Шум посуды и гул голосов в квартире свекрови всегда звучали для Насти как отдаленный гул приближающейся бури. Сегодня, в день рождения Людмилы Петровны, буря чувствовалась особенно явно. Она стояла на кухне, поправляя уже идеально разложенные на тарелке канапе с красной рыбой и авокадо — ее коронное блюдо, на которое ушло полдня и немалая сумма из семейного бюджета. Из гостиной доносился уверенный, слегка визгливый смех ее золовки, Ирины. Этот смех действовал Насте на нервы, как скрежет металла по стеклу.
— Настенька, ну сколько можно возиться с этой закуской? — окликнула ее свекровь, проходя на балкон за очередной порцией салата. — Гости уже собрались, а горячее еще не стоит. Ты же знаешь, Ирина не любит долго ждать.
— Сейчас, свекровь, все донесу, — автоматически улыбнулась Настя, чувствуя, как от этого привычного слова «свекровь» слегка свело скулы. Она взяла тяжелую тарелку и понесла ее в гостиную.
Комната была полна родни. В центре, в бархатном кресле, восседала именинница. Рядом, развалившись на диване, ее дочь Ирина — безупречный маникюр, дорогая стрижка, оценивающий взгляд, скользнувший по Насте с ног до головы. Муж, Сергей, что-то оживленно обсуждал с дядей у окна и лишь мельком кивнул жене. Он здесь, среди своих, был другим — более громким, более размашистым, немного чужим.
Стол ломился. Настя аккуратно поставила свое блюдо рядом с магазинными пирогами, которые привезла Ирина, сняв с них только целлофан.
— О, Настя решила нас порадовать своими кулинарными экспериментами, — произнесла Ирина, не глядя на нее. — Надеюсь, в этот раз будет съедобно. Помнишь, как ты в прошлый раз пересолила суп?
В воздухе повисла неловкая пауза. Кто-то из тетушек смущенно закашлял.
— Ну, Ирин, бывает, — буркнул Сергей, не отрываясь от разговора о футболе.
Настя молча села на краешек стула. Она чувствовала себя не гостем, а приглашенной официанткой, которой позволили присесть. Подарок — дорогой cashmere-платок для свекрови — лежал у нее в сумке. Она боялась достать его при всех, зная, что Ирина подарит что-то более эффектное и обязательно отметит это вслух.
Застолье потекло по накатанной колее: тосты за здоровье, воспоминания молодости Людмилы Петровны, в которых не было места Насте. Она сидела, кивала и улыбалась, пока мышцы лица не начали ныть от напряжения. Ирина мастерски вела беседу, переключая внимание то на одного, то на другого родственника, словно дирижируя этим маленьким миром, в котором для Насти не было партии.
И тут свекровь подняла бокал.
— Ну что, дети мои, спасибо, что приехали старуху порадовать. Особенно тебе, Ирочка, спасибо — всегда чувствуется твоя забота. И тебе, Настя, тоже спасибо, накрыла хорошо.
Это «тоже» прозвучало как подачка. Настя почувствовала, как по щекам заливает жар. В голове застучала мысль: «Скажи что-то. Хоть что-то. Покажи, что ты здесь не мебель». Она налила в бокал вина дрожащей рукой и встала. Разговор стих.
— Людмила Петровна, дорогие родные… — ее голос прозвучал тише, чем она хотела. — Я хочу сказать за этот стол, за семью. Я очень благодарна, что меня приняли в ваш дом, в ваш круг. Для меня это многое значит. Желаю вам всем… — она искала нужные слова, но Ирина перебила ее, даже не посмотрев в ее сторону, обращаясь ко всем с сладкой, ядовитой улыбкой:
— Боже, Настя, ну хватит уже строить из себя Золушку на балу. Все ведь давно поняли, ради чего ты так стараешься и так держишься за нашего Сережу.
Настя замерла, не понимая.
— О чем ты, Ирина? — тихо спросила она.
Золовка наконец повернула к ней голову. Ее глаза были холодными и насмешливыми.
— Ну что ты делаешь вид? Все знают, что ты в нашей семье только из-за той двушки покойного деда Сергея, которую он ему оставил. Примазалась к хорошей квартире в центре, вот и вся твоя благодарность. Хватит уже разыгрывать спектакль про любовь и семью, надоело.
В гостиной воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Даже часы на стене будто перестали тикать. Настя увидела, как лицо свекрови выразило не возмущение, а скорее досадливое раздражение. Она увидела, как муж, Сергей, застыл с открытым ртом, его взгляд метнулся от сестры к матери, ища подсказки, но не найдя ее, опустился на скатерть. Она увидела, как другие родственники смотрят в тарелки, в стены, куда угодно, лишь бы не встретиться с ее взглядом.
В ушах стоял звон. Весь мир сузился до насмешливого лица Ирины. Жгучий стыд, боль и дикая, всепоглощающая ярость поднялись изнутри комом к горлу. Она не помнила, как выпустила из рук бокал. Хрустальный звон о паркет прозвучал, как выстрел. Не сказав больше ни слова, схватив свою сумку с ненужным теперь платком, Настя выбежала из комнаты, хлопнув входной дверью так, что задребезжали стекла в серванте.
За дверью она услышала не начавшийся скандал, а сдавленный, раздраженный голос свекрови:
—Ну вот, Ирина, доигралась. Теперь праздник испорчен. Надо же было такое ляпнуть.
И тихий,беспомощный голос мужа:
—Мама, да как она могла…
Но слов в защиту Настя так и не услышала.Только тяжелое, позорное молчание.
Дорога домой в такси промелькнула как туманный кошмар. Настя, прижавшись лбом к холодному стеклу, не могла сдержать ровных, беззвучных слез. Они текли сами по себе, оставляя соленые дорожки на щеках. Водитель, бросивший на нее в зеркало заднего вида понимающий взгляд, тактично молчал, лишь прибавил громкость радио, где веселый голос рассказывал о курсах йоги против стресса. Ирония была до тошноты горькой.
Она вошла в пустую, темную квартиру. Тот самый центр, та самая «двушка покойного деда». Обычно эти стены дарили ей чувство уюта и своего угла. Сейчас они казались чужими, обвиняющими. Она не стала включать свет, прошла в спальню и упала лицом в подушку, все еще сжимая в руке сумку с шелковым платком для свекрови. Тело сотрясали глухие, тяжелые рыдания, в которых выходили годы накопленной мелкой обиды, вечной неуверенности и сегодняшнего унижения.
Она не знала, сколько прошло времени. Ключ щелкнул в замке, в прихожей зажегся свет. Шаги Сергея были нерешительными, медленными. Он постоял в коридоре, будто собираясь с мыслями, затем зашел в спальню и включил бра. Мягкий свет упал на взъерошенные волосы Насти, на ее сведенные от спазмов плечи.
— Насть… — его голос прозвучал хрипло. Он сел на край кровати, осторожно положил руку ей на спину. — Успокойся, дорогая. Ну что ты.
Это «ну что ты» обожгло, как удар. Настя резко перевернулась и села, отстраняясь от его прикосновения. Лицо было опухшим, заплаканным, но глаза горели сухим, ясным огнем.
— Что я? Ты серьезно сейчас спрашивашь «что я»? Твоя сестра публично назвала меня расчетливой стерв… назвала меня вот так, а ты мне говоришь «успокойся»?
Сергей отвел взгляд. Он смотрел на свои собственные руки, сложенные на коленях.
— Она же всегда такая, Настя. Ты же знаешь Ирку. У нее характер, язык без костей. Она не со зла.
Каждое слово было гвоздем в крышку гроба ее надежд. Настя почувствовала, как леденеет изнутри.
— Не со зла? — ее голос был тихим и очень ровным, от этого становилось еще страшнее. — Она продумала каждый слог, Сергей. Она ждала момента. Она ненавидит меня. И «не со зла» — это про то, что нечаянно наступили на ногу в автобусе. А не про то, что при всех клеймят жену собственного брата как алчную проходимку. И где ты был? Где твои слова? Хоть одно слово в мою защиту?
Сергей поднял на нее мучительный взгляд. В его глазах читалась растерянность маленького мальчика, попавшего в переделку между мамой и учительницей.
— Что я мог сказать? Поднять такой скандал при всех? При гостях? Мама же… мама день рождения праздновала. Испортили бы весь праздник.
— О Боже, — Настя закатила глаза к потолку, коротко и беззвучно засмеявшись. — Праздник. Главное — не испортить праздник. А то, что твою жену растоптали, унизили — это, видимо, мелочи, часть развлекательной программы. Поняла. Спасибо, что прояснил.
