Квартира Галины Петровны пахла так, как должна пахнуть квартира уважающей себя женщины пятидесяти шести лет, вырастившей сына, выплатившей ипотеку и наконец-то зажившей для себя. Пахло чистотой, кондиционером для белья «Альпийская свежесть» (купленным по акции «2+1» в «Магните»), едва уловимым ароматом корвалола из аптечки в коридоре и, конечно, едой. Но не той едой, что наспех разогревают в микроволновке после двенадцатичасовой смены, а настоящей, основательной.
Сегодня это были котлеты.
Галина стояла у плиты, методично переворачивая шкварчащие мясные шарики. Фарш она крутила сама — свинина пополам с говядиной, плюс щедрая горсть белого хлеба, вымоченного в молоке, и много лука. В магазине такой не купишь. Там либо жилы, либо соя, либо цена такая, что проще сразу золотой слиток на сковородку кинуть.
— Га-аль! — донеслось из гостиной. Голос был тягучий, капризный, с той самой интонацией, от которой у Галины начинал дергаться левый глаз.
Она сделала вид, что не слышит. Включила воду посильнее, чтобы ополоснуть лопатку.
— Галина-а! Ну ты где там застряла? У нас реклама кончилась!
Галина Петровна тяжело вздохнула, вытерла руки о полотенце с вышитыми петухами и пошла в комнату. В её комнату. Которая последние две недели оккупирована войсками неприятеля под командованием её лучшей подруги детства — Ларисы.
Картина маслом: «Отдых уставшей львицы». Лариса возлежала на диване. Именно возлежала. Ноги, обтянутые леопардовыми лосинами (которые вышли из моды еще при первом сроке Ельцина, но Лариса утверждала, что это «винтаж»), были закинуты на спинку дивана. На журнальном столике, который Галина протирала специальной полиролью, чтобы не было разводов, громоздилась гора: пустые упаковки от чипсов, кружка с недопитым кофе (третья за утро), развернутая шоколадка и куча ватных дисков со следами тонального крема.
— Чего тебе, Лар? — спросила Галина, стараясь не смотреть на крошки, которые медленно, но верно мигрировали с чипсов в ворс её ковра.
— Слушай, — Лариса даже не повернула голову, продолжая пялиться в телефон. — А у тебя есть что-нибудь от изжоги? А то эти твои котлеты вчерашние... Жирноваты, конечно. Я же на ПП, ты знаешь, а тут сорвалась.
Галина почувствала, как внутри закипает та самая, праведная злость, которую обычно подавляют воспитанием.
— Вчерашние котлеты, Лариса, ты съела еще вчера ночью. Я слышала, как холодильник хлопал в два часа. А сейчас ты, судя по фантикам, уничтожила плитку «Алёнки» и пачку чипсов с беконом. От этого изжога, а не от моего мяса. Сода в шкафчике, на второй полке.
— Ой, ну что ты сразу начинаешь? — Лариса наконец оторвалась от экрана и посмотрела на подругу своими огромными, густо накрашенными глазами. — «Холодильник хлопал»... У тебя слух, как у летучей мыши. Лучше бы посочувствовала. У меня стресс. Я, между прочим, жизнь свою переосмысливаю.
Галина молча развернулась и пошла на кухню. Переосмысление жизни у Ларисы длилось перманентно с восьмого класса. Сценарий всегда был один: бурный роман, феерический скандал, разрыв, приезд к Галине «на пару дней, пока найду квартиру», который затягивался на месяц, и бесконечные разговоры о том, что «мужик нынче пошел мелкий».
На этот раз причиной «переосмысления» стал некий Эдуард из Сызрани, с которым Лариса познакомилась в санатории. Эдуард обещал золотые горы, переезд в Сочи и бизнес по продаже раков, но на деле занял у Ларисы пятьдесят тысяч «на раскрутку» и испарился в тумане, заблокировав её во всех мессенджерах.
Теперь Лариса жила у Галины. Две недели.
За эти две недели счет за воду вырос так, будто Галина открыла в ванной подпольную автомойку. Лариса любила принимать ванну с пеной по часу утром и вечером. Шампунь (профессиональный, для окрашенных волос, тысяча двести рублей за флакон) убывал с катастрофической скоростью. Туалетная бумага, порошок, чай, сахар — всё таяло. Лариса денег не предлагала. У неё была «сложная финансовая ситуация» и «заблокированные карты». Зато вчера она пришла с новым маникюром — длиннющие когти цвета «фуксия», за который отдала, по её словам, «сущие копейки, всего две с половиной».
Галина вернулась к котлетам. Нужно было успокоиться. В конце концов, они дружат сорок лет. Лариса — крестная её сына Пашки. Ну, бестолковая. Ну, наглая. Зато добрая... наверное.
