Ольга Михайловна никогда не думала, что слово "бабушка" может звучать как проклятие.
Особенно когда его произносит её невестка Алиса, стоя на пороге с глазами, полными холодной ярости.
— Забирайте свою мать! — шипела невестка, не пропуская свекровь дальше прихожей. — Я больше не могу! Это же не человек, а вечная обуза!
Ольга попыталась заглянуть за её плечо, вглубь квартиры, где уже полгода жила её мать, Анна Семёновна. Пахло лекарствами, дезинфекцией и чем-то кислым, приторным.
— А где... — начала Ольга Михайловна, но Алиса ее перебила.
— В своей комнате лежит, как всегда. Только теперь ещё и не ест, назло всем. Забирайте, иначе вызову "Скорую помощь" и сдам её в дом престарелых. У нас договорённость была, но она свою часть не выполняет!
— Вот именно, что договорённость, — усмехнувшись, напомнила невестке свекровь.
*****
Тогда, в марте, всё выглядело иначе. Сын Денис, его жена Алиса и их десятилетняя дочь Катя жили в трёхкомнатной хрущёвке.
Анна Семёновна, восьмидесяти трёх лет, одна доживала свой век в уютной однушке в старом, но престижном доме в центре, пока не случился инсульт, перевернувший всё с ног на голову.
Именно тогда Денис с Алисой пришли к Ольге Михайловне и Владимиру Сергеевичу.
— Мы хотим забрать бабушку к себе, — заявил Денис, избегая взгляда отца. — Вы оба работаете, у вас нет времени за ней ухаживать... А у Алисы свободный график, она сможет.
Ольга Михайловна почувствовала подвох. Отношения с невесткой всегда были прохладными, холодно-вежливыми.
— А квартира? — спросил Владимир Сергеевич, всегда прямой.
Алиса улыбнулась сладкой, липкой улыбкой, которая заставляла Ольгу Михайловну внутренне содрогнуться.
— Ну, бабушка будет жить с нами, мы за ней будем ухаживать. Естественно, пенсия будет идти на ее содержание, лекарства. А когда... ну, когда Бог ее призовёт, — она сделала паузу, — мы, как близкие родственники, ухаживавшие за ней, сможем оформить квартиру на себя. Это же логично. Вы же не хотите, чтобы ваш мама попала в дом престарелых?
Ольга Михайловна хотела возмутиться, но слова застряли в горле. Она видела рыночную стоимость квартиры своей матери, видела и жадный блеск в глазах сына и его жены.
Но больше всего она видела свою мать, беспомощную, напуганную, и понимала: они с Владимиром, действительно, не потянут круглосуточный уход. Работа, ипотека, своя жизнь...
Сделку оформили устно. Анну Семёновну перевезли в тот же день. Первый месяц всё было относительно спокойно. Алиса выкладывала в семейный чат фото: "Бабуля кушает супчик!", "Сделали с Катюшей бабушке маникюр!"
Ольга Михайловна с Владимиром привозили деньги, продукты, лекарства, которые якобы не покрывала пенсия.
А потом сообщения в чате стали редкими. На звонки Ольги Михайловны Алиса отвечала односложно: "Всё нормально", "Отдыхает", "Не беспокойтесь".
Приехать в гости без предупреждения становилось всё сложнее — то ремонт, то у Кати занятия, то они всем составом в торговый центр.
*****
— Денис дома? — спросила теперь Ольга Михайловна, пытаясь пройти мимо Алисы.
— На работе. И не зовите его, он на моей стороне. Он всё видит, — Алиса отступила на шаг, пропуская свекровь внутрь. — Идите, посмотрите, что вы нам подсунули.
Комната, когда-то бывшая гостевой, теперь походила на больничную палату. Воздух был густой от лекарств.
На кровати, подставленной к стене, лежала Анна Семёновна. Она смотрела в потолок, и только быстрое движение зрачков в сторону вошедших выдавало, что она их осознаёт.
Женщина сильно похудела, кожа на руках висела тонкими прозрачными складками.
— Мама, — тихо сказала Ольга Михайловна, садясь на краешек кровати и беря её холодную руку.
— Не ест, — заявила Алиса с порога. — Третий день. Говорит, что травим её. Таблетки выплёвывает. По ночам стонет, Катя просыпается и плачет. Вчера упала с кровати, когда я на пять минут вышла, еле подняла. У меня спина теперь болит. Я так больше не могу.
— Почему не позвонили нам? Почему не вызвали врача?