Она встала и пошла в ванную, громко захлопнув за собой дверь. Зеркало показало ей измученное, чужое лицо. Она умылась ледяной водой, но это не помогло. Боль сидела не снаружи, а глубоко внутри, в самом основании ее самооценки, в той хрупкой вере, что она здесь своя.
Когда она вернулась, Сергей все так же сидел на кровати в той же позе.
— Она пожалела, — вдруг сказал он, не глядя на жену.
— Кто? О чем ты?
— Ирина. Мама только что звонила. Ирина очень сожалеет, что сорвалась. Нервный был день у нее на работе. Она просила передать, что не хотела тебя обидеть.
Настя замерла посреди комнаты. Фраза «сорвалась» и «не хотела обидеть» прозвучали как отлитая по шаблону формальность. Ни слова «извини», ни признания, что сказанное — ложь и подлость. Просто «сорвалась», как будто это был неконтролируемый приступ чихания.
— И ты, и твоя мама, — медленно проговорила Настя, — вы считаете, что этого достаточно? Передать через третьи руки, что кто-то там «сорвался»? А я что должна сделать? Улыбнуться и сказать: «Да ладно, бывает»?
— Ну что ты хочешь, чтобы я сделал? — в голосе Сергея прорвалось раздражение. — Чтобы я поссорился с сестрой навсегда? С матерью? Они — моя семья!
В наступившей тишине эти слова повисли, как приговор. Настя посмотрела на мужа, и впервые за семь лет брака она увидела его по-настоящему ясно. Не защитника, не партнера, а человека, который до сих пор, в душе, живет в той квартире на окраине, где его слово никогда не было последним, где главными всегда были мама и резкая, уверенная в своей безнаказанности сестра.
— Понятно, — просто сказала она. — Я тогда другая. Не семья.
Она не стала спорить дальше. Она легла спиной к нему и закрыла глаза, делая вид, что спит. Сергей еще полчаса сидел в темноте, потом тяжело вздохнул, разделся и лег рядом. Он не попытался ее обнять.
Утром, когда он ушел на работу, Настя осталась одна. Тишина в квартире была гулкой и давящей. Она механически помыла посуду, оставшуюся с прошлого вечера, вытерла пыль. Действия были лишены смысла. В голове стучала одна и та же мысль: «Так значит, все они так думают? И Людмила Петровна, и все эти тетушки, и дяди? Что я «примазалась»?»
Она подошла к книжному шкафу, в нижнем ящике которого хранились важные документы: паспорта, свидетельства, договоры. Среди них лежала серая папка с бумагами покойного деда Сергея, Петра Ильича. Доброго, мудрого старика, который всегда относился к ней с теплотой и однажды, за праздничным столом, сказал: «Ты, Настенька, Сережу на землю опустила. Он с тобой стал человеком». Она редко открывала эту папку, не желая тревожить память. Но сейчас ее пальцы сами потянулись к застежке.
Прежде чем открыть, ее отвлек звонок телефона. На экране — имя подруги Ольги, самой здравомыслящей и бескомпромиссной из всех ее знакомых. Настя взяла трубку.
— Привет, солнце. Ты что, на празднике вчера королеву Великобританию задеть умудрилась? Мне тут мама твоего Сергея встретилась в магазине, вся такая озабоченная, говорит, ты обиделась на какую-то реплику Ирины и сбежала. Все в шоке, бедная Ирина переживает, — голос Ольги был полон иронии.
Настя коротко, без эмоций, пересказала суть «реплики». На другом конце провода воцарилось молчание, а затем раздался четкий, как удар ножом, вердикт:
— А. Ну значит, война. Публичное объявление войны из-за имущества. Все классично.
— Что? — не поняла Настя.
— Насть, ну очнись. Это не просто стерва решила поострить. Это был выстрел по позициям. Она тебя публично, перед всем «стадом», обозначила как чужую, как хапугу, которая влезла в их семью за деньгами. Чтобы все, включая твоего тюфяка-мужа, это усвоили. Чтобы у тебя не было морального права ни на что в будущем. Стандартная тактика. Теперь слушай меня внимательно: если ты сейчас сдуешься и приползешь мириться, они тебя сожрут с потрохами. Твое молчание будет означать согласие. Ты поняла?
Слова Ольги, жесткие и лишенные всякой сантиментальности, действовали лучше нашатырного спирта. Туман обиды и жалости к себе начал рассеиваться, открывая уродливый, но четкий ландшафт реальности.
— Но что делать? — спросила Настя, и в ее голосе впервые появилась не растерянность, а твердость.
— Для начала перестать плакать. Потом — узнать, какие у тебя есть реальные козыри. Про эту квартиру, про наследство деда. Все, что есть. Без эмоций, как бухгалтер. А потом, когда будешь во всеоружии, решать — прощать или объявлять ответную дуэль. Но помни: в их мире сила и правота — только у того, кто увереннее стоит на ногах и у кого больше бумажек с печатями. Твои слезы их только радуют.
Оля сказала, что вечером заедет, и бросила трубку. Настя опустила телефон. Она посмотрела на серую папку в ящике, потом на свое отражение в темном экране телевизора. В опухших глазах уже не было беспомощности. Появился холодный, сосредоточенный блеск. Она медленно, как бы давая себе время осознать этот поворот, подошла к шкафу, вытащила папку и положила ее на стол.
В тишине квартиры прозвучал мягкий щелчок расстегиваемой застежки.
Стопка документов в серой папке пахла пылью и старой бумагой. Настя аккуратно разложила их на столе перед собой. Свидетельство о смерти Петра Ильича, квитанции об оплате коммунальных услуг за тот роковой месяц, какие-то старые технические паспорта. И вот он — конверт из плотной желтоватой бумаги, надпись на котором была выведена уверенным, старомодным почерком: «Наследство. Для Сергея и Ирины».
Сердце забилось чаще. Она вынула несколько листов. Самым первым было завещание, заверенное нотариусом. Настя пробежала глазами по стандартным формулировкам, пока не нашла суть. «Все мое имущество, в чем бы оно ни заключалось и где бы ни находилось на момент моей смерти, завещаю в равных долях моим любимым внукам: Сергею Петровичу Волкову и Ирине Петровне Крыловой (урожденной Волковой)».
Следом шла подробная опись. Банковский вклад. Дача в СНТ «Березка». И… коллекция марок Российской Империи и СССР, собранная Петром Ильичом за шестьдесят лет. Рядом с пунктом о марках чьей-то рукой, не нотариуса, было карандашом приписано: «Ценность коллекции — предмет экспертизы. Дележ по соглашению или через оценку и суд».
Настя откинулась на спинку стула. Коллекция марок. Она знала про нее. Петр Ильич любил показывать свои альбомы, рассказывать историю каждого редкого экземпляра. Ирина с детства считала эти альбомы своими, будущим приданым. А дед, мудрый и справедливый, видел, как в его дочери Людмиле и внучке Ирине растет жадность и высокомерие. Он любил Сергея за его мягкость и доброту, но и жалел его за неумение постоять за себя. Завещание было его последней попыткой восстановить справедливость и защитить внука, а заодно и его жену, которую он уважал.
Кусок пазла встал на место. Внезапная любезность Ирины в первые годы после смерти деда, когда она сама предложила: «Сережа, да забирай ты лучше квартиру в центре, она тебе нужнее с семьей. А я уж как-нибудь с марками и дачей управлюсь». Сергей, ведомый чувством вины перед сестрой и не понимающий реальной стоимости коллекции, легко согласился. Они с Ириной посетили нотариуса и оформили соглашение о разделе наследства. Квартира — Сергею. Дача и коллекция — Ирине. Все были «довольны».
Но Ирина, видимо, со временем поняла, что совершила ошибку. Оценка, проведенная для вступления в наследство, была формальной. А настоящая рыночная стоимость коллекции, особенно нескольких редких марок, могла быть сопоставима со стоимостью квартиры или даже превышать ее. И эта мысль, что она могла получить больше, что ее брат и эта «чужая» Настя живут в дорогой квартире, пока она владеет лишь «клочками бумаги», которую еще нужно выгодно продать, — эта мысль разъедала ее изнутри. Оскорбление на празднике было не спонтанной злостью. Это был выплеск многолетней зависти и злобы, попытка морально унизить Настю и поставить на место брата.
В голове у Насти прояснилось. Оля была права. Это была война. Война из-за денег, прикрытая семейными дрязгами. Она взяла в руки старую фотографию, лежавшую на дне папки. На ней Петр Ильич, еще крепкий, седовласый, обнимал за плечи молодого, улыбающегося Сергея. На заднем плане виднелась Ирина, смотревшая в сторону с недовольным, надменным выражением лица. Ничего не менялось.