На кухню вплыла Лариса. В халате Галины. В том самом, махровом, который сын подарил на прошлый Новый год. Галина этот халат берегла, надевала только после бани, а Лариса таскала его каждый день, вытирая об полы рукавами, потому что ростом была ниже на голову.
— Галчонок, — голос подруги стал подозрительно сладким, как дешевый сироп. — А у нас есть что-нибудь к чаю? А то сладкого хочется — жуть. Гормон радости нужен.
— У «нас» ничего нет. У меня есть сушки. В хлебнице.
— Фу, сушки, — скривилась Лариса, усаживаясь за стол и отодвигая в сторону Галинину вышивку. — Зубы сломаешь. Слушай... Я тут на сайте знакомств зарегистрировалась. Ну, помнишь, я тебе говорила? «Тин-дер-шминдер», или как его там сейчас.
Галина напряглась.
— И что? Опять Эдуард номер два?
— Типун тебе на язык! — Лариса перекрестилась, глядя на вытяжку. — Нет! Там такой мужчина, Галь! Валера. Интеллигент! С бородой. Работает в логистике, начальник отдела. Пишет грамотно, без ошибок, представляешь? Стихи присылал. Бродского!
— Бродского сейчас нейросети пишут, — буркнула Галина, выключая плиту. — Чего ему надо, твоему Валере?
Лариса замялась. Она начала ковырять пальцем клеенку на столе.
— Ну... Мы переписываемся уже три дня. У нас такая духовная связь, ты не представляешь! Он меня понимает с полуслова. Говорит, что я — женщина-загадка. И... в общем, он хочет встретиться. Сегодня.
Галина выдохнула.
— Ну так встречайся. В кафе идите. Вон, у метро открыли «Шоколадницу». Или в парк, погода, конечно, дрянь, но любовь греет.
Лариса подняла глаза. В них читалась мольба, смешанная с наглостью — тот самый коктейль, против которого у Галины никогда не было противоядия.
— Галь... Ну какое кафе? Там цены — космос. Чашка кофе — триста рублей! А у меня, сама знаешь, сейчас каждая копейка на счету, пока я с работой решаю. Да и шумно там, подростки орут, музыка долбит. Не поговорить по душам. А Валера — он человек тонкой организации, ему уют нужен.
Галина почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она уже знала, что сейчас услышит.
— Я его к нам позвала.
Повисла пауза. Слышно было только, как тикают часы на стене — подарок от коллектива бухгалтерии на пятидесятилетие. Тик-так. Тик-так. Время спокойной жизни утекало.
— К кому «к нам», Лариса? — очень тихо спросила Галина. — Это моя квартира. Здесь живу я. И ты, временно. На птичьих правах.
— Ой, ну не начинай бюрократию! — отмахнулась Лариса. — К нам — это значит сюда, в эту уютную кухоньку. Я борщ сварю... ой, то есть твой борщ разогрею, он же есть в холодильнике? Валера писал, что обожает домашнюю кухню. Сказал: «Ларочка, я так устал от ресторанной еды, хочется тепла женских рук».
— Моих рук? — уточнила Галина. — Борщ варила я. Капусту шинковала я. Свеклу тушила я. А тепло — твоё?
— Ну мы же подруги! Что тебе, борща жалко? Я тебе потом сварю! Когда-нибудь. Короче, Галь, тут такое дело... Неудобно будет, если мы будем сидеть, ворковать, а ты тут... ну... мелькать будешь. С кастрюлями, с сериалами своими. Это романтику убивает.
Галина села на табуретку. Ноги вдруг стали ватными.
— И что ты предлагаешь? Мне испариться? Превратиться в пар и вылететь в форточку?
— Зачем испариться? — Лариса улыбнулась, и улыбка эта была до того простодушной, что хотелось треснуть её тем самым половником. — Просто погуляй. Пару часиков. Ну, три, максимум. Сходи в кино, там сейчас этот фильм идет, про космос, ты же любишь. Или по магазинам пройдись, ты давно хотела себе новый шарфик посмотреть. А мы тут посидим тихонечко, чай попьем, поговорим. Валера к двум приедет. Сейчас двенадцать. У тебя куча времени собраться!
Галина смотрела на подругу и пыталась понять: это она, Галина, сумасшедшая, или мир сошел с ума? В её доме, на её кухне, чужой мужик будет есть её борщ, а она должна в пятьдесят шесть лет шататься по улице в ноябре, потому что у Ларисы «любовь»?
— Лара, — сказала она твердо. — Нет.
— Что «нет»?
