Тот вечер начинался как катастрофа. Нет, даже хуже — как злая, издевательская шутка небесной канцелярии над конкретным человеком, которым в тот момент являлся я, Дмитрий Глухов.
Всё пошло наперекосяк с самого утра. Накануне я помогал своему лучшему другу Сергею перетаскивать старый шкаф его бабушки, и в процессе нашёптывания на лестничной площадке одна из деревянных ножек откололась и со всей дури угодила мне прямо в лицо. Результат — сколотый пополам передний резец. Стоматолог в поликлинике, куда я умчался с окровавленным платком у рта, только развёл руками: «Нарастить сегодня не успею, только обточить, чтобы не резало. Приходите завтра на протезирование». Таким образом, к вечеру я щеголял с элегантной дырой в самом центре улыбки, которая придавала мне вид либо отчаянного хулигана, либо персонажа из чёрно-белого немого кино про бродяг.
Далее. После визита к зубному, в расстроенных чувствах, я заскочил в парикмахерскую, где работал мой знакомый, в надежде как-то привести в порядок свою шевелюру, отросшую до неприличных объёмов. Знакомый, видимо, вдохновлённый моим новым «брутальным» образом, решил, что ему открылся талант авангардного стилиста. Вместо того чтобы просто подстричь, он сделал мне нечто среднее между ёжиком и асимметричным гнездом, выкрасив челку в агрессивный медно-рыжий цвет «для настроения». Я вышел оттуда, глядя на своё отражение в витрине, с ощущением, что участвую в скрытой камере по проверке на стрессоустойчивость.
И наконец, одежда. Мой единственный более-менее приличный свитер я накануне благополучно залил кофе, а стиральная машина, верная своей традиции, сожрала молнию на хороших джинсах. Поэтому на вечеринку к Сергею, куда я был обязан явиться (он отмечал защиту диплома), мне пришлось надеть старый, растянутый на локтях тёмно-зелёный джемпер, доставшийся ещё от деда, и простые спортивные штаны, которые, как выяснилось, за время моего похудения стали висеть на мне как на вешалке.
Короче говоря, я представлял собой зрелище настолько удручающее, что, выходя из дома, я серьёзно подумывал сослаться на внезапную болезнь. Но Сергей был не просто другом, он был братом. И его звонок, прозвучавший как раз в момент моих метаний, окончательно решил судьбу: «Дима, ты где? Все уже тут, твоего уродского вида не хватает для полного счастья!» Он, конечно, шутил, не зная, насколько его шутка близка к истине.
Квартира Сергея гудела от голосов, музыки и запаха пиццы. Я проскользнул внутрь, стараясь держаться в тени и не улыбаться. Первые полчаса я провёл, прижавшись к стене на кухне, с бутылкой минералки, односложно отвечая на вопросы знакомых о моём новом «имидже». Большинство думало, что это такой сложный перформанс. Я уже почти смирился с ролью придворного шута, когда увидел её.
Она стояла у балконной двери, разговаривая с кем-то, и смеялась. И этот смех — не визгливый, не громкий, а какой-то глубокий, грудной, искренний — пробился сквозь шум вечеринки и заставил меня поднять голову. Её звали Ольгой, как я позже узнал. Она была не ослепительно красивой в привычном смысле. У неё было открытое лицо с тёплыми карими глазами, улыбка, от которой появлялись лучики вокруг глаз, и длинные тёмные волосы, собранные в небрежный, но очаровательный пучок. Она была одета просто — в синюю джинсовую рубашку и светлые брюки, и в этой простоте была какая-то невероятная естественность и уют.
Я не мог отвести глаз. И, как это всегда бывает в таких ситуациях, она почувствовала мой взгляд и повернулась. Наши глаза встретились. Я попытался тут же отвернуться, сделав вид, что изучаю этикетку на бутылке, но было поздно. Она, улыбаясь, направилась ко мне.
— Привет, — сказала она. — Ты, кажется, единственный человек здесь, кто выглядит ещё более потерянным, чем я. Я Оля.
Мне пришлось открыть рот, чтобы ответить. Я видел, как её взгляд на долю секунды задержался на моей дырявой улыбке, потом скользнул по моей причёске, но в её глазах не промелькнуло ни насмешки, ни удивления, ни брезгливости. Было просто любопытство и та самая тёплая, располагающая открытость.