Настя нашла в телефонной книге номер, который не набирала года три. Михаил Петрович, друг деда, такой же увлеченный филателист. Он помогал с предварительной описью коллекции. Она позвонила.
— Алло? — ответил старческий, но бодрый голос.
— Михаил Петрович, добрый день. Это Настя, жена Сергея Волкова, внука Петра Ильича.
— Настенька? Давно не слышали! Здравствуй, родная! — в голосе старика послышалась искренняя радость. — Что случилось? Сережа как?
— Спасибо, все в порядке. Михаил Петрович, мне очень нужен ваш совет. Как эксперт. По поводу коллекции Петра Ильича.
На другом конце провода наступила пауза. Когда Михаил Петрович заговорил снова, его тон стал серьезным, настороженным.
— Коллекции? Но она же… Ирине отошла, если я не ошибаюсь.
— Да. Но сейчас возникли некоторые… семейные вопросы, связанные с ее оценкой. Вы помните, насколько она была ценной?
Михаил Петрович фыркнул.
— Помню ли я? Да мы с Петром Ильичом каждый редкий экземпляр годами выискивали! Он в нее душу вложил и немало средств. Ценность… — он помолчал. — Настенька, я не эксперт с лицензией для суда, это дорого. Но как любитель скажу: на сегодняшний день, особенно несколько марок 20-х годов и одна, царская, с браком печати… Это очень серьезные деньги. Гораздо серьезнее, чем все думали тогда. Петр-то как раз хотел, чтобы дети сами договорились по-честному. Чтоб Сереже не обделили. А вышло… вышло, как вышло.
— А если бы пришлось ее делить через суд? Официально оценивать? — тихо спросила Настя.
— Тогда да, пришлось бы нанимать сертифицированного эксперта-филателиста. И если оценка подтвердила бы высокую стоимость, суд мог бы обязать Ирину выплатить Сергею компенсацию за его долю деньгами. Или продать коллекцию и разделить выручку. Процесс небыстрый, нервный, дорогой для обеих сторон. Но закон есть закон. Дед хотел справедливости поровну. — Он снова помолчал. — А Ирина, я слышу, свою линию гнет?
— Можно сказать и так, — сухо ответила Настя.
— Ничего не удивлен. Жадность — большой грех. Петр Ильич это в ней видел и печалился. Слушай, Настя, если что-то понадобится — свидетельские показания о реальных намерениях деда, о примерной стоимости, я готов помочь. Для Петра Ильича.
Разговор с Михаилом Петровичем стал второй опорой. Теперь у нее были не только бумаги, но и свидетель. Человек, который подтвердил бы в суде, что дед хотел справедливого раздела, а не подачки в виде квартиры.
Вечером приехала Оля. Она молча изучила документы, выслушала пересказ разговора с филателистом, а потом одобрительно кивнула.
— Отлично. Теперь у тебя не обиженные сопли, а позиция. Ты знаешь, в чем корень конфликта, и у тебя есть рычаги. Теперь вопрос: что ты хочешь? Мести? Справедливости? Или просто чтобы они от тебя отстали?
— Я хочу, чтобы они перестали считать меня дойной коровой и дурочкой, — твердо сказала Настя. — Чтобы Ирина поняла, что я не боюсь ее. И чтобы Сергей… чтобы Сергей наконец увидел, с кем он живет все эти годы.
— Хм, — Оля прищурилась. — Значит, нужна демонстрация силы. Но открытую войну с судами начинать сразу — слишком. Это крайняя мера. Сначала нужно дать им понять, что ты в курсе всего и готова идти до конца. Создать управляемую угрозу. И посмотреть на реакцию.
— Как? — спросила Настя.
— Через твоего мужа — бесполезно, он передаст все матери и сестре в искаженном виде. Нужен личный, непубличный, но жесткий разговор. Тет-а-тет. Где ты спокойно, без истерик, предъявишь факты и выставишь ультиматум. Как адвокат на переговорах. Готова?
Настя посмотрела на фотографию деда, на его спокойное, мудрое лицо. Она вспомнила его слова про то, что она сделала Сергея человеком. Пора самой перестать быть тенью.
— Готова, — сказала она, и в ее голосе не дрогнуло ни одной нотки.
Через два дня, поздно вечером, когда Сергей, хмурый и подавленный после очередного разговора с матерью, смотрел телевизор, Настя села рядом с ним. Она положила на журнальный столик распечатку — выдержки из закона о наследстве и разделе имущества, а рядом — копию описи коллекции с карандашной пометкой.
— Сергей, нам нужно поговорить. Не как обиженная жена с мужем, а как два взрослых человека, которых втянули в войну, — начала она, и ее тон заставил его выключить телевизор. — Я узнала, почему Ирина действительно меня ненавидит. И я знаю, что нам с тобой делать.
Она начала объяснять. Спокойно, без слез, опираясь на документы и слова Михаила Петровича. Она видела, как меняется его лицо: от раздражения к недоверию, потом к удивлению, а затем к медленно нарастающему осознанию и гневу. Впервые гневу не на нее, а на ситуацию, на сестру, на всю эту паутину лжи и жадности, в которой он жил, сам того не понимая.
В ту ночь свет в их спальне горел до самого утра.
Встреча была назначена на нейтральной территории — в тихой кофейне в бизнес-центре, вдали от привычных мест их семьи. Настя пришла первой. Она выбрала столик в глубине зала, подальше от окон. На ней был строгий, неброский костюм, волосы собраны в тугой пучок. Никаких следов вчерашних слез, только холодная сосредоточенность. Перед ней на столе лежала тонкая папка с копиями документов и блокнот. Она дышала ровно и глубоко, готовясь к бою, где оружием должны были стать не крики, а факты, выверенные, как шахматные ходы.
Ирина вошла с опозданием в десять минут, демонстрируя свое превосходство привычным жестом. Она была, как всегда, безупречна: пальто внакидку, дорогая сумка, выражение лица, выражавшее скучающее снисхождение.
— Ну, Настенька, я, конечно, очень тронута, что ты пригласила меня на деловые переговоры, — начала она, не садясь, смотря поверх головы Насти. — Но у меня, знаешь ли, обеденный перерыв не резиновый. Если ты хочешь извинений, то я уже все сказала через маму. Большего не будет. Мы же взрослые люди.
— Садись, Ирина, — сказала Настя, не повышая голоса. Ее тон был ровным, без тени прежней неуверенности. — Это не про извинения. Это про наследство Петра Ильича. Про коллекцию марок.
Ирина замерла на полпути к стулу. Ее веки дрогнули, брови поползли вверх от удивления. Она медленно опустилась на стул, не сводя с Насти изучающего, настороженного взгляда.
— Что? Какое наследство? Какие марки? Все давно решено и поделено, о чем тут говорить?
— Решено наспех, поделено несправедливо и, как я полагаю, под влиянием заблуждения относительно реальной стоимости коллекции, — отчеканила Настя. Она открыла папку. — Вот копия завещания. Равные доли. Вот опись наследственного имущества. Вот соглашение о разделе, которое ты сама инициировала, предлагая Сергею квартиру, а себе забирая дачу и коллекцию. Очень щедро с твоей стороны. Тогда.
Ирина побледнела. Ее пальцы сомкнулись на ремешке сумки.
— Что ты хочешь сказать? Что я кого-то обманула? Это было обоюдное решение! Сергей сам согласился!
— Сергей согласился, потому что не знал истинной цены того, от чего отказывался. И потому что доверял сестре. Он думал, ты действуешь по-семейному. А ты действовала из расчета. — Настя сделала паузу, давая словам впитаться. — Я поговорила с Михаилом Петровичем. Другом деда. Ты его помнишь?
Ирина не ответила. Щеки ее покрылись легким, нездоровым румянцем.
— Он подтвердил, что рыночная стоимость коллекции, особенно нескольких редких экземпляров, сопоставима или даже превышает стоимость нашей квартиры. Дед хотел честного раздела. Ты же, воспользовавшись незнанием брата, присвоила себе львиную долю наследства. А теперь, когда эта мысль начала тебя грызть, ты решила выместить злость на мне. Чтобы оправдать свою жадность в собственных глазах. Мол, я алчная, а ты — пострадавшая сторона.
— Это ложь! — вырвалось у Ирины, но в ее голосе не было прежней уверенности, только резкий, оборонительный визг. — Какая-то старая байка! Эти марки стоят копейки!