— Никаких Валер. Это мой дом. Я не собираюсь уходить из собственной квартиры, чтобы ты устраивала здесь свидания с незнакомцами. Ты его видела вообще вживую? Может, он маньяк? Может, он вор? Придет, увидит, что мы две одинокие бабы, и по голове даст.
— Ты параноик! — взвизгнула Лариса. — Какой маньяк?! У него на аватарке он в костюме! С галстуком! И он про Шопенгауэра цитаты постит! Галя, ты просто завидуешь! Да, завидуешь! Потому что у тебя никого нет, ты засохла в своем вдовстве, как старый сухарь! А у меня жизнь бьет ключом! И ты хочешь мне крылья подрезать? Подруга называется!
Лариса картинно всхлипнула, схватила со стола салфетку и начала промокать сухие глаза.
— Помнишь... — начала она свой коронный номер. — Помнишь, в девяносто первом, когда у тебя молока не было для Пашки, я тебе смесь «Малютка» через знакомых доставала? Ночью! В метель! Я тогда чуть под машину не попала! А ты... ты мне сейчас два часа покоя жалеешь?
Галина закрыла глаза. «Малютка». Это был удар ниже пояса. Лариса действительно тогда достала смесь. Правда, не ночью и не в метель, и взяла за это деньги, но факт оставался фактом — помогла. И Галина помнила. Она всегда всё помнила. И хорошее, и плохое.
— Хорошо, — сказала Галина, открывая глаза. Голос её был глухим. — Хорошо. Пусть приходит.
— Ура! — Лариса мгновенно перестала рыдать. — Галка, ты лучшая! Я знала! Так, смотри, план такой: ты уходишь в час тридцать. Чтобы мы не пересеклись. А то вдруг он смутится. Приходишь... ну, давай в пять. Нормально? Три с половиной часика. Погода же шепчет!
Галина посмотрела в окно. За стеклом серые тучи низко ползли над крышами панелек. Ветер гнул голые ветки березы так, что они скреблись по стеклу. Начинал накрапывать дождь со снегом. «Погода шепчет: сиди дома, дура старая», — подумала Галина.
— В пять я вернусь, — сказала она, вставая. — Но у меня условие.
— Какое? — насторожилась Лариса.
— В мою спальню не заходить. Дверь будет закрыта. И второе: никакой выпивки. Я не хочу потом перегаром дышать.
— Обижаешь! — фыркнула Лариса. — Мы же интеллигентные люди. Чай, конфеты, беседы о высоком. Ну, может, капельку вина, для блеска глаз. У тебя там в баре стояла бутылка, красное полусладкое...
— Это на Новый год.
— Галя! Не будь жадиной! Ну что тебе, вина для счастья подруги жалко? Куплю я тебе потом два ящика этого твоего вина!
Галина молча вышла из кухни. Спорить было бесполезно. Лариса была как стихийное бедствие — цунами, которому плевать на твои планы и запасы вина. Оставалось только переждать.
В 13:20 Галина стояла в прихожей, застегивая пуховик. Она чувствовала себя предательницей по отношению к самой себе.
— Ну, я пошла, — крикнула она в глубину квартиры.
Лариса выпорхнула в коридор. На ней было «лучшее» платье Галины — темно-синее, футляр, которое та надевала в театр. На Ларисе оно трещало по швам в районе бюста и бедер, но подругу это не смущало.
— Ой, ты уже? Давай-давай. Слушай, а денег на кино у тебя есть? А то я бы дала, но у меня только купюра в пять тысяч, боюсь, сдачи не будет...
— Есть, — отрезала Галина. — Ключи у тебя есть. Дверь никому, кроме Валеры, не открывай.
— Да поняла я, поняла! Всё, иди, не нагнетай. И улыбнись! Чего такая кислая, будто на похороны идешь?
Галина вышла на лестничную площадку и с силой захлопнула дверь. Лифт не работал. Пришлось спускаться пешком с восьмого этажа. На третьем этаже она встретила соседку, Марью Ивановну, бдительную старушку с болонкой.
— Галочка? А ты куда в такую рань? Вроде суббота, выходной...
— Гулять, Марья Ивановна. Воздухом дышать. Врачи рекомендуют.
— А-а-а... — протянула соседка, подозрительно оглядывая Галину. — А там к тебе какой-то мужик в домофон звонил. Странный такой. Кепка на глаза натянута, пакет гремит. Я ему не открыла, говорю: «К кому?». А он: «К Ларисе». Я говорю: «Нет тут никаких Ларис, тут Галина Петровна проживает, заслуженный бухгалтер!». А он матом ругаться начал.
Сердце Галины ёкнуло.
— Спасибо, Марья Ивановна. Это... это курьер, наверное. Ошибся.
