Тот день стал самым страшным в моей жизни. Произошло это восемь лет назад. Я работала бухгалтером в областной больнице. Поджимал срок сдачи годового отчета. Кругом царила суета и бестолковая беготня, а тут ещё министерская проверка нагрянула практически без предупреждения. Главный врач тряс меня, требуя отчеты, а я не могла выдать ему внятные и правильные цифры — не те, что обычно готовят для проверки, чтобы чиновники мило улыбнулись и убрались восвояси.
Это был настоящий пожар. Меня колотило изнутри, но я не могла разбежаться в разные стороны, чтобы всё успеть: и проверку удовлетворить, и самой в тюрьму не угодить. Помню, как главврач ворвался в мой кабинет со своим мерзким криком, словно истеричка. Меня трясло так сильно, что мысленно я уже швыряла ему в лицо все эти бумаги, хотела кричать, чтобы горело всё огнём. Уйти. Оставить их наедине с этой клоакой, которую он же сам и породил.
Когда мир вокруг дрогнул, я почувствовала, будто земля уходит из‑под ног. Звук растворился, цвета поблёкли, и реальность треснула тонкой линией. Я не упала — меня будто вывернуло наружу. Внутри всё оборвалось, и я провалилась в мягкую, вязкую темноту, которая сомкнулась надо мной. На грани последнего осмысленного вдоха я услышала собственный шёпот, растянутый эхом, и затем исчезла, скользнув в безвременье, где каждый шорох превращался в предвестие кошмара.
Очнулась уже на больничной койке, привязанная к кровати смирительными вязками. Я попыталась встать — не получилось. Помню, как закричала, не понимая, что происходит. Тогда в палату вошли медсестра и санитар, и мне вкололи нейролептик — аминазин, как говорят в простонародье.
Я ещё несколько минут побрыкалась, но стало так невыносимо плохо, что я провалилась в сон. Очнувшись позже, с ощущением тяжелейшего бодуна, я поняла: с меня хватит. Меня отвязали, нормально накормили. Я смогла сходить в туалет, а не под себя, и наконец помыться.
Когда врач вызвал меня к себе, из его слов я поняла, что поступила к нему с острым психозом — была агрессивна и бредила. Санитар, хихикая, рассказал, что я сломала нос Степанычу, санитару со «скорой». А медсестра позже назвала меня Лешей. На мой вопрос, почему, она ответила, что я сама так себя называла.
Вот так я впервые узнала про Лешу и поняла, каким он может быть жестоким и агрессивным.
В психиатрической больнице я пробыла три месяца. Мне поставили диагноз — ДРИ, диссоциативное расстройство идентичности. Я спросила, лечится это? А он сказал, что нет! Жить с этим можно, главное — не быть опасной для себя и окружающих.
Хорошо, что Максим оказался надёжным отцом и оградил нашего маленького Севу от всего ужаса, что со мной приключилось. Но это был лишь первый раз... Потом мы с Максимом чуть не убили друг друга, а точнее — Леша. Но это уже совсем другая история.