— Тогда тебе не составит труда согласиться на независимую экспертизу, — мгновенно парировала Настя. — И, если твоя правда, мы за свой счет возместим тебе расходы на оценку и публично извинимся. Но если экспертиза покажет высокую стоимость… — она достала из папки еще один листок, — вот выдержка из статьи 252 Гражданского кодекса. Если соглашение о разделе общего имущества существенно нарушает интересы одного из собственников, сделка может быть оспорена в суде. Суд назначит свою, судебную экспертизу. И тогда, Ирина, тебе придется не просто поделиться. Тебе придется выплатить Сергею компенсацию за его долю из своих средств. Или продать коллекцию с торгов и разделить выручку пополам. Минус судебные издержки. Минус расходы на экспертов. И минус твоя репутация порядочного человека и бухгалтера, когда в суд пойдут повестки.
Наступила тишина. Ирина сидела, словно парализованная. Ее взгляд метался по документам, по лицу Насти, ища слабину, намек на блеф. Но она видела только спокойную, ледяную уверенность. Высокомерие таяло, как воск, обнажая страх и ярость.
— Ты… ты шантажируешь меня? — прошептала она.
— Нет. Я информирую тебя о возможных последствиях твоих действий. Ты начала эту войну публичным оскорблением. Я всего лишь объявляю тебе правила, по которым она теперь будет вестись. — Настя медленно сложила бумаги обратно в папку. — Вот мой ультиматум. Выбирай.
Она сделала паузу, глядя Ирине прямо в глаза.
— Первый вариант. Ты успокаиваешься. Забываешь про свои претензии ко мне, к Сергею, к нашей квартире. Ты признаешь, что раздел наследства был окончательным и тебя все устраивает. И мы сохраняем видимость нормальных отношений на семейных сборах. Без твоих колкостей в мой адрес. Никогда.
— А второй? — сдавленно спросила Ирина.
— Второй вариант. Ты продолжаешь в том же духе. И тогда я подаю в суд с требованием признать наше соглашение о разделе недействительным и произвести новый раздел наследственного имущества с проведением полной оценки. Я привлеку Михаила Петровича как свидетеля. Я обнародую перед всеми родственниками, включая твою маму, истинную причину твоих выпадов против меня. Я превращу твою жизнь в ад судебных заседаний и пересудов. И поверь, я дойду до конца. Потому что мне терять нечего. А тебе — есть.
Настя замолчала, откинувшись на спинку стула. Она только что произнесла самую длинную речь в своей жизни, обращенную к Ирине. И чувствовала не триумф, а странную, опустошающую усталость.
Ирина молчала долго. Она достала сигарету, забыв, что в кофейне нельзя курить, потом с силой засунула ее обратно в пачку. Ее уверенность, ее наглость, ее превосходство — все это рассыпалось в прах под холодным дождем фактов и угроз. Она была загнана в угол, и она это понимала.
— Ты ненавидишь меня, — наконец сказала она, и в ее голосе звучало не обвинение, а констатация.
— Нет, Ирина. Я просто перестала тебя бояться, — ответила Настя. — И перестала надеяться на то, что мы когда-нибудь станем семьей. Теперь у нас деловые отношения. На условиях взаимного невмешательства. Или на условиях войны. Выбирай.
Ирина резко встала, едва не опрокинув стул. Лицо ее исказила гримаса злобы и унижения.
— Ты думаешь, ты всех победила? Ты думаешь, Сережа на твоей стороне? Мама никогда тебе этого не простит! Ты разрушила семью!
— Семью разрушила твоя жадность, Ирина. Я лишь защищаю свой дом. — Настя тоже поднялась, взяв папку. — У тебя есть неделя, чтобы все обдумать и дать ответ. Молчание я буду расценивать как выбор войны.
Она развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Она чувствовала на спине ненавидящий взгляд золовки, но ее спину была прямая и негнущаяся. Только выйдя на улицу и сделав несколько шагов по холодному осеннему ветру, она позволила себе глубоко, с дрожью, выдохнуть.
Рука, сжимавшая папку, дрожала. Внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Она сделала это. Она сказала все, что хотела. Но вкус этой победы был горьким и одиноким. Она вступила на поле боя, которое ненавидела всей душой, и теперь ей предстояло жить среди его развалин.
В кармане зазвонил телефон. Сергей. Настя посмотрела на экран, потом медленно поднесла трубку к уху.
— Ну как? — спросил он, и в его голосе слышалось напряжение целого дня ожидания.
— Поговорили, — коротко ответила Настя, глядя на серое небо. — Ждем ответа.
Она не стала рассказывать детали. Не сказала, что чувствовала, когда видела, как рушится маска с лица Ирины. Это была ее маленькая, личная месть, которую нельзя было делить даже с мужем. Война только начиналась, и этот разговор был всего лишь первым залпом. Но теперь противник знал, что у нее есть пушки. И это меняло все.
Она пошла домой, в ту самую квартиру, из-за которой все началось. Теперь это был не просто дом, а крепость, которую ей предстояло защищать. И первый бастион — ее собственная решимость — был взят.
Тишина после разговора в кофейне длилась три дня. Телефоны молчали. Ни Ирина, ни Людмила Петровна не звонили. Эта тишина была тяжелее крика — она была звенящей, напряженной, полной невысказанных угроз. Настя пыталась заниматься обычными делами, но мыслями постоянно возвращалась к ледяному лицу Ирины и ее глазам, полным ненависти. Она понимала, что золовка не сдастся просто так. Она ждала ответного хода.
Он пришел утром четвертого дня. Не через Настю, а через Сергея. Его телефон зазвонал с настойчивым, тревожным перезвоном, который он установил для звонков от матери.
— Алло, мам? — ответил он, отходя к окну.
Настя,сидевшая на кухне с чашкой остывшего кофе, замерла. Она не слышала слов из трубки, но видела, как спина мужа напряглась, как он провел рукой по затылку — его жест крайнего стресса.
— Мама, успокойся… Я не понимаю… Какой шантаж?.. Она что?..
Его голос стал тише,растеряннее. Потом громче, но уже защищаясь:
—Нет, мама, ты не так все поняла… Это не…
Пауза была долгой.Лицо Сергея стало серым, осунувшимся.
—Хорошо. Хорошо, мы придем. Сегодня вечером. Да. До свидания.
Он опустил руку с телефоном и долго смотрел в окно, спиной к жене.
—Это была мама, — наконец сказал он глухо. — Нас срочно вызывают. Всей семьей. Тебя и меня. К ней.
— И о чем, как я понимаю, будет разговор? — спросила Настя, уже зная ответ.
— О том, что ты, оказывается, шантажируешь Ирину какими-то судами, хочешь отобрать у нее память о деде и развалить семью. Мама в истерике. Говорит, что Ирина плачет вторые сутки, не может прийти в себя после твоего «наезда». Что ты ее запугала и оскорбила.
В груди у Насти все похолодело и затвердело. Так. Ирина выбрала тактику. Не отвечать напрямую, а бить через мать, играя на ее чувствах, выставляя себя жертвой. Классика.
— И что ты ей ответил? — спросила Настя ровным голосом.
— Что ничего не знаю! Что ты, наверное, просто поговорила с ней, а она все перекрутила! — в голосе Сергея прорвалось отчаяние. — Настя, что же ты ей такого сказала? Мама кричала, что я стал подкаблучником, что жена меня против родной семьи настроила!
— Я сказала ей правду. Ту самую, которую мы с тобой обсуждали. Про завещание, про реальную стоимость коллекции и про то, что если она не прекратит эту войну, то мы пойдем до конца. Без криков и оскорблений. Четко и по делу. Это не шантаж, Сергей. Это ультиматум в ответ на ее агрессию.
— Но зачем было встречаться с ней одной? Зачем все это? Теперь же весь сыр-бор разгорится! — Он смотрел на нее почти с упреком, и в этом взгляде было столько детской беспомощности, что Настину сердце сжала знакомая жалость, быстро сменившаяся усталостью.
— Потому что я хотела дать ей шанс решить все тихо, без публичных скандалов. Сохранить ей лицо. Очевидно, она этого шанса не оценила. Она предпочла нанести удар первой, по-своему. Значит, будем разбираться при всех. Готовься.
Весь день они молчали, каждый на своей волне страха и гнева. Вечером они ехали к свекрови в гнетущем молчании. Настя чувствовала, как Сергей нервно постукивает пальцами по рулю. Она сама была спокойна, но это был спокойствие пустоты, как у солдата перед боем, когда все эмоции уже сожжены, остался только холодный расчет.
Людмила Петровна открыла им дверь сама. Ее лицо, обычно умиротворенное или снисходительное, было искажено обидой и гневом. Она не поздоровалась, развернулась и прошла в гостиную. Там, на том самом диване, где прозвучало оскорбление, сидела Ирина. Она действительно выглядела плохо: глаза опухшие, лицо бледное, в руках смятый платок. Она не подняла на вошедших взгляд. Спектакль начался.