Галина пулей вылетела из подъезда. Холодный ветер тут же ударил в лицо мокрой крошкой. Она огляделась. У подъезда никого не было. Только у скамейки валялась пустая бутылка из-под «Жигулевского» и кто-то припарковал старую, ржавую «девятку» прямо на газоне, распахав колесами осеннюю грязь.
«Интеллигент из логистики», — подумала Галина с тоской. — «Надеюсь, он хотя бы разуется».
Она поплотнее закуталась в шарф и побрела в сторону торгового центра. До него было двадцать минут ходьбы. Двадцать минут холода, унижения и мыслей о том, во что превратилась её жизнь. В кармане вибрировал телефон — пришло уведомление от банка: «Оплата по карте. Супермаркет "Красное и Белое". Сумма: 1850 рублей».
Галина остановилась. Карта. Она забыла свою зарплатную карту на тумбочке в прихожей. Ту самую, которой обычно расплачивалась в магазинах, потому что там был кэшбек. И пин-код от неё Лариса знала — Галина сама как-то просила её снять наличку, когда болела гриппом.
1850 рублей. В «Красном и Белом».
— Чай, говоришь? — прошептала Галина, глядя на экран телефона. — Конфеты? Беседы о высоком?
Она хотела развернуться и пойти домой. Устроить скандал. Выгнать их всех к чертовой матери. Но ноги почему-то не шли. Сработал проклятый стопор: «Неудобно. Люди же. Обещала».
— Ладно, — сказала она ветру. — 1850 рублей — это цена моего спокойствия на сегодня. Пусть подавятся.
Галина Петровна продолжила свой путь. Впереди её ждали три с половиной часа скитаний, невкусный кофе на фудкорте и осознание того, что быть «хорошей» — это самая дорогая и неблагодарная работа в мире...
Торговый центр встретил Галину Петровну гулом, от которого мгновенно заложило уши. Это был тот самый особый, синтетический шум современности: смесь назойливой музыки из бутиков, писка кассовых аппаратов, криков детей, требующих игрушку, и шарканья тысяч ног. Воздух здесь был спертый, перегретый, пахнущий дешёвым кофе, пластиком и чужими духами.
Галина расстегнула пуховик. Ей сразу стало жарко и душно, но снять шапку она не решалась — прическа после шапки наверняка напоминала гнездо контуженой вороны, а зеркала поблизости не наблюдалось.
Она побрела вдоль витрин, чувствуя себя чужой на этом празднике потребления. Мимо проносились стайки подростков с крашеными волосами, молодые мамочки с колясками, похожими на луноходы, и озабоченные мужчины с пакетами из строительного магазина. Все они куда-то шли, у всех была цель. Цель Галины Петровны на ближайшие три часа заключалась в том, чтобы просто быть. Не дома.
«Господи, дожила», — думала она, глядя на манекен в кружевном белье за двенадцать тысяч. — «Пятьдесят шесть лет. Главный бухгалтер с тридцатилетним стажем. Почетные грамоты в серванте. А шатаюсь по моллу, как беспризорница, пока в моей квартире на моем диване какая-то Лариса обхаживает какого-то Валеру за мой же счет».
Мысль о счете больно кольнула. Телефон в кармане снова дзынькнул. Галина с ужасом достала аппарат.
«Списание. 640 рублей. Служба доставки еды "Суши-Мастер"».
— Суши... — выдохнула Галина, останавливаясь посреди прохода так резко, что в неё чуть не врезался парень с самокатом. — Рыбу сырую жрут. На мои деньги.
Внутри поднялась горячая волна возмущения. Ей захотелось позвонить. Наорать. Сказать: «Лара, ты совсем совесть потеряла? Это же пенсионные накопления!». Но она представила голос Ларисы: «Ой, Галь, ну не будь мелочной! Валера просто захотел "Филадельфию", он же гурман! Я тебе все верну, вот как только карту разблокируют!».
И Галина не позвонила. Сработал проклятый интеллигентский блок: нельзя скандалить из-за еды. Это мещанство. Так учила мама. Правда, мама не знала, что «Филадельфия» стоит как килограмм отличной говядины.
Чтобы хоть как-то успокоить нервы, Галина поднялась на фудкорт. Здесь царил ад кулинарного грехопадения. Пахло пережаренным маслом, горелым луком и какой-то химической ванилью. Свободных мест почти не было. Галина с трудом отыскала крошечный столик в углу, зажатый между урной и кадкой с искусственным фикусом. Стул был липким.
Она пошла к стойке «Крошка-Картошка». Купила чай (самый дешевый, черный, 90 рублей — грабеж!) и один наполнитель с брынзой. Картошку брать не стала — дорого. Села за свой липкий столик, обхватила бумажный стаканчик руками.
