувством выполненного долга, которое вдруг стало горчить, как перестоялый чай.
Разговор начался не как ультиматум, а как инвентаризация потерь. Я ждал, пока она выйдет из ванной.
– Кто такой Саша? – спросил я ровно, как спрашивал бы о счёте за электричество.
Она остановилась, застыла с полотенцем в руках. И… расслабилась. Будто ждала этого вопроса годами.
– Человек, – ответила она просто. – Который не считает меня обузой. Который видит во мне женщину, а не инвалида или несостоявшуюся мать.
– Я тоже вижу в тебе женщину. Я вижу свою жену.
– Нет, – она покачала головой. – Ты видишь проект. Проект по спасению. И проект провалился. Я устала быть твоим личным подвигом, Сергей.
Её слова были острыми, точными. Как скальпель. И они резали не потому, что были злыми, а потому, что в них была своя, кривая правда.
– Значит, выбор сделан? – Голос мой не дрогнул. Внутри всё было пусто и холодно.
– Его сделала не я. Его сделала жизнь. Болезнь. Усталость. А он… он просто оказался рядом. В парке. У скамейки. Я плакала, он подошёл, спросил, можно ли помочь. И это был первый за долгие годы вопрос не о Мише, не о здоровье, а обо мне.
Она собрала вещи молча. Два чемодана. Не смотрела на меня. На прощание сказала, уже в дверях:
– Ты хороший человек, Сергей. И прекрасный отец. Просто… мы с тобой оказались в разных окопах. И моё перемирие ты принял за капитуляцию.
Я не стал останавливать. Не звонил. Не писал. Унижаться, выпрашивать то, что человек отдал другому по своей воле? Это не по мне. Любовь — не подачка, которую вымаливают.
Она пришла через две недели. Увидеть Мишку. Сын бросился к ней, она обняла его, но взгляд был отстранённым, будто она гладила чужую собаку. Мы пили чай на кухне.
– Как ты? – спросила она, не глядя.
– Работаю. С Мишей всё хорошо.
– Я знаю. Спасибо.
– За что? – мой вопрос прозвучал искренне. Я не понимал, за что.
Она промолчала. Потом сказала:
– Я хочу забирать его иногда. На выходные.
– Без «него»?
– Он не «он». Он — Саша. И… да. Он хочет познакомиться.
– Нет, – сказал я спокойно, окончательно. – Мой сын не будет знакомиться с твоим любовником, пока я не уверен, что это надолго. Пока есть хоть шанс, что завтра ты передумаешь и притащишь в его жизнь нового «друга». Он не игрушка для твоих новых отношений.
Она вспыхнула.
– Ты не имеешь права…
– Имею, – перебил я тихо, но так, что она замолчала. – Я имею право защищать своего ребёнка от чужих экспериментов. Ты сделала свой выбор. Уважай мой.
И в этот момент раздался тот самый звонок в дверь. Настойчивый, нетерпеливый.
Он стоял на площадке. Молодой. В спортивной куртке, с небритым подбородком. Глаза бегали.
– Ань, чего так долго? Всё норм?
– Всё нормально, – ответил я за неё, не пуская его за порог. – Мы разговариваем.
– Я за женой пришёл, – он попытался встать в стойку, но выглядел жалко.
– Твоя жена там, – я кивнул на Аню в прихожей. – Забирай. Но запомни: в эту квартиру тебе дороги нет. Никогда. Сюда приходит мать моего сына. Не ты.
Он что-то пробурчал, но отступил под моим взглядом. Аня, потупившись, вышла. Он тут же обвил её за плечи, потащил к лифту, оглядываясь, как воришка. Не мужчина. Мальчишка, нашедший чужую игрушку и боящийся, что её отберут.
Суд был формальностью. Она пришла с ним. Он вертелся, строил из себя делового, но было видно — ему некомфортно. Когда судья спросил о графике встреч, её адвокат начал что-то говорить о «здоровой атмосфере». Я посмотрел прямо на неё.
– Аня. Ты хочешь видеть сына? Видь. В удобное для него время. Без посторонних. Пока я не буду уверен в их постоянстве. Это мое условие. Не юридическое. Человеческое.
Она что-то пробормотала, глядя в стол. Он, тот самый Саша, начал что-то горячо шептать её адвокату. Видно было — его бесит моё спокойствие. Бесит, что я не ломаюсь, не кричу. Что я просто стою, как скала, о которую разбивается их хлипкая лодка «нового счастья».
Потом встречи стали редеть. Она звонила, отменяла: «Не могу, у нас планы». Однажды, когда Миша три дня ждал её визита, а она не приехала и даже не позвонила, я отправил короткое СМС: «Больше не обещай ему. Не мучай ребёнка». Она не ответила.
Последнее, что я от неё услышал, было голосовое сообщение, полное раздражения: «Сергей, хватит меня контролировать! У меня теперь своя жизнь! Ты получил всё — квартиру, сына! Отстань!»
Я и отстал. Полностью. Не звонил, не напоминал о себе. Она исчезла из нашей жизни, как шум с улицы, когда закрываешь окно. Миша первое время спрашивал. Потом — реже. Мы выработали свой ритм. Свои традиции. Пятница — пицца и кино. Суббота — поход в гараж, где я что-то чинил, а он подавал инструменты. Его мир становился цельным, без дыр, пробитых чужими необязательствами.
Лишать её прав? Зачем? Чтобы тратить силы, нервы, время? Чтобы вписывать её имя в официальные бумаги, как будто она всё ещё имеет значение? Нет. Она сделала свой выбор. Я сделал свой. Мой — здесь. С мальчишкой, который доверчиво кладёт свою ладонь в мою, когда мы переходим дорогу.
Однажды, возможно, она одумается. Позвонит. Но мой мост тоже сожжён. Не из злобы. Из здравого смысла. Я любил её. Ценил. Берег. А она променяла это на случайную встречу в парке. Значит, то, что было между нами, для неё стоило не больше, чем внимание незнакомца.
Я потушил свет, прошёл в комнату. Миша во сне улыбнулся. Я поправил одеяло. За окном темно, но не страшно. Потому что здесь, внутри, — порядок. Твёрдый, мужской, выстраданный. Без её духов, без её слёз, без запаха дождя, который всегда навевал тоску. Только тишина. И работа. И маленькая, тёплая ладонь сына, которая крепко держит мою, когда ему снится что-то хорошее. Этого достаточно. Больше чем достаточно.