— Ну, садитесь, — холодно сказала Людмила Петровна, занимая свое кресло-трон. — Будем разбираться, что это за безобразие творится. Ирина все мне рассказала.
Настя и Сергей сели на стулья напротив, как подсудимые.
—Рассказала что именно, мама? — спросил Сергей, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Как твоя жена, пользуясь твоей мягкостью, напала на мою дочь! Угрожала ей судами, какими-то экспертизами, хотела отобрать последнее, что у нее осталось от деда! — голос свекрови дрожал от негодования. — Как ты мог допустить такое, Сергей? Как ты мог позволить, чтобы эта… чтобы Настя терроризировала твою сестру?
— Мама, Ирина, давайте без эмоций, — начала Настя, и ее тихий, четкий голос перебил поток обвинений. — Я не нападала. Я пригласила Ирину на разговор, чтобы обсудить причины ее постоянных оскорблений в мой адрес, кульминацией которых стал тот самый тост. Причины, как выяснилось, сугубо материальные.
— Какие еще причины? Ты что-то выдумала! — всхлипнула Ирина, не глядя ни на кого. — Я просто не сдержалась тогда, извинилась, а ты решила мне отомстить!
— Ирина, мы оба знаем, что это неправда. Ты ненавидишь меня не за характер, а за ту самую квартиру и за наследство деда, которое, как ты считаешь, разделили несправедливо. В твою пользу. Я показала тебе документы. Я напомнила тебе о реальной стоимости коллекции марок. И да, я сказала, что если ты не прекратишь эту войну, мы будем вынуждены через суд добиваться пересмотра раздела, потому что действующее соглашение нарушает права Сергея. Это не угроза. Это констатация факта и наше законное право.
В комнате повисла мертвая тишина. Людмила Петровна смотрела то на дочь, то на Настю, пытаясь понять, кто говорит правду. Игра в обиженную невинность дала трещину.
— Какая коллекция? Какие права? — растерянно спросила свекровь. — Вы все поделили! Сережа взял квартиру, Ира — дачу и дедушкины альбомы! Все же было решено полюбовно!
— Было решено, мама, потому что я не знал, сколько на самом деле стоят эти альбомы, — вдруг твердо сказал Сергей. Его голос окреп. Вид сестры, играющей жертву, и нападки матери, наконец, вывели его из оцепенения. — А Ирина знала. Или догадывалась. И молчала. А теперь, видимо, пожалела, что отдала квартиру, и вымещает это на Насте. Вот и вся «обида».
— Ты молчи! — закричала Ирина, вскакивая с дивана. Слезы мгновенно исчезли, глаза загорелись чистой, неподдельной злобой. — Ты всегда был тряпкой! А теперь эта твоя… твоя жена тебе мозги вправила! Вы сговорились! Хотите оставить меня ни с чем! Мама, ты видишь?
— Вижу, дочка, вижу все! — Людмила Петровна поднялась, ее лицо пылало. Она обратилась не к Ирине, а к Сергею, тыча пальцем в его сторону. — Вижу, как ты предал свою семью! Ради какой-то бабы пошел против сестры, против матери! Она тебе дороже нас, кровных? Марки! Да будь они хоть из чистого золота! Это память о твоем деде! И ты хочешь их продать с молотка? Ты что, совсем совесть потерял?
Этот поворот был неожиданным даже для Насти. Людмила Петровна, всегда державшаяся над схваткой, теперь яростно встала на сторону дочери, обвиняя сына не в жадности, а в предательстве. Игра велась на ее поле, по ее правилам — правилам слепой семейной круговой поруки.
— Мама, при чем тут память? — голос Сергея сорвался. В нем послышалась боль. — При чем тут предательство? Речь о справедливости! Дед хотел, чтобы все было поровну! А Ирина меня обманула! И теперь она еще и мою жену травит! И ты ее защищаешь? Ты поддерживаешь эту ложь?
— Я защищаю семью от развала! — парировала свекровь. — А ты ее разваливаешь! Из-за денег! Из-за каких-то бумажек! Лучше бы детей завели, чем наследство делить!
Этот удар, низкий и болезненный, попал точно в цель. Сергей сжал кулаки. Настя увидела, как дрогнули его губы. Он всегда болезненно переживал их отсроченное решение о детях, и мать знала об этом.
Больше Настя не могла молчать.
—Людмила Петровна, это уже слишком. Вы позволяете себе говорить гадости, потому что считаете, что мы обязаны это терпеть. Выбирая сторону Ирины, вы сами разрушаете семью. Вы теряете сына. Осознайте это.
— Я не теряю сына! Он сам уходит! Под твоим влиянием! — крикнула свекровь. — И если он выберет тебя, пусть тогда не приходит ко мне больше! Не звонит! Будешь ты ему и мать, и сестра!
В гостиной воцарилась оглушительная тишина, более страшная, чем все крики. Было произнесено слово, которое нельзя было взять назад. Ультиматум. Либо мы — мать и сестра, либо она — жена.
Сергей стоял посреди комнаты, бледный как полотно. Он смотрел на мать, которая с вызовом смотрела на него, на сестру, которая снова уткнулась в платок, но в ее позе читалось торжество. Потом он посмотрел на Настю. Она смотрела на него, не умоляя, не требуя. Просто ждала. Ждала его выбора. Выбора, который он должен был сделать не сейчас, в пылу скандала, а уже давно, много лет назад.
Он медленно выдохнул. В его глазах что-то погасло, что-то прощалось навсегда. И в то же время что-то родилось — твердое, взрослое, незнакомое.
— Хорошо, мама, — тихо, но очень четко сказал он. — Если твоя любовь ко мне зависит от того, позволю ли я топтать мою жену и закрывать глаза на обман сестры, то… тогда, видимо, у меня нет выбора. Мы уходим.
Он взял Настю за руку. Его ладонь была холодной и влажной, но хватка — железной. Он повернулся и пошел к выходу, не оглядываясь.
— Сергей! — за спиной взвыла Ирина.
—Сынок! — в голосе свекрови впервые прозвучал не гнев, а панический, животный страх.
Но он уже открывал входную дверь. Они вышли на лестничную площадку, и дверь захлопнулась за ними, окончательно и бесповоротно. Разрезав одну жизнь на «до» и «после».
Они молча спустились по лестнице. Только сев в машину, Сергей опустил голову на руль. Плечи его затряслись. Он не плакал, его просто била крупная дрожь. Настя положила руку ему на спину, гладила, словно ребенка. Ничего не говоря. Слова были сейчас бессильны.
Раскол произошел. Семья, какой они ее знали, перестала существовать. Впереди была только пустота и горькая, одинокая свобода.
Тишина, наступившая после скандала, была иной. Она не была напряженной, как раньше. Она была пустой, окончательной, как тишина в доме после похорон. Телефоны Людмилы Петровны и Ирины молчали уже неделю. Это молчание было красноречивее любых слов: оно означало, что ультиматум свекрови — «выбирай» — остался в силе, и они сочли, что Сергей выбрал не их.
Первые дни Сергей ходил по квартире как потерянный. Он плохо спал, машинально щелкал пультом телевизора, не видя, что происходит на экране. Разрыв с матерью, пусть и давно назревавший, причинял ему почти физическую боль. Настя видела это и молчала. Любые слова утешения звучали бы фальшиво, ведь именно она стала катализатором этого разрыва, как ни крути.
Но через несколько дней в его поведении начали проступать изменения. Медленные, но необратимые. Он стал чаще инициативно разговаривать с Настей. Не о погоде, а о будущем. О том, что делать дальше. Его растерянность постепенно сменялась сосредоточенностью. Однажды за ужином он отложил вилку и сказал:
— Ты была права насчет юридической консультации. Нам нужен специалист. Не для того, чтобы сразу подавать в суд. А чтобы понимать все наши риски и возможности. Чтобы если что… мы были готовы.
Это «мы» прозвучало для Насти как самая большая победа. Больше, чем любой возможный выигрыш в суде. Он перестал быть сыном и братом, защищающим жену. Он стал партнером, союзником, готовым строить общую оборону.
— Я уже нашел несколько контактов, — осторожно сказала она. — Юристов, которые специализируются на наследственных спорах и разделе имущества.
— Дай мне. Я позвоню, — ответил Сергей. — Лучше, если первый контакт будет от меня.
Настя кивнула, сдерживая комок в горле. Она понимала его мотив: это был способ взять на себя часть ответственности, вернуть себе чувство контроля. Для него это было важно.