Напротив сидела компания студентов. Они смеялись, тыкали в телефоны, пили колу. У них вся жизнь была впереди. У них были свои квартиры (пусть родительские или съемные), свои ключи, свои правила. А у Галины была только ипотечная «двушка», которую она, оказывается, не может защитить от набега варваров.
Внезапно зазвонил телефон. На экране высветилось родное: «Сынок».
Галина вздрогнула, чуть не расплескав чай. Паша. Если он узнает, что мать выгнали из дома, он приедет и устроит там Армагеддон. Паша у неё резкий, в отца пошел. Не любил он Ларису. Называл её «паразитом обыкновенным» и «тётей-прилипалой».
— Алло, Павлик? — голос Галины предательски дрогнул.
— Привет, мам. Ты где? Звоню на городской — никто не берет.
— А я... я гуляю, сынок. В магазин вот вышла.
— В магазин? Три часа дня. Ты обычно в это время суп варишь или кроссворды гадаешь. Что случилось? Голос какой-то... виноватый. Тетя Лариса опять что-то учудила?
Галина зажмурилась. Врать сыну она ненавидела.
— Да нет, Паша, все хорошо. Просто... решила пройтись. Погода, конечно, не очень, но дома засиделась. Вот, зашла в торговый центр, подарки смотрю. Скоро же Новый год.
— Мам, до Нового года еще полтора месяца. Ты мне зубы не заговаривай. Лариса там?
— Там, — вздохнула Галина.
— Долго она еще у нас кантоваться будет? Я на следующей неделе хотел заехать, обои в коридоре подклеить, помнишь, обещала помочь выбрать? А с ней в квартире дышать нечем. Везде её трусы сушатся.
— Паша! — одернула сына Галина, покраснев, хотя он её не видел. — Ну что ты такое говоришь. Она же крестная твоя. У человека трудности.
— У неё трудности с 1995 года, мам. Ладно. Я чего звоню-то. Мне тут сказали, что видели твою Ларису сегодня у подъезда с каким-то мужиком. Тип мутный, в трениках. Они ящик пива тащили. Это что за новости? Ты там притон устроила?
Галина почувствовала, как холодок ужаса пробежал по позвоночнику. «Ящик пива». «Мутный тип».
Значит, «Красное и Белое» было не про вино. И не про конфеты.
— Тебе показалось, Павлик. Или не её видели. Ладно, мне тут... неудобно говорить, шум такой. Я перезвоню.
Она сбросила вызов. Сердце колотилось где-то в горле. Ящик пива. Интеллигент Валера. Логистика.
Галина посмотрела на часы. Прошло два часа. Остался еще час. Но сидеть больше не было сил. Внутри нарастала тревога — такая плотная, липкая, что даже чай не лез в горло.
«А вдруг они там квартиру спалят? Вдруг он украдет что-то? У меня в шкатулке серьги золотые, мамины. И кольцо с рубином».
Галина решительно встала. К черту договор. К черту приличия. Это её дом...
Обратный путь показался вечностью. Ветер усилился, швыряя в лицо мокрый снег. Галина шла быстро, почти бежала, не замечая луж. В голове крутились сценарии один страшнее другого. Вот Валера выносит телевизор. Вот они дерутся. Вот соседи вызывают полицию.
Подходя к дому, она машинально подняла голову. Окна её квартиры на восьмом этаже светились. Но не теплым кухонным светом, а каким-то странным миганием. Словно там работала светомузыка.
— Господи Иисусе, — прошептала Галина и ускорила шаг.
Лифт, слава богу, заработал. Пока кабина ползла наверх, Галина прислушивалась. Тишина. На восьмом этаже двери разъехались.
Из-за её двери звуков не доносилось. Но был запах.
Он просочился даже на лестничную площадку. Запах жареного, тяжелого, пригорелого. И табака. Дешевого, ядреного табака, от которого першит в горле. Галина не курила. Лариса курила только тонкие дамские сигареты с ментолом на балконе. А это пахло как в тамбуре электрички.
Галина дрожащими руками вставила ключ в замок. Повернула. Дверь была не заперта на верхний замок, только на "собачку".
Она толкнула дверь.
Первое, что она увидела в прихожей, — это обувь.
Ларисины сапоги валялись как попало: один у вешалки, второй — посреди прохода. А рядом стояли ОНИ. Те самые «говнодавы» 45-го размера. Грязные, стоптанные берцы, с которых на её идеально чистый коврик натекла лужа бурой жижи.
Куртка «интеллигента» висела на крючке для сумок, растягивая его под своей тяжестью. Куртка была кожаная, потертая, видавшая виды еще в "лихие девяностые".
