Заявить вслух, при свидетелях, а тем паче при людях образованных, что фильм господина Жана Ренуара под скромным названием «Правила игры» не вызывает во мне ни восторгов, ни умиления, — значит добровольно подписать себе приговор на общественное поругание, лишение рукопожатий. Тем не менее, собрав остатки дерзости, я сим заявляю: я не люблю «Правила игры». Да, не люблю. И произношу это без дрожи в коленях.
Впрочем, утешает мысль, что в сей нелюбви я не одинок. История свидетельствует, что после выхода на экран этот фильм не просто оступился, но с треском, визгом и конфузом рухнул в прокатную бездну, а вслед за тем был с остервенением закидан булыжниками французской критикой — сперва военной, затем послевоенной, а потом и просто по привычке.
Лишь в середине шестидесятых годов, когда у человечества сместились позвонки культурного позвоночника, «Правила игры» внезапно были вознесены в небеса, где ныне и восседают, сияя, как солнце, которое, по уверениям восторженных апологетов, вовсе не заходит.
А я все равно не люблю. В доказательство сей крамольной мысли призываю каждого хотя бы раз взглянуть на этот фильм самому. Хотя бы из простого человеческого любопытства. Ведь это, на минуточку, эта кинолента раньше считалась шедевром номер два в списке «1000 лучших фильмов всех времён и народов». Список этот, как водится, чрезвычайно авторитетен, внушителен и составлен с таким количеством источников, что им можно подпереть шаткий стол. Газета The New York Times, собрав мнения почти сотни уважаемых киноизданий и критических синклитов, вывела вердикт арифметическим путём, не оставляющим места для сомнений, но оставляющим простор для отчаяния.
Что же мне не понравилось в этом фильме? — Всё.
Во-первых.
Представьте, что вам с придыханием рекомендовали великую книгу, всемирно известный роман, предмет поклонения и цитирования. Вы открываете её в трепетном предвкушении — и обнаруживаете, что она написана по-сербски, или по-польски, или, что ещё хуже, на каком-то условно-французском наречии сороковых годов. Вот примерно так я и смотрел «Правила игры». Моё неприятие проистекает не столько из эстетических или этических соображений, сколько из банальной неспособности уловить сюжет. Сюжет в этом фильме ведёт себя, как карась в мутной воде: то вынырнет, то исчезнет, а то и вовсе прикидывается веточкой. Осмысление происходящего приходило ко мне апостериори — через месяц после того, как всё уже случилось. Для этого требовались усилия и тройная перемотка.
Разумеется, это не столько вина Ренуара, сколько моя личная манера восприятия киноязыка 30–40-х годов. Но именно «Правила игры» поставили эту проблему ребром и, кажется, ещё и провернули. «Касабланка» и «Дети райка», воспринятые мною столь же прохладно, отталкивали тем же самым: темпом. Я не готов к этому бешеному словесному галопу, помноженному на ледяную прохладу взглядов и спутанные мотивации. В результате ткань фильма сперва рассыпается в винегрет, а затем проходит через мясорубку и превращается в крошки смысла, которые хочется стряхнуть с бороды. При чем не на уровне идейного смысла, а на уровне, что случилось в сюжете.
Во-вторых.
После «Правил игры» во мне впервые в жизни зародилась лютая, почти биологическая неприязнь к моде середины века. Мужские персонажи фильма представляют собой квинтэссенцию отвратительного типажа — коллективного Луи де Фюнесса. Маленькие, существа с носами, живущими собственной жизнью, отчаянно жестикулирующие и напоминающие заводных паяцев. Женщины же — это сплошь молодящиеся старухи из провинциального театра, где грим накладывают шпателем. Мне невыносимо сочувствовать любовным терзаниям армии бегающих Фюнессов и кривляющихся дам, вызывающих ассоциации с самодеятельностью.
В-третьих.
Я, как выяснилось, не способен одновременно сочувствовать манере общения героев. Здесь уже не отвращение, а скука берёт за горло. Мне отвратительно смотреть на этих людей, с их изысканным обменом партнёрами и чашечками кофе. Когда муж заходит в спальню к жене и её любовнику, приносит им напитки, а затем жена с милой улыбкой поправляет бретельку любовнице мужа — меня это не трогает.