Через два дня они сидели в современном, строгом офисе в центре города. Их юрист, Анна Викторовна, женщина лет сорока пяти с внимательными, умными глазами, изучала копии документов, которые они принесли: завещание, соглашение о разделе, опись. Она слушала их сжатый, без лишних эмоций, рассказ о конфликте, лишь изредка задавая уточняющие вопросы.
— Ситуация, в общем-то, классическая, — наконец сказала Анна Викторовна, снимая очки. — Эмоциональный конфликт на почве предполагаемой несправедливости раздела наследства. С точки зрения закона… — она постучала пальцем по соглашению о разделе, — этот документ, заверенный нотариусом, имеет большую силу. Оспорить его постфактум, спустя годы, потому что одна из сторон передумала или узнала о большей стоимости имущества, крайне сложно.
Сергей поник. Настя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Все ее угрозы Ирине оказывались блефом?
— Однако, — продолжила юрист, и в ее голосе появились профессиональные нотки, — есть важные нюансы. Первое: если будет доказано, что при заключении этого соглашения имел место обман или введение в заблуждение относительно характера или стоимости имущества… то есть если вы, Сергей Петрович, сможете доказать, что сестра намеренно скрыла от вас реальную рыночную стоимость коллекции, зная, что вы действуете под влиянием этого заблуждения, — тогда у суда могут появиться основания для пересмотра.
— Но как это доказать? — спросил Сергей. — Это же были разговоры на словах. Она сказала: «Забирай квартиру, она тебе нужнее», а я согласился.
— Свидетельские показания. Вы говорили, есть друг деда, который может подтвердить, что истинная стоимость коллекции обсуждалась в семье? Что ваша сетра могла об этом знать? Кроме того, если будет проведена экспертиза, и она покажет, что стоимость коллекции заведомо, в разы превышает стоимость полученной вами квартиры, это будет косвенным доказательством несправедливости раздела. Суд смотрит на существенное нарушение баланса интересов.
Анна Викторовна взяла другой листок.
—Второй момент. Вы, Наталья, как супруга, в этом соглашении не участвовали. Но квартира, полученная Сергеем Петровичем, является его личной собственностью, унаследованной до брака. Однако… если в эту квартиру вкладывались значительные общие средства — крупный ремонт, перепланировка — вы можете претендовать на компенсацию этих вложений. У вас сохранились чеки, договоры с подрядчиками?
Настя и Сергей переглянулись. Ремонту было уже пять лет, но папка с договорами и квитанциями лежала в том же ящике.
—Да, — сказала Настя. — Все есть.
— Отлично. Теперь о главном. Суд — это дорого, долго и нервно. Шансы не стопроцентные. Часто в таких ситуациях стороны до суда не доходят, потому что сама перспектива судебного разбирательства, затрат на экспертизы и огласки заставляет более слабую сторону сесть за стол переговоров. Ваша угроза, Наталья, была абсолютно правильной с тактической точки зрения. Вы создали управляемую угрозу. Теперь нужно ее материализовать.
— Как? — спросили они почти хором.
— Составить официальное, досудебное требование. Не эмоциональное письмо, а юридически грамотный документ. В нем мы излагаем нашу позицию: на основании заключения специалиста (друга деда) у нас есть основания полагать, что при разделе наследства было существенно нарушено равенство долей. Мы требуем в добровольном порядке провести независимую экспертизу коллекции и, в случае подтверждения ее высокой стоимости, выплатить Сергею Петровичу денежную компенсацию за недополученную долю наследства. Либо — пересмотреть соглашение о разделе. Срок для ответа — тридцать дней. В случае отказа или молчания мы оставляем за собой право обратиться в суд с иском о признании соглашения недействительным.
Юрист сделала паузу, дав им впитать информацию.
—Этот документ мы отправим заказным письмом с уведомлением. Это уже не разговор в кофейне. Это официальный юридический выпад. Он покажет вашей оппонентке, что вы не блефуете. Что за вами стоят профессионалы. Часто этого достаточно.
— А если нет? — тихо спросил Сергей.
—Тогда начинаем готовиться к суду. Собираем все чеки на ремонт, запрашиваем у нотариуса архивное дело о наследстве, официально обращаемся к эксперту-филателисту для предварительной консультации. И подаем иск. Но, повторюсь, до этого доходит в одном случае из десяти, когда сторона абсолютно неуступчива и уверена в своей безнаказанности.
Они вышли из офиса, неся с собой тяжелую папку с копиями документов и проект того самого требования, которое юрист должна была подготовить. На улице шел мелкий осенний дождь.
— Страшно? — спросила Настя, кутая шею в шарф.
—Да, — честно ответил Сергей. — Но не так, как было страшно в той гостиной у мамы. Там был хаос. А здесь… здесь есть правила. Есть план. И мы с тобой в одной команде.
Он взял ее за руку. Его ладонь была уже теплой и уверенной.
—Давай сделаем это. Отправим их письмо. И посмотрим, что из себя на самом деле стоит вся их «семейная любовь». Стоит ли она тех денег, из-за которых Ирина готова была пойти на все.
Через неделю заказное письмо с уведомлением о вручении было отправлено на имя Ирины Крыловой. Ожидание началось снова. Но на этот раз они ждали не в страхе, а в состоянии странного, сосредоточенного спокойствия. Они сделали свой ход. Теперь очередь была за другой стороной.
Настя иногда ловила себя на мысли, что проверяет почту, ожидая увидеть конверт с ответом. Но ответ пришел иным путем. Через десять дней, поздно вечером, когда они уже собирались спать, в дверь позвонили. Коротко, настойчиво. Сергей нахмурился, посмотрел в глазок. Его лицо стало каменным.
— Кто? — шепотом спросила Настя.
—Ирина. Одна.
Они переглянулись. Это было неожиданно. Ни звонка, ни письма. Личный визит. Это могло означать либо полную капитуляцию, либо новую, отчаянную атаку.
— Открывать? — спросил Сергей, и в его голосе Настя услышала не страх, а готовность.
—Открывай, — кивнула она, оставаясь в гостиной. Она не хотела встречать золовку на пороге. Пусть войдет в ее крепость.
Дверь открылась. На пороге стояла Ирина. Но это была не та надменная, безупречная Ирина. Она была без макияжа, лицо осунувшееся, в глазах стояла не злоба, а усталое, вымученное отчаяние. В руках она сжимала не сумочку, а простой белый конверт.
— Можно войти? — ее голос звучал глухо, почти беззвучно.
Сергей молча отступил,пропуская ее. Ирина вошла, неуверенно остановилась посреди прихожей, не решаясь снять пальто.
— Я получила ваше письмо, — сказала она, глядя куда-то в сторону, а не на них. — От юриста.
Она сделала шаг вперед и протянула белый конверт Сергею.
—Это мой ответ.
Тишина в прихожей повисла густая, как смола. Ирина стояла, опустив глаза, протягивая конверт. Ее пальцы слегка дрожали. Настя наблюдала из гостиной, не двигаясь, чувствуя, как каждый нерв в ее теле натянут, как струна. Это была не та Ирина, что устраивала сцены и бросала взгляды, полные яда. Это была загнанная, испуганная женщина, пришедшая с повинной. И от этого было почти страшнее.
Сергей медленно взял конверт. Он был плотный, деловой, без обратного адреса.
—Войди, — наконец сказал он глухо, — раз уж пришла. Разденься.
Ирина кивнула, словно автомат, начала расстегивать пальто. Движения ее были скованными, неуверенными. Она повесила пальто на вешалку, поправила простой свитер — никаких украшений, никакого лоска. Затем прошла в гостиную, но не села, а остановилась у края дивана, ожидая.
Настя тоже не предлагала ей сесть. Пусть стоит. Пусть почувствует себя на этой территории чужой, как Настя чувствовала себя все эти годы на их территории.
Сергей вскрыл конверт. Внутри лежало несколько листов. Первый — официальное письмо на бланке, второй — лист бумаги в линейку, исписанный знакомым размашистым почерком Ирины. Он пробежал глазами по первому листу, лицо его оставалось непроницаемым. Потом он взглянул на второй, и тут его брови чуть дрогнули. Он молча протянул оба листа Насте.
Настя взяла бумаги. Первый лист был ответом на досудебную претензию, составленный, судя по всему, недорогим юристом. Сухим, казенным языком там излагалось, что гражданка Крылова И.П. считает соглашение о разделе наследства правомерным, однако, во избежание дальнейших судебных издержек и в целях сохранения… здесь была вставлена пауза, словно Ирина или юрист не сразу нашли слово… «семейных отношений», готова рассмотреть возможность выплаты компенсации в размере, который будет установлен независимым оценщиком, но только за часть коллекции, а не за всю. Юридическая уловка. Признавать свою неправоту она все еще не хотела.