Галина медленно сняла пуховик, стараясь не шуметь. Ей было страшно, но страх этот был холодный, яростный.
Из кухни доносился голос. Мужской. Хриплый, самоуверенный бас.
— ...Ну я ему и говорю: «Слышь, начальник, ты рамсы не путай. Я эту фуру вел трое суток без сна, мне положено». А он мне: «Штраф». Ну я ему в табло и прописал. Чисто по-мужски. Теперь вот, временно в поиске. Но перспективы, Ларка, огромные! У меня кореш тему мутит с биткоинами...
— Ой, Валера, ты такой рисковый! — ворковала Лариса. Голос у неё был пьяненький. — Настоящий мужчина! А то мой бывший — тюфяк, только на диване лежать умел. Давай выпьем! За перспективы!
Звон стекла. Бульканье.
Галина прошла по коридору. Заглянула в комнату.
На её диване — на том самом бежевом велюровом диване! — лежала гора одежды. Лариса, видимо, демонстрировала гардероб. А на полу валялась коробка из-под пиццы. Жирная, открытая, прямо на ковролине.
Но самое страшное ждало на кухне.
Галина встала в проеме двери.
За столом сидел «Валера». Борода у него была, да. Лопатой. Рыжая, всклокоченная. На нем была майка-алкоголичка, открывающая волосатые плечи с синими партаками. На столе...
Стол был разорен, как Рим после нашествия варваров.
Скатерть залита чем-то красным (вино? кетчуп?). Посередине стояла сковородка. Прямо на скатерти, без подставки! Галина почувствовала, как внутри всё обрывается — там же останется след! В сковородке плавали остатки её котлет, залитые яйцами и посыпанные обильно луком. Те самые котлеты, фарш для которых она крутила утром с такой любовью.
Рядом стояла початая бутылка водки (самой дешевой, «паленой») и открытая банка её соленых огурцов. Рассол был пролит на стол.
Лариса сидела к Галине спиной, на коленях у неё (на коленях!!!) лежала рука Валеры.
— О, — сказал Валера, заметив Галину. Он не смутился. Он даже не убрал руку с колена Ларисы. Он просто рыгнул и улыбнулся щербатым ртом. — А вот и третья! Заходи, мать! Штрафную будешь?
Лариса резко обернулась. Лицо у неё было красное, помада размазалась.
— Галка! — взвизгнула она. — Ты чего так рано?! Мы же договаривались к пяти! Ты всё испортила! Мы только разговорились!
— Разговорились? — тихо спросила Галина. Голос её звенел, как натянутая струна. — Про биткоины и как ты начальнику «в табло прописал»?
— А ты чё, подслушивала? — Валера нахмурился, и его лицо сразу потеряло налет «интеллигентности», превратившись в лицо обычного хама из подворотни. — Нехорошо, тетка. Не по-людски. Мы тут культурно отдыхаем, а ты врываешься.
— Культурно? — Галина перевела взгляд на сковородку. — Вы сожрали мои котлеты. Выпили мою водку...
— Водка наша! — влезла Лариса. — Валера принес!
— А «Суши-Мастер» на 640 рублей и «Красное и Белое» на 1850 — это тоже Валера принес? — Галина достала телефон и показала экран с смс-ками. — Или это с моей карты, которую ты, Лариса, взяла без спроса?
В кухне повисла тишина. Лариса побледнела, пятна румянца на щеках стали пунцовыми.
— Ты... ты мелочная! — выдохнула она наконец. — Я бы отдала! Валера бы отдал! У него временные трудности, но он...
— У него трудности с головой, а у тебя — с совестью, — отрезала Галина. — А ну, встали. Оба.
— Чего? — Валера лениво потянулся к вилке, накалывая огурец. — Слышь, хозяйка, ты обороты сбавь. Мы гости. Гость — лицо неприкосновенное. Дай доесть спокойно, потом поговорим. Ларка, налей еще.
И тут Галина увидела его ноги. Под столом. Валера сидел без носков. Его голые, волосатые ноги с желтыми пятками упирались в ножку её стола. А носки... Носки висели на батарее. На её кухонной батарее. И воняли так, что перебивали даже запах горелого лука.
Это стало последней каплей. Тем самым триггером, который превращает интеллигентного бухгалтера в фурию возмездия.
Галина шагнула к раковине. Там, в горе грязной посуды (они даже тарелки не помыли!), лежал тяжелый, чугунный молоток для отбивания мяса. Старый, советский, надежный как автомат Калашникова.
Она взяла его в руку. Взвесила. Металл приятно холодил ладонь.
— Я сказала, — произнесла Галина очень спокойно, глядя Валере прямо в мутные глаза. — Встали. И пошли вон. У вас две минуты. Время пошло.