— Дмитрий, — пробормотал я, стараясь говорить, не слишком обнажая зубной ряд. — Можно просто Дима.
— Приятно познакомиться, просто Дима, — она кивнула, и её глаза снова блеснули весельем. — Что-то случилось с твоим… образом? Или это такой осознанный протест против вечеринок?
Я вздохнул и решил, что терять мне уже нечего. — Если бы. Это скорее сумма неудачных стечений обстоятельств. Стоматолог, парикмахер-экспериментатор и коварная стиральная машина объединились против меня сегодня.
Я рассказал ей всю историю, с подробностями, уже не скрывая дыру в зубах и жестикулируя. И она слушала. Не просто делала вид, а действительно слушала, смеясь в нужных местах, сочувственно хмуря брови в других. И смеялась она тем самым смехом, который задел меня за живое. Мы разговорились. Оказалось, она учится на реставратора, приехала в город недавно, а на вечеринку её притащила подруга, однокурсница Сергея. Мы говорили обо всём: о книгах, о старых фильмах, о глупости формальных вечеринок, о том, как сложно бывает вписаться в новое место. Я забыл о своей внешности, о своём нелепом виде. С ней было легко. Невероятно легко.
В какой-то момент к нам подкатил Сергей, сияющий от пива и всеобщего внимания. Он обнял меня за плечи, громко спросил: «Ну что, уродик мой, развлекаешься?» — и затем, обратившись к Оле, с искренним изумлением в голосе выдал: «Оль, ты только посмотри на него! Я всё понимаю, чувство юмора, внутренний мир и всё такое. Но скажи мне честно — как ты можешь с таким вот, прости господи, чудом, нормально разговаривать? Как на такое вообще запасть можно? Я бы на твоём месте уже давно в кусты делал ноги!»
Наступила неловкая пауза. Я покраснел до корней своих дурацких рыжих волос. Оля же, вместо того чтобы смутиться или рассмеяться, посмотрела на Сергея с лёгким укором, а потом перевела взгляд на меня. И в её глазах не было ни капли смущения.
— Серёж, всё просто, — сказала она спокойно и очень чётко. — Твой друг, во-первых, не «чудо», а человек, с которым интересно. А во-вторых, он единственный здесь, кто даже в таком виде не пытается изображать из себя кого-то другого. Он настоящий. А это, сама понимаешь, редкость. На такое запасть — одно удовольствие.
Сергей замер с открытым ртом, потом расхохотался и потрепал меня по плечу: «Ну ты даёшь, Диман! Нашёл подход!» — и отбыл к другим гостям. А я стоял, глядя на Олю, и чувствовал, как что-то тяжёлое и нелепое внутри меня растаяло, уступив место тёплому, светлому потоку благодарности и… надежды.
Мы проговорили до конца вечеринки. Она дала мне свой номер, сказав: «Когда новый зуб поставят — покажешь. А то не узнаю». И улыбнулась.
Так началась наша история. История человека-катастрофы и девушки, которая увидела в этой катастрофе что-то стоящее. На следующий день я, конечно, поставил временную коронку и сменил причёску на человеческую. Но Оля, когда увидела меня «приведённым в порядок», только вздохнула с преувеличенным сожалением: «Жаль. А в том образе был шарм. Как у отчаянного поэта-неудачника».
Мы стали встречаться. С каждым днём я открывал её для себя с новой стороны: её бездонное терпение, когда она часами могла возиться с крошечным фрагментом старинной росписи, её безумный, заразительный смех над глупыми комедиями, её удивительная способность находить красоту в несовершенных, сломанных вещах — старых часах, потёртой книге, человеке с пошатнувшейся самооценкой.
Через полгода мы жили вместе. Её маленькая квартирка стала нашим общим гнёздышком, где на полках рядом с её кисточками и баночками лежали мои чертежи (я работал инженером-проектировщиком), а на кухне пахло её попытками испечь пирог и моим кофе.
Сергей, наш лучший друг и теперь уже практически брат Оле, частенько приставал к ней с вопросом: «Ну признавайся, что там было в тот вечер? Гипноз? Временное помутнение?» Оля отмахивалась, но однажды, на нашей третьей годовщине, когда мы сидели втроём за ужином, она не выдержала.
— Ладно, — сказала она, откладывая вилку. — Расскажу. Но вы обязуетесь не ржать.