Но второй лист… Второй лист был другим.
«Сергей, Настя.
Это письмо я пишу от руки,чтобы вы поняли, что это не юридическая уловка. Это я.
Я получила ваше требование.И письмо юриста стало последней каплей. Я не спала несколько ночей. Мама не знает, что я здесь. Она до сих пор в ярости на вас обоих, особенно на тебя, Сергей. Она считает, что вы ее предали. Она не хочет слышать ни о каких марках, ни о какой справедливости. Для нее важно только то, что я — ее дочь, а вы — поставили жену выше матери. И я… я все это время играла на этом. Потому что мне было страшно.
Я знала. Я знала, что марки стоят дорого. Еще когда дед был жив, он как-то обмолвился при мне и Михаиле Петровиче об аукционных ценах. Я тогда не придала значения, но после его смерти, когда нужно было делить, я все вспомнила. Я навела справки. Неофициально. И поняла, что если делить все честно, поровну, как в завещании, то мне пришлось бы либо продавать дачу, чтобы выкупить у Сергея часть марок, либо делить саму коллекцию. Мне этого не хотелось. Мне казалось, что я больше заслуживаю: я больше времени проводила с дедом, я больше интересовалась его коллекцией (это была ложь, я просто делала вид), я… я просто считала себя умнее. Умнее и хитрее.
Предложение Сергею взять квартиру было продуманным ходом. Я знала, что он мягкий, что он не будет копаться и выяснять. И что для молодой семьи квартира в центре — это очевидная, tangible ценность. А марки — что-то абстрактное. Я воспользовалась этим. Да, я обманула тебя, Сережа. Намеренно.
А потом… потом этот обман начал меня душить. Каждый раз, когда я приходила к вам в гости (в мою бывшую, как я думала, квартиру!), я видела вашу жизнь, ваши вещи, ваши ремонты. И мне казалось, что это все должно было быть больше моим. Что вы живете в моей квартире. Зависть и злоба ели меня изнутри. И я вымещала это на тебе, Настя. Потому что ты была самым удобным объектом. Чужой, пришедшей в нашу семью. Я думала, если я буду постоянно тебя принижать, обесценивать, то и твое положение в семье, и твои права на все, включая эту квартиру, будут казаться всем, и тебе в том числе, менее значительными. Тот тост на дне рождения… это была не случайная «сорвалась». Это была спланированная атака. Я ждала момента, когда ты будешь наиболее уязвима, когда все соберутся. Я хотела публично унизить тебя, чтобы показать, кто здесь главная. Чтобы ты никогда не забывала своего места.
Это мерзко. Это подло. И я это понимаю. Теперь понимаю. Ваше письмо от юриста и то, что вы, Сережа, действительно пошли на конфронтацию с мамой ради жены, показало мне, что игра окончена. Вы не отступите. А суд… Суд, публичная экспертиза, огласка… Я работаю главным бухгалтером. У меня репутация. У меня муж, который не в курсе всех этих деталей. Для него я — успешная, умная жена. Если все всплывет… я не могу этого допустить. Страх потерять лицо оказался сильнее жадности.
Поэтому вот мое официальное, письменное и искреннее признание. Я, Ирина Петровна Крылова, подтверждаю, что при разделе наследства после смерти нашего деда Волкова Петра Ильича я, зная о потенциально высокой стоимости филателистической коллекции, намеренно ввела своего брата, Сергея Петровича Волкова, в заблуждение, склонив его к соглашению, выгодному для меня. Я также признаю, что мои дальнейшие действия, включая публичное оскорбление его жены, Натальи (Насти), были мотивированы чувством зависти и желанием оправдать свою нечестность.
Я прошу у вас обоих прощения. Не за то, что «сорвалась», а за deliberate, осознанную подлость и обман.
Что касается компенсации… Я не хочу суда. Я готова к честной оценке всей коллекции независимым экспертом, которого выберем совместно, и к выплате Сергею половины ее рыночной стоимости за вычетом той доли, которая была условно покрыта стоимостью дачи (дачу тоже нужно оценить). Либо к продаже коллекции и разделу выручки пополам. Я согласна на ваши условия. Просто дайте мне время, чтобы найти деньги. И… пожалуйста, не говорите об этом маме. Для нее это будет слишком. Пусть думает, что мы помирились просто так.
Ирина.»
Настя дочитала последнюю строчку и подняла глаза. Ирина стояла, уставившись в пол, ее плечи были ссутулены, как под невидимым грузом. В комнате было тихо, лишь слышалось мерное тиканье часов. Это письмо было не просто извинением. Это было полное разоружение. Капитуляция. Ирина подписалась под своим собственным приговором, поставив себе юридическое и моральное клеймо. Она отдала Насте и Сергею оружие, которое могло уничтожить ее в любой момент.
Сергей первым нарушил тишину. Его голос был хриплым.
—Почему? Почему именно сейчас, Ира? Из-за страха перед судом? Из-за репутации?
Ирина медленно покачала головой, все еще не глядя на него.
—И из-за этого тоже. Но не только. Когда ты ушел тогда, захлопнув дверь… и мама кричала мне потом, что ты предатель, что мы его потеряли… я впервые реально испугалась. Не за квартиру или марки. А за то, что… что что-то ломается навсегда. И что я — причина. Я всегда думала, что семья — это мама, я и ты, который где-то там, на втором плане. А оказалось, что семья — это ты и Настя. А мы с мамой… мы просто две одинокие, злые женщины, которые так боялись что-то потерять, что в итоге потеряли самое главное. Мне… мне тебя жалко стало. И себя. И все это дерьмо, которое я же и устроила.
Она наконец подняла на него глаза. В них стояли слезы, но это были не театральные слезы, а настоящие, горькие.
—Я проиграла, Сережа. Не тебе. А самой себе. И прошу прощения не для галочки. Хотя бы для того, чтобы самой как-то с этим жить дальше.
Сергей отвернулся, сжав кулаки. Он боролся с собой. С жалостью, которая поднималась из детства, с обидой, с гневом. Настя наблюдала за ним, давая ему время. Это был его выбор, его сестра.
— А мама? — спросил он наконец. — Ты сказала, она не знает. Что она думает теперь?
— Она думает, что я сдалась под твоим напором, что я слабая. Что мы обе — слабые, раз позволили тебе так с нами поступить. Она в своей реальности, Сергей. В той, где она всегда права, а все, кто ей перечит, — предатели. Вытащить ее оттуда… я не знаю, возможно ли. Она звонила тебе?
— Нет.
—И не позвонит. Пока ты первый не приползешь на коленях. И не отречешься ото всего, в том числе от Насти. Такова ее цена.
Настя медленно сложила письмо. Бумага шелестела в тишине. Она подошла к Сергею, встала рядом. Их союз, их общая позиция должны были быть видны.
—Твое письмо, Ирина, — начала Настя холодно и четко, — это хороший первый шаг. Но это только шаг. В нем есть признание вины, но предложение по компенсации — «оценка за вычетом дачи» — это все еще попытка торговаться. В соглашении о разделе дача и коллекция были объединены в один актив, который ты забрала. Мы не делили их отдельно. Теперь либо оценка и компенсация за всю твою долю наследства (коллекция плюс дача) в сравнении с моей долей (квартира), либо продажа всего с торгов и честный раздел денег. Без вычетов. Так будет по закону, если дойдет до суда. Такова наша позиция.
Ирина закрыла глаза, кивнула.
—Я поняла. Я… я подумаю. Дам ответ. Официально. — Она сделала шаг к выходу, потом обернулась. — Спасибо, что выслушали.
Она надела пальто и вышла, тихо прикрыв дверь.
Сергей опустился на диван, положив голову на руки.
—Боже… эта бумага… она же все написала. Все. Это же доказательство. У нас есть доказательство ее обмана.
— Да, — сказала Настя, садясь рядом. Она положила руку ему на спину. — У нас есть. Но чувствуешь ли ты от этого победу?
Он долго молчал.
—Нет. Чувствую пустоту. И горечь. И жалость к ней. Какой же все-таки жалкой и несчастной нужно быть внутри, чтобы так поступать.
— Страх и жадность — плохие советчики, — тихо сказала Настя. — Она теперь будет жить с этим клеймом. Не мы ей его поставили. Она сама. И это, наверное, самое страшное наказание.
Они сидели вдвоем в тишине своей крепости. Враг за стенами был повержен, прислал капитуляцию. Но радости не было. Была только усталость и понимание, что некоторые стены, однажды возведенные, уже никогда не станут просто линией на земле. Они навсегда останутся бетонными барьерами, по разные стороны которых теперь будут жить если не враги, то уж точно не родные люди. Победа пахла не триумфом, а пеплом.