— Ты чё, больная? — Валера начал подниматься, его лицо наливалось злобой. — Ты на кого рыпаешься, пенсия? Я ж тебя сейчас...
Но он не договорил. Галина с размаху опустила молоток на стол, в сантиметре от его руки. Грохот был такой, что тарелки подпрыгнули, а бутылка водки жалобно дзынькнула. На столешнице (ламинированной, дорогой!) осталась вмятина.
— Следующий раз — по пальцам, — пообещала Галина. В её глазах плескалось такое ледяное бешенство, что Валера, видавший виды на трассах и разборках, вдруг понял: эта тетка не шутит. Эта тетка сейчас за свои котлеты и чистый пол убьет и не поморщится. И потом аккуратно завернет труп в пленку.
— Психическая, — пробормотал он, отступая к выходу. — Ларка, ты куда меня привела? Тут дурдом!
— Валера, подожди! — Лариса металась между столом и подругой. — Галя, ты что творишь?! Ты же мужчину пугаешь! Валера, она не со зла, у неё климакс... то есть, давление!
— Собирай манатки, Лариса, — сказала Галина, не опуская молотка. — Чемодан. Трусы с батареи. И кавалера своего забирай. Чтобы через пять минут духу вашего тут не было.
— Куда я пойду?! — завыла Лариса. — На ночь глядя?!
— В логистику, — посоветовала Галина. — К Валере в комнату. Он же тебя звал? Вот и езжайте. Совет да любовь...
Сборы напоминали эвакуацию при пожаре в сумасшедшем доме.
Валера, поняв, что бесплатный банкет окончен, а перспектива получить молотком по пальцам вполне реальна, проявил чудеса проворства. Он выудил из-под стола свои носки (которые за это время успели пропитать воздух ароматом казармы), натянул их прямо на грязные пятки и влез в ботинки, не развязывая шнурков.
— Ты, мать, злая, — бурчал он, застегивая куртку. Молния на его животе разошлась, обнажая растянутую майку. — Мы к ней с душой, а она... Тьфу. Ларка, ты долго там? Такси ждет. Эконом, между прочим, двести рублей простой накапает!
Лариса металась по комнате как раненая птица. Она запихивала в сумки всё подряд: фен, косметичку, недоеденную шоколадку, запасные колготки.
— Галя! — выла она из недр шкафа. — Как ты можешь?! На ночь глядя! В неизвестность! У меня давление сто сорок!
— Ничего, на свежем воздухе нормализуется, — невозмутимо ответила Галина, стоя в дверном проеме. Молоток она из рук не выпускала. Он действовал на присутствующих как жезл регулировщика: лишние движения пресекал на корню.
— Я тебе этого не прощу! — Лариса выпрямилась, прижимая к груди плюшевого медведя (подарок еще одного «бывшего»). — Ты разрушила мое счастье! Валера только начал раскрываться!
— Если бы он раскрылся полностью, мне бы пришлось вызывать санэпидемстанцию, — парировала Галина. — Лара, время. Осталась минута.
В прихожей случилась небольшая заминка. Валера попытался незаметно сунуть в карман початую бутылку водки, стоявшую на тумбочке.
— Поставь, — тихо сказала Галина.
— Да чё она тебе? — возмутился «интеллигент». — Ты ж не пьешь! Пропадет продукт!
— Для компрессов пригодится. Поставь.
Валера с досадой грохнул бутылку об тумбочку, да так, что та чуть не треснула.
— Пошли, Лар. Ну её, эту мегеру. У меня в общаге нормально, пацаны поймут. Содвинем койки...
Лариса посмотрела на Галину долгим взглядом, в котором смешались ненависть, обида и... тайная надежда, что подруга сейчас одумается, расплачется и скажет: «Останьтесь!». Но Галина стояла скалой. В её глазах читалось только одно желание: увидеть их спины.
— Прощай, — трагически произнесла Лариса, наматывая на шею шарф (Галинин, кстати, но Галина решила, что это — допустимая плата за избавление). — Когда будешь подыхать в одиночестве, не звони!
Дверь захлопнулась.
Галина тут же повернула задвижку. Потом — нижний замок. Потом — верхний.
Постояла, прислушиваясь.
За дверью слышался грохот (видимо, Валера споткнулся о свой пакет с пивом) и визгливый голос Ларисы: «Валера, ты мне на ногу наступил! Ты что, пьяный?!».
Потом загудел лифт, и голоса стихли.
Тишина, наступившая в квартире, была плотной, ватной. Но воздух... Воздух был испорчен безнадежно.
Галина Петровна прошла на кухню и распахнула окно настежь, несмотря на ноябрьскую стужу. Пусть вымерзнет. Пусть лучше будет холодно, чем пахнет этим... «бытовым реализмом».