Мы с Сергеем кивнули, как заговорщики.
— В тот вечер, когда я пришла на твою дурацкую вечеринку, Серёж, у меня был, пожалуй, самый ужасный день в жизни, — начала Оля. Её лицо стало серьёзным. — За неделю до этого погиб мой старший брат. Автокатастрофа. Мы были очень близки. Я приехала в этот город, чтобы как-то начать всё сначала, подальше от воспоминаний. Но в тот день… в тот день должна была быть годовщина его свадьбы. Меня всё валило с ног. Подруга буквально силой затащила меня к тебе, чтобы «развеяться». А я чувствовала себя пустой, разбитой, фальшивой. И видела вокруг столько же фальши — все эти улыбки, эти попытки казаться круче, умнее, красивее. Все эти игры. А потом я увидела Диму.
Она посмотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы, но она улыбалась.
— Он стоял в углу, такой… совершенно разбитый. Не просто внешне. А внутренне. В его глазах была такая искренняя, неподдельная растерянность и усталость от всего этого мира, от собственного невезения. И в этом не было ни капли позы. Он был настоящим. Настояще несчастным, настояще нелепым, настояще уставшим. И когда он рассказывал мне про свой день, я вдруг поняла — вот он, человек, который не играет. Который не притворяется сильным, когда ему больно. Который позволяет себе быть неидеальным. В тот момент, когда моя собственная боль была невыносима, его открытая, беззащитная нелепость стала для меня… якорем. Окном в нормальную, человеческую, не приукрашенную жизнь. Я подумала: если этот человек, с дырой в зубе и в страшной кофте, может так смешно и честно рассказать о своём крахе, то, может быть, и я когда-нибудь смогу так же. Он стал для меня живым доказательством, что можно быть сломанным, несовершенным, смешным — и всё равно быть достойным любви и внимания. Не вопреки, а именно поэтому. Вот как я «запала». Я запала на эту настоящность. В мире фальши он был самым реальным человеком в комнате.
В кухне повисла тишина. Сергей смотрел на неё, широко раскрыв глаза. У меня же в горле встал ком. Я знал, что у неё была трагедия, она рассказывала мне о брате позже, но я никогда не связывал это с тем вечером. С нашей встречей.
— И… твоя улыбка, — продолжила Оля, обращаясь ко мне. — Эта самая дыра. Когда ты улыбнулся, стараясь её скрыть, а потом перестал стараться… Это была самая честная улыбка, которую я видела за последние полгода. Без прикрас. Со всеми изъянами. И она была прекрасна.
Я не нашёл слов. Я просто встал, обнял её и крепко прижал к себе. Сергей тихо свистнул.
— Вот это поворот… — прошептал он. — Значит, я, сам того не ведая, свел двух самых раненых людей в комнате. И они друг друга… вылечили.
Так и было. Мы стали друг для другом тем самым якорем, тем самым живым доказательством, что жизнь продолжается, что она может быть тёплой, смешной и невероятно светлой даже после самых тёмных дней.
Сейчас мы отмечаем десять лет нашей совместной жизни. У нас двое детей: шестилетняя Софийка, которая унаследовала мамины карие глаза и папину склонность попадать в нелепые истории, и трёхлетний Тёма, серьёзный малыш, обожающий разбирать мамины кисточки. В нашем доме всегда шумно, весело и по-настоящему.
Иногда, перебирая старые фотографии, мы натыкаемся на ту самую, единственную, которую Сергей умудрился сделать на ту злополучную вечеринку. Там я, ужасный, в своём зелёном джемпере, с дурацкой причёской, разговариваю с Олей, а она смотрит на меня не с жалостью, а с тем самым тёплым, живым интересом. И мы всегда смеёмся над этим кадром.
— Пап, а это правда ты? — спрашивает Софийка, показывая пальчиком на моё изображение.
— Правда, дочка, — отвечаю я, обнимая Олю за талию. — Это твой папа в день, когда он встретил свою судьбу. В самом что ни на есть неприукрашенном виде.
— И мама тебя полюбила? — удивляется Тёма.
— Да, — говорит Оля, целуя меня в щёку. — Именно таким. Потому что иногда самое настоящее чудо — это не идеальная картинка, а честная, дырявая, но бесконечно дорогая улыбка. И человек, который за ней стоит.