Зима выдалась на редкость снежной и тихой. Белый покров, укутавший город, казалось, приглушил не только звуки, но и остатки былых страстей. После того вечернего визита Ирины жизнь Насти и Сергея вошла в новое, непривычное русло — русло ожидания и обдуманных действий.
Официальный ответ от Ирины пришел через две недели, как и было обещано, по электронной почте от их общего юриста. Она соглашалась на полную, совместную экспертизу коллекции марок и дачи с последующей выплатой компенсации, без предварительных вычетов. В письме сквозила усталая деловитость, ни капли эмоций. Война перешла в стадию сложных дипломатических переговоров.
Процесс оказался долгим. Нашли нейтрального, сертифицированного эксперта-филателиста, съездили с ним на дачу, которая за годы запустения обветшала и потребовала отдельной оценки строителя. Вся эта волокита с бумагами, отчетами и актами заняла почти три месяца. Настя и Сергей погрузились в этот процесс с головой. Это была странная терапия: вместо того чтобы разбирать отношения, они разбирали финансовые отчеты. Вместо криков — обсуждения цифр за кухонным столом. Это сблизило их по-новому, взрослому, без сантиментов, но с чувством плеча.
Когда итоговые цифры легли перед ними, они оба молча выдохнули. Экспертная стоимость коллекции действительно оказалась весьма высокой, сопоставимой с рыночной ценой их квартиры на момент наследования. Дача же, напротив, оценивалась довольно скромно. Общая стоимость наследственной массы, которую получила Ирина, существенно превышала стоимость квартиры Сергея. Цифры, холодные и неоспоримые, подтвердили все их догадки и придали тяжеловесную, материальную основу всей этой истории с обидами.
Юрист Анна Викторовна подготовила расчет и проект мирового соглашения. Согласно ему, Ирина должна была выплатить Сергею солидную сумму, выравнивающую их доли. Сумма была для Ирины ощутимой, но не разорительной — она могла выплатить ее, взяв кредит под залог той же дачи или части коллекции, которую теперь, видимо, предстояло продать.
Подписание соглашения назначили в том же офисе у Анны Викторовны. Ирина пришла одна, выглядела собранной и строгой, как на важном рабочем совещании. Никаких слез, никаких попыток поговорить по душам. Она молча прочла документ, кивнула и подписала его быстрым, размашистым почерком. Сергей, сидя напротив, расписался после нее. Процесс занял не больше десяти минут. Звякнула печать нотариуса, который специально был приглашен для заверения. Все.
— Копии документов будут готовы через неделю. Порядок и сроки выплат оговорены, — сухо констатировала Анна Викторовна. — На этом, полагаю, наш спор исчерпан.
Они вышли из офиса втроем, остановившись в пустом, выхолощенном коридоре. Повисло неловкое молчание. Казалось, должно было произойти что-то еще: вспышка, последнее слово, что-то.
Ирина первой нарушила тишину, глядя куда-то мимо Сергея.
—Деньги будут переведены первым траншем до конца месяца. Как договорились.
—Хорошо, — ответил Сергей.
—Мама… — Ирина запнулась, покусывая губу. — Мама не знает о деталях. Она знает, что мы что-то там урегулировали. Она… она не хочет тебя видеть. Пока. Может, со временем… Но я не буду ей мешать или уговаривать. Это ее решение.
— Я понимаю, — сказал Сергей, и в его голосе не было ни злости, ни боли, только констатация. — Передавай, что здоровался.
Ирина кивнула, резко повернулась и пошла к лифту, не прощаясь. Ее каблуки отстучали по плитке четкий, удаляющийся ритм. Они смотрели ей вслед, пока дверь лифта не закроется. Этот звук — мягкий шипящий звук закрывающихся дверей — стал точкой в их общей истории как сестры и брата. Теперь они были просто двумя людьми, связанными юридическим обязательством по переводу денежных средств.
На обратном пути в машине Сергей долго молчал, глядя на тающий на лобовом стекле снег.
—Знаешь, что самое странное? — наконец произнес он. — Мне не больно. И не радостно. Просто… пусто. Как будто вырезали какую-то старую, гноящуюся опухоль. Осталась дырка, но уже не болит.
Настя положила руку ему на колено.
—Это потому, что ты уже оплакал эти отношения. Там, в той гостиной. А сегодня просто поставил формальную точку.
— Да. Наверное.
Через месяц, получив первый крупный транш, они приняли решение, которое обсуждали все это время. Они продали квартиру — ту самую, «двушку покойного деда». Это решение далось нелегко, но было логичным. Эти стены навсегда пропитались историей чужого наследства, скандалов и унижений. Им нужен был новый дом. Не «дедовский», не «доставшийся», а свой собственный, выбранный и купленный на общие, честно разделенные средства.
На новоселье они пригласили только Олю с мужем и пару самых близких друзей. Никаких родственников. Было тихо, уютно и по-домашнему весело. Никто не произносил громких тостов о семье. Просто ели пиццу, смеялись и радовались просторной лоджии с видом на парк.
Однажды вечером, уже весной, Сергей, разбирая коробки с книгами, нашел ту самую серую папку с бумагами деда. Он открыл ее, достал фотографию. Петр Ильич смотрел на него с нее мудрым, немного грустным взглядом.
— Думаешь, он бы одобрил? — спросила Настя, заглядывая ему через плечо.
—Думаю, он хотел бы, чтобы мы были счастливы и жили честно, — ответил Сергей. — А мы… мы, кажется, на пути к этому. Ценой, конечно. Но на пути.
Он аккуратно положил фотографию обратно, а папку убрал на верхнюю полку шкафа, в дальний угол. Пусть память остается памятью, а не тягостным напоминанием.
Отношения с Людмилой Петровной так и остались в подвешенном состоянии. Она не звонила. Сергей позвонил ей раз, на день рождения. Она сказала короткое «спасибо», пожаловалась на здоровье и повесила трубку. Больше он не набирал ее номер. Иногда, по крупным праздникам, приходили сухие, формальные СМС от Ирины: «С днем рождения», «С наступающим». Сергей отвечал тем же: «Спасибо, взаимно». И все. Никаких встреч, никаких семейных праздников. Мост был сожжен, и ни одна из сторон не спешила строить хрупкую, ненадежную переправу.
Однажды в разговоре Оля спросила Настю:
—И как, чувствуешь себя победительницей? Отвоевала мужа, квартиру, компенсацию. Проучила стерву.
Настя задумалась,помешивая ложкой в чашке с чаем.
—Нет. Не чувствую. Никто не победил. Просто… закончилась одна история и началась другая. Без них. И знаешь, в этой новой истории дышится легче. Не потому что мы стали богаче. А потому что мне больше не нужно каждую минуту доказывать, что я имею право здесь находиться. Я дома. И точка.
Прошло полгода. Жизнь наладилась, обрела собственный, спокойный ритм. Как-то раз, проходя мимо почтовых ящиков в своем новом подъезде, Настя заметила неприметный конверт без марок, просто вложенный в щель. На конверте было написано от руки: «Сергею и Насте». Почерк был неуверенным, старческим.
Она открыла конверт дома. Внутри лежала открытка с репродукцией старой картины и несколько строк, написанных тем же почерком:
«Дорогие Сережа и Настенька! Случайно встретил вашу свекровь в поликлинике. Разговорились. Она много жаловалась, но сквозь жалобы прорывалась тоска. Не по маркам, а по сыну. Она гордая и упрямая, вы это знаете. Может, со временем… Просто подумал, вам стоит это знать. Крепко обнимаю. Ваш Михаил Петрович».
Настя показала открытку Сергею. Он прочел, сложил ее пополам и убрал в ящик стола.
—Время покажет, — сказал он просто. — Сейчас у нас есть своя жизнь. И она, наконец, началась.
Они вышли на балкон. Вечер был тихим и теплым. Внизу, в парке, гудели детские голоса, бегали собаки. Обычная, мирная жизнь. Та самая, которую они когда-то хотели построить, но которая все время ускользала, заслоненная чужими амбициями, обидами и деньгами.
Сергей обнял Настю за плечи. Она прижалась к нему головой.
—Своя? — тихо спросил он, глядя вдаль.
—Своя, — уверенно ответила она.
Они стояли так молча, наблюдая, как зажигаются первые огни в окнах напротив. В каждом из этих окон текла своя жизнь, со своими драмами и радостями. И в их окне теперь тоже. Не идеальная, не «как в кино». Жизненная. Их. Выстраданная и отвоеванная не в битвах с другими, а в битве за право быть просто собой — мужем и женой, которые дома. Больше им ничего не было нужно. По крайней мере, сегодня.