Первым делом она взяла мусорный мешок. Огромный, на 120 литров, для строительного мусора.
В него полетели:
— Остатки котлет (сердце кровью облилось, но есть это после того, как там ковырялся вилкой Валера, было невозможно).
— Банка с огурцами.
— Хлеб.
— Бутылка водки (да, для компрессов она не пригодится, слишком много негативной энергии).
Затем Галина надела резиновые перчатки. Желтые, плотные.
Она налила в ведро горячей воды, добавила туда щедрую порцию хлорки («Белизны») и колпачок дорогого средства для мытья полов с ароматом лаванды.
Она мыла пол яростно. Тёрла тряпкой так, словно хотела стереть не просто грязные следы от берцев 45-го размера, а саму память о том, что эти люди здесь находились. Каждый сантиметр ламината был отмыт, продезинфицирован и протерт насухо.
Стол она отдраила с содой. Вмятина от молотка осталась — маленькая, но заметная. Галина провела по ней пальцем и усмехнулась.
«На память, — подумала она. — Боевое ранение. Буду смотреть и вспоминать: доброта должна быть с кулаками. Или с молотком».
В ванной пришлось повозиться. Лариса оставила после себя хаос: волосы в сливе, размазанную тушь на раковине. Галина вымыла всё до блеска. Полотенца, которыми пользовалась «гостья», отправились прямиком в стиральную машинку на режим «Кипячение» (90 градусов).
Через час квартира снова стала её.
Чистой. Звонкой. Пахнущей хлоркой и морозным воздухом из окна.
Галина Петровна села на свой любимый диван. Ноги гудели так, будто она разгрузила ту самую фуру вместо Валеры.
Она взяла телефон.
Приложение банка показывало остаток. Минус 2490 рублей за сегодняшний «банкет» (суши + магазин). Плюс коммуналка вырастет тысячи на полторы. Итого — четыре тысячи рублей.
Не так уж и много за урок. Некоторые курсы личностного роста стоят дороже, а учат там тому же самому: «Умей говорить НЕТ».
На экране высветилось сообщение от сына:
«Мам, ты как? Дозвониться не могу».
Галина нажала вызов.
— Алло, Паша.
— Мам! Ну наконец-то! Ты дома?
— Дома, сынок.
— Лариса там?
— Нет, — Галина улыбнулась. — Лариса уехала. Строить личную жизнь и логистику.
— Серьезно? Сама или помогли?
— Скажем так... мы пришли к консенсусу.
— Ну слава богу! — выдохнул сын. — Мам, ты герой. Я завтра приеду, замки поменяем. На всякий случай. А то мало ли, дубликат сделала.
— Приезжай, — согласилась Галина. — Я пирог испеку. С капустой. И борщ есть. Настоящий, нетронутый.
Она положила трубку.
По телевизору шел какой-то старый советский фильм. Там люди любили, страдали, но как-то... по-человечески. Без грязи.
Галина пошла на кухню, закрыла окно. Заварила свежий чай. Достала из тайника (коробки из-под овсянки) шоколадную конфету «Мишка на Севере».
Вкусно.
Внезапно телефон пискнул. Сообщение в Ватсапе. От Ларисы.
На аватарке уже не было её фото. Стоял черный квадрат. Статус: «Предательство близких — самый страшный нож в спину».
Текст сообщения гласил:
«Галя. Мы на вокзале. Валера забыл у тебя зажигалку. Золотую! Верни! Или переведи деньги на карту, 500 рублей! Иначе я всем расскажу, какая ты мелочная!»
Галина посмотрела на подоконник. Там действительно лежала зажигалка. Одноразовая, пластмассовая, красная. Цена ей была рублей тридцать в базарный день.
Галина взяла зажигалку, подошла к мусорному ведру и разжала пальцы. Пластмасса глухо стукнулась о дно.
Потом она набрала сообщение:
«Зажигалку забрал домовой. Сказал, ему нужнее. Счастливого пути, Лара. И береги Валеру. Такого мужчину упустить — грех».
И нажала кнопку «Заблокировать».
Она откусила конфету и посмотрела на гусей на тарелке. Гуси, казалось, подмигивали ей и одобрительно гоготали.
— Вот так-то, — сказала Галина Петровна в тишину. — Кушать-то хоцца. Но только своё. И со своих тарелок.
Она вытянула ноги, укрылась пледом и впервые за две недели почувствовала себя абсолютно, бесконечно счастливой.
***
Эксклюзивные новогодние рассказы, доступ к которым открыт только избранным. Между строк спрятаны тайные желания, неожиданные развязки и та самая магия, которой не делятся в открытую: