Лекционный зал факультета журналистики был душной капсулой, закупоренной запахом старого паркета, пыльных радиаторов и двухсот усталых дыханий. За окном бушевала золотая московская осень, но здесь, под мерцающими люминесцентными лампами, время словно застыло в тягучем сиропе скуки. Профессор Звягин, человек с голосом, похожим на ровное гудение трансформатора, читал о влиянии античной риторики на современные медиа, и каждое его слово, точно капля смолы, падало в общую тишину, застывая в воздухе.
Алёна сидела где-то в середине амфитеатра, старательно выводя в блокноте завитушки, лишь отдалённо напоминающие конспект. Её мысли витали далеко — в предстоящем дедлайне для студенческой газеты, в невыученном к завтрашнему дню испанском, в мокрых осенних ботинках, которые отчаянно жали пальцы. Но больше всего её мысли, да и всё её естество, были захвачены одним неудержимым, всепоглощающим чувством — голодом.
Она пропустила завтрак, проспав под будильник, а в столовой в перерыве между парами были такие очереди, что проще было остаться голодной. Теперь этот голод, сначала тихий и назойливый, превратился в настоящего зверя, бушующего у неё внутри. Живот предательски и громко заурчал, когда Звягин сделал паузу, чтобы попить воды из потёртой стеклянной кружки. Звук, гулкий и совершенно отчётливый, раздался в тишине, как выстрел. Девушка на два ряда впереди обернулась и хихикнула. Алёна почувствовала, как по её щекам разливается густой, пунцовый румянец. Она вжалась в спинку сиденья, мечтая провалиться сквозь пол.
И тут произошло нечто. Справа от неё, в соседнем кресле, которое до этого, казалось, было пустым (она вообще не обратила внимания на соседа), раздался тихий, сдержанный звук — что-то вроде отстёгивающейся молнии. Алёна украдкой, искоса, бросила взгляд. Рядом сидел парень. Не из её группы, она бы запомнила. Высокий, даже сидя это было заметно, с небрежно зачёсанными тёмно-русыми волосами, падающими на лоб. Он смотрел не на лектора, а куда-то в пространство перед собой, и в его серых, очень спокойных глазах читалась лёгкая отстранённость. И в его руках был бутерброд. Не абы какой, а вполне себе основательный: ломоть тёмного, похоже, зернового хлеба, толстый слой масла, из-под которого выглядывала ветчина, лист салата и даже, кажется, ломтик помидора. Аккуратно завернутый в пергаментную бумагу.
Парень, не глядя на неё, не меняя выражения лица, просто протянул этот свёрток через подлокотник кресла. Его движение было настолько естественным и уверенным, будто он передавал ручку или ластик.
Алёна замерла, не понимая. Она посмотрела на бутерброд, потом на его лицо. Он наконец повернул к ней голову. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, но тёплой улыбке.
— Возьмите, — тихо сказал он. Голос у него был низкий, бархатистый, идеально вписывающийся в общую сонную атмосферу лекции. — А то ваш внутренний зверь совсем профессора заглушит. Или того хуже — от зависти у всех животы завоют.
Она, всё ещё красная как рак, машинально взяла свёрток. Бумага была тёплой, от хлеба и, возможно, от его руки. Она прошептала: «Спасибо… Я потом…»
— Ешьте сейчас, — мягко, но настойчиво произнёс он. — Звягин всё равно никого не видит дальше третьего ряда. А звук чавканья точно тише, чем эти урчащие сирены.
Он снова улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли насмешки, только понимающее, почти отеческое участие. И ещё что-то… восхищение? Нет, показалось.
Алёна, поборов последние приступы стыда, развернула бумагу. Аромат свежего хлеба, сливочного масла и копчёной ветчины ударил ей в нос, отчего желудок заурчал с новой, уже ликующей силой. Она откусила. Это был лучший бутерброд в её жизни. Всё было идеально: и хлеб с хрустящей корочкой, и сочный помидор, и именно та горчица, которую она любила.
Она ела, стараясь быть как можно тише, украдкой поглядывая на соседа. Он снова уставился в пространство, но теперь в его позе читалось удовлетворение. Когда она проглотила последний кусок и с облегчением вытерла пальцы салфеткой (которую он тоже молча протянул, словно читая её мысли), он наклонился к ней чуть ближе.
— Ну что, зверь усмирен? — спросил он шёпотом.
— На время, — также шёпотом ответила она, впервые за лекцию улыбнувшись по-настоящему.
— Жаль, — сказал он, и его глаза блеснули весёлыми искорками. — А то я подумал… Такую женщину можно кормить вечно. У неё, я смотрю, с аппетитом всё в полном порядке.
Он произнёс это абсолютно серьёзно, без тени подвоха. И от этих слов, от этой странной, почти рыцарской фразы, у Алёны внутри что-то ёкнуло, но уже не от голода. Это было что-то тёплое и пугающее.
Лекция подошла к концу. Студенты зашумели, стали собирать вещи.
— Спасибо вам ещё раз, — сказала Алёна, вставая. — Я… я вам как-нибудь отдам.
— Отдам что? — он поднял брови.
— Ну… бутерброд. Или деньги. Или… испеку вам пирог.
Он рассмеялся, и смех у него оказался тихим, но очень заразительным. — Пирог — это серьёзное предложение. Меня, кстати, зовут Виктор. Виктор Семёнов. Администрация, третий курс.
— Алёна Миронова, журфак, второй.
— Очень приятно, Алёна Миронова с отменным аппетитом, — он кивнул. — Насчёт пирога… я предпочту проверить ваши слова на практике. Сегодня, после шестой пары, в холле возле актового зала. Жду. А то вдруг вы снова проголодаетесь, а у меня с собой окажется только яблоко. Это будет уже не рыцарский жест, а издевательство.
И он, не дожидаясь ответа, ловко сунул блокнот в потертый рюкзак и растворился в толпе, уходящей к выходу. Алёна осталась стоять, сжимая в руках пустую пергаментную бумажку, которая пахла маслом и… его одеколоном, лёгким, с нотками дерева и мяты.
Так началось их странное, сладкое, построенное вокруг еды знакомство. Виктор действительно ждал её в холле. И у него в руках была не бумажная обёртка, а два аккуратных контейнера с ещё тёплой, домашней, как он сказал, лазаньей.
— Это ты сам приготовил? — изумилась Алёна.
— А кто же ещё? — ответил он просто. — Мама научила. Говорит, жене пригодится. Вот я и тренируюсь.
Они сидели на широком подоконнике, заваленном осенними листьями, занесёнными ветром, и ели эту невероятно вкусную лазанью, а Виктор рассказывал, что учится на управление в ресторанном бизнесе, но его настоящая страсть — это кухня. Он мечтал не о должности менеджера, а о своём маленьком, уютном заведении, где всё будет пропитано душой и вниманием к деталям.
Алёна слушала, заворожённая. Он был не похож на парней с её курса, вечно озабоченных тусовками, философией или карьерой. В нём была какая-то взрослая, земная основательность. И он смотрел на неё так, словно она была самым сложным и прекрасным десертом, который ему доводилось видеть.
С тех пор еда стала их языком. Виктор находил её между парами, после занятий, и каждый раз у него находилось что-то новое: то домашние чебуреки с сочной начинкой, то тарелка ароматного борща в термосе, то просто идеальные булочки с корицей, ещё пахнущие духовкой. Он наблюдал, с каким искренним, почти детским восторгом она поглощала всё это, и в его глазах светилось неподдельное удовольствие.
— Ты просто волшебник, — говорила она, облизывая ложку после порции нежнейшего тирамису. — Где ты только всё берёшь?
— Секрет, — улыбался он. — Главное, что тебе нравится.
Но иногда в его восхищении проскальзывала и тень какого-то недоумения. Однажды, когда она за один присест справилась с огромной порцией пасты карбонары и ещё попросила добавки хлеба, чтобы собрать соус, он покачал головой, усмехнувшись:
— Алёна, ты же такая… миниатюрная. Откуда в тебе столько места? Это же физически невозможно.
— У меня быстрый метаболизм, — отшучивалась она. — И я много двигаюсь. И просто очень люблю твою еду.
Он словно успокаивался, но взгляд его оставался задумчивым.
Их отношения развивались так же естественно и сытно, как его блюда. Через полгода он пригласил её домой, в свою однокомнатную квартиру-хрущёвку, которая больше напоминала лабораторию алхимика. Везде стояли банки со специями, пучки сушёных трав, на полках теснились кулинарные книги, а на крохотной кухне всегда царил творческий хаос. Он приготовил для неё ужин из трёх блюд, и Алёна съела всё, до последней крошки. После ужина, за чаем, он взял её за руку и сказал то, что, казалось, было очевидным с самой первой лекции:
— Алёна, я хочу кормить тебя всегда. Не только бутербродами и пастой. А завтраками, обедами, ужинами. В горе и в радости. В здравии и… ну, ты поняла. Выходи за меня.
Они поженились на последнем курсе. Свадебный торт Виктор испёк сам — трёхъярусное чудо из бисквита, заварного крема и свежих ягод. Алёна в своём скромном платье выглядела как фея, и когда они кормили друг друга первым кусочком, все гости умилялись. Никто, кроме них двоих, не знал, что это был далеко не первый и уж точно не последний кусочк в их совместной жизни.
Виктор, как и мечтал, открыл свой небольшой ресторанчик — «Семёновъ». Он быстро стал популярным, но для Алёны её муж всегда оставался тем самым парнем с бутербродом. Он готовил ей ужины после долгого дня, даже если сам провёл на кухне двенадцать часов. Он вставал раньше, чтобы сделать ей сложные завтраки. Он всегда знал, чего ей хочется, и всегда угадывал с порциями — они были щедрыми, рассчитанными на её вечный, неутолимый аппетит.
Но иногда, глядя, как она с лёгкостью съедает стейк с гарниром, салат и тарелку супа, а потом ещё идёт за добавкой десерта, он замирал с тарелкой в руках, и в его глазах появлялась та самая, знакомая ещё со студенческих времён, тень.
— Дорогая, — говорил он однажды, когда она, придя с пробежки, съела полкастрюли только что сваренного им томлёного рагу, — ты точно себя хорошо чувствуешь? Ты не устаёшь? Может, сходить к врачу?
— Вик, я прекрасно себя чувствую! — смеялась она. — Я же спортом занимаюсь, энергия расходуется. А твоя еда — она такая вкусная, что невозможно остановиться. Это твоя вина!
Он целовал её в макушку, обнимал, но беспокойство не уходило. Оно стало их тихой, неозвученной мелодией. Он покупал ей витамины, следил, чтобы в рационе было больше белка, меньше быстрых углеводов, но её аппетит оставался феноменальным. При этом она оставалась стройной, подвижной, полной сил. Это противоречие не укладывалось в его логичную, кулинарную картину мира.
Интрига достигла апогея, когда они стали задумываться о ребёнке. Виктор окружил её ещё большей заботой, рацион стал ещё тщательнее продуманным. И однажды вечером, после того как Алёна, вернувшись с УЗИ (где всё было прекрасно), умяла целую курицу-гриль с овощами и картофелем, он не выдержал.
Он сел напротив неё, его лицо было серьёзным, почти строгим.
— Алёна, мне нужно тебе кое-что сказать. И спросить.
Она перестала жевать, насторожившись. — Что такое, милый? Опять про мои порции?
— Да. Но не так, как ты думаешь. — Он глубоко вздохнул, теребя край скатерти. — Ты знаешь, я люблю тебя больше жизни. И я счастлив, что могу тебя кормить. Но… я всё время живу в каком-то недоумении. И в страхе.
— В страхе? — удивилась она.
— Я боюсь, что с тобой что-то не так. Так есть… нельзя. Физиология не позволяет. Ты ешь за двоих, даже когда не беременна. Ты не поправляешься. У тебя энергии — на десять человек. Я, как человек, связанный с едой, изучал это. Это… ненормально. Я всё это время думал, что у тебя какое-то заболевание. Гипертиреоз, глисты, чёрт знает что ещё. Я втайне от тебя консультировался с врачами, описывал твой рацион. Они разводили руками. Говорили, если анализы в норме и самочувствие отличное, то это просто уникальный метаболизм. Но я не верил. Я боялся, что однажды… однажды ты сломаешься. Как двигатель, который работает на запредельных оборотах.
Алёна слушала его, и её глаза стали влажными. Она положила вилку.
— И что же ты решил? — тихо спросила она.
— Я решил, что должен знать правду. Какую-нибудь. Даже самую страшную. Потому что я не могу больше жить с этой загадкой. Я должен понять, кого я кормлю. Мою ли здоровую, удивительную жену или… или кого-то, кто нуждается в помощи, о которой боится сказать.
В кухне повисла тишина. Алёна смотрела на его перепуганное, любящее лицо, на его руки — сильные, умелые руки, которые столько лет дарили ей вкус и заботу, и которые теперь дрожали от непрошеного страха. И она поняла, что время тайн прошло.
— Хорошо, — сказала она очень тихо. — Я покажу тебе правду. Но ты должен обещать, что не испугаешься. И что будешь любить меня так же.
— Я обещаю, — выдохнул он, и в его глазах читалась готовность принять всё что угодно.
Она встала из-за стола, взяла его за руку и повела не в спальню, не в гостиную, а в самую маленькую комнату в их новой, уже просторной квартире — в свой кабинет, где стоял её письменный стол, заваленный черновиками статей (она стала успешным кулинарным критиком, конечно). В углу комнаты, за шторой, стоял небольшой холодильник, совсем крошечный, мини-бар. Она никогда не говорила, зачем он ей.
Алёна открыла его. Холодильник был пуст. Совершенно пуст. И выключен.
Виктор смотрел, не понимая.
— Я не ем твою еду, Виктор, — сказала Алёна, и её голос звучал иначе — чисто, звонко, почти неземно. — Вернее, ем. Но не так, как ты думаешь.
Она подошла к нему, взяла его ладони и приложила к своему животу. Он был плоским, как и всегда.
— Когда ты дал мне тот первый бутерброд, ты спас меня. Но не от голода. Ты спас меня от одиночества. Я… я не совсем такая, как все. Моё тело… оно не нуждается в пище в привычном понимании. Оно питается… эмоциями. Вниманием. Любовью. Конкретнее — энергией заботы, которую вкладывают в еду. А особенно — в еду, приготовленную с любовью специально для меня. Чем больше любви, тем больше энергии. Ты, сам того не зная, с первой же своей булочкой накормил меня так, как меня не кормили годами. Моя… особенность… в том, что я физически не могу есть обычную еду, купленную в магазине или приготовленную без души. Она для меня как бумага. А твоя еда… — её глаза сияли. — Твоя еда — это чистейшая энергия. Я съедаю её, и она растворяется во мне, давая силы, здоровье, радость. А то, что ты видишь на тарелке… для тебя оно исчезает, потому что ты веришь, что я это съела. А для постороннего взгляда — да, я съедаю невероятные порции. Это часть… магии, если хочешь. Или частицы. Я не знаю, как это объяснить.
Виктор стоял, не двигаясь. Его мозг отказывался воспринимать услышанное.
— Почему… почему ты не сказала раньше?
— Потому что я боялась. Боялась, что ты счедёшь меня чудовищем. Фантастикой. Сумасшедшей. А потом… потом я просто привыкла быть той, для кого ты готовишь. Твоей вечно голодной, благодарной женой. Это было так прекрасно, что я не хотела это разрушать. А твоё беспокойство… оно разрывало мне сердце. Но я не могла признаться. До сегодняшнего дня.
Он молчал, глядя то на пустой холодильник, то на её лицо — такое знакомое, такое любимое, и вдруг ставшее загадочным и новым. Потом он медленно, очень медленно, кивнул.
— Значит… все эти годы… ты ела не еду. Ты ела… мою любовь.
— Да, — прошептала она. — И это была самая вкусная еда на свете. Потому что она была приготовлена тобой.
И тогда Виктор засмеялся. Сначала тихо, потом всё громче, сбрасывая с себя груз лет страхов и непонимания. Он обнял её, прижал к себе так крепко, как только мог.
— Значит, я всё делал правильно! — воскликнул он. — Я кормил тебя любовью! Я же говорил, что такую женщину можно кормить вечно! Я, выходит, интуитивно попал в точку!
Он отстранился, держа её за плечи, и в его глазах сияло облегчение и новая, безграничная нежность.
— И теперь, — сказал он, — когда я всё знаю, я буду готовить для тебя с ещё большей любовью. С тройной, с удесятерённой! Чтобы ты была самой сильной, самой здоровой, самой счастливой женщиной на свете! Мой вечный, прекрасный аппетит.
С тех пор их жизнь изменилась, но лишь в одном — исчезла тень. Виктор готовил с ещё большим вдохновением, зная, что каждое его блюдо — не просто пища, а прямое выражение его чувств, буквально дающее силы его жене. А Алёна больше не пряталась. Она могла теперь, сидя с ним в его же ресторане, лишь прикасаться к еде, делая вид, что ест, а он, подмигивая, знал, что в этот момент она насыщается восхищением гостей, атмосферой и его гордостью.
И когда через год на свет появилась их дочь, маленькая Машенька, врачи удивлялись невероятному здоровью и силе Алёны во время беременности и после. Виктор же только улыбался. Он знал секрет. Его жена питалась любовью. А её у них был неиссякаемый запас. Он по-прежнему не мог привыкнуть к тому, «сколько она ест». Но теперь он понимал — он кормит не тело, а душу. И это было самой большой кулинарной победой в его жизни. Он и правда кормил её вечно. И это «вечно» было наполнено не котлетами и супами, а тем, из чего, как он теперь знал, и состоит настоящая жизнь — безграничной, вкусной, питающей любовью.