— А что врач скажет? Старая, больная умирает? Это естественный процесс. Но умирать-то она собирается не быстро! — в голосе Алисы прорвалась настоящая, злоба. — Мы думали, ну, полгода-год протянет... А она... И пенсия у неё смешная, на лекарства не хватает. А квартиру мы получим только когда она умрёт, и мы вступим в наследство! На это же могут уйти годы! Мы не подписывались на годы каторги!
Ольга Михайловна почувствовала, как мир сузился до точки перед глазами. Она обернулась и посмотрела на невестку — красивую, ухоженную тридцатипятилетнюю женщину в дорогом домашнем костюме.
— Вы... вы просто ждали её смерти? — прошептала свекровь.
— Не делайте из меня монстра! — вспылила Алиса. — Мы ухаживали! Мы выполняли свою часть! Но она должна понимать, что обуза! Должна быть благодарна! А она... она смотрит на меня этими глазами, как будто я её в тюрьму посадила, и молчит. Вечно молчит или бормочет что-то под нос.
Ольга Михайловна наклонилась к матери.
— Мама, что случилось?
Анна Семёновна медленно перевела на неё взгляд. В её мутных глазах появилась искра сознания, боли и бесконечной усталости.
— Оленька... — прошептала она едва слышно. — Забери меня... отсюда... Они... ждут... когда я... — женщина не договорила и закрыла глаза. По щеке скатилась слеза.
— Всё, хватит спектаклей! — рявкнула Алиса. — Забирайте её сегодня, или я завтра я звоню в опеку и скажу, что вы от неё отказались, а мы не справляемся. Пусть забирает государство. А квартиру... мы всё равно через суд попробуем оспорить, как лица, осуществлявшие уход.
Ольга Михайловна встала. Страх, чувство вины и растерянность, которые владели ею полгода, испарились. Осталась только ледяная решимость.
— Хорошо, — тихо сказала свекровь. — Мы заберём маму. Сегодня же. Владимир приедет на машине. Собирайте её вещи.
— Наконец-то! — лицо Алисы просветлело, злоба сменилась облегчением. — Я сейчас сложу её лекарства...
— Ты ничего не будешь складывать, — перебила её Ольга Михайловна. — Ты будешь молчать и слушать. Вы приняли мою маму к себе не из милосердия, а как вещь, как инвестицию, в расчёте на доход. Но вещь оказалась неудобной, а инвестиция — слишком долгосрочной. И теперь вы хотите избавиться от брака, не потеряв приданого?
— Это не так! — попыталась возмутиться Алиса, но женщина её уже не слушала.
— Молчи! Мы заберём маму, но знайте: Денис мне больше не сын, а ты — не невестка. Вы для меня — чужие, алчные люди, которые мучили мою мать. Я сделаю всё, чтобы ваша гнусная афера с квартирой стала известна всем: вашим друзьям, вашим работодателям, вашим соседям. Я подам в суд, чтобы признать вас недостойными наследниками.
— Вы... вы не сможете... — лицо Алисы побелело.
— Смогу, — отрезала Ольга Михайловна. — А теперь выйди. Я хочу побыть с мамой наедине.
Алиса, потеряв всю свою напускную уверенность, поспешно выскользнула из комнаты. Ольга Михайловна снова присела и обняла хрупкие плечи матери.
— Прости меня, мама... Я была слепа и труслива.
Анна Семёновна открыла глаза. В них уже не было прежнего страха, только — понимание.
— Ничего... Дочка... Всё хорошо... Мы поедем... домой?
— Да, мама. Домой...
Вечером, когда Владимир Сергеевич и Ольга Михайловна, укутав Анну Семёновну в плед, выносили её из квартиры, на пороге стоял Денис.
Он только что вернулся и, судя по всему, уже всё выслушал от жены. Мужчина выглядел разбитым и усталым.
— Мам... — начал Денис.
Ольга Михайловна посмотрела на сына и не увидела в его глазах раскаяния. Только страх — страх потерять лицо, потерять квартиру и попасть в скандал.
— Денис, — сказала она устало. — Ты сделал свой выбор. Живи с ним.
Супруги уехали. В машине Анна Семёновна дремала, прижавшись к плечу дочери.
Ольга Михайловна смотрела в темнеющее окно. Она знала, что впереди — бессонные ночи, каторга ухода, которую так боялась Алиса.
Будет тяжело, страшно, безумно сложно физически и морально, но это будет честно, по-человечески.