#Воскресныечтения
Владимир Костин
НЕЗАБЫВАЕМЫЙ ГОД
Часть первая
Под низким небом
Быть медиком – врачом или хотя бы фельдшером, что в лагере, что в ссылке спасительно. Когда ИХ, несколько сотен человек всех возрастов, от девяностолетнего старика до новорождённой девочки, везли, не давая даже подышать вольным осенним воздухом, в закупоренном, смрадном, ледяном трюме, через Иртыш на Обь и там высаживали – 50 семей, 100 семей – на сырых, жидких берегах, люди, в отсутствие лопат, топоров и тёплой одежды, утром не ведая, что их ждёт в обед, рыли землянки и собирали мокрые палые древеса на голодное брюхо, а потом обовшивевшие, «заразные» умирали, и стар и млад, встречая лютые морозы, ударившие уже в конце октября.
И умерла из них к весне половина, и хоронили их в ямах. А пока эти ямы невдруг выкапывались, трупы лежали поленницами, засыпанные снегом и прикрытые лапником.
И гавкал на лишенцев сытый зверь в волчьей шубе и свинцовых валенках, в которые были заправлены шерстяные галифе с кальсонами. Разговаривали шёпотом – иной уполномоченный из новичков на каждый человечий звук, подхваченный жадным эхом, нервничал и отзывался стрельбой из нагана в студёное низкое небо.
Но отец был врач, первоклассный терапевт, а мама была фельдшером, и имелся у них спасительный припас нехитрых медикаментов, хранимых на теле. При встрече с Обью, когда северный ветер слышно задул в корму баржи и заскрипели на встречном течении древние, как дедушка Ленин, плицы буксира, открылся люк, и в него проорали:
– Врач есть?!
Трюм отозвался не сразу. Челюсти свело от холода, а в ушах шумело, будто к ним поднесли морские ракушки.
– Врач есть, вашу матерь-то? Врач?!
– Есть, – откликнулся отец, осознав и предчувствуя.
– На выход!
Спустили лесенку, даже подали руку. Над рекой падал первый мохнатый снег.
Оказалось, заболел конвойный, молодой да ранний: ангина. Отец выходил его за три дня. Гланды улетели в Обь. На счастье, этот деревенский парень отличался необыкновенным здоровьем, как и положено потомственному рыбаку с Губы. Отцу дали тяпнуть спирту, вручили буханку хлеба и шматочек сала.
Это был ещё маленький фарт. Буксир, изнемогая, потянул баржу на юг, и она начала освобождаться от окончательно превращающихся в «спецов» людей, словно метала икру. Когда добрались до какого-то райцентра, второго или третьего по счёту (они поселенцев не принимали), баржа была пуста, или полна, разве что наполовину. Предстояло терпеть и терпеть: в какие-то дебри занесёт, где кости сложишь?
На пристани обнаружился одинокий встречающий, мордастый и подвыпивший, в шинели с признаками НКВД-МГБ, в лейтенантских погонах. После выяснилось, что им являлся всем известный в Нарымских просторах Понюшенко Устин Тарасович, главная, официальная скотина осетринно-медвежьего края. Он и остановил баржу.
– Врач есть? – возопил он.
Его собеседником наудачу случилось быть излеченному конвойному.
– Тюю? Ну наконец-то! Третьи сутки реку сторожу, – выдохнул Понюшенко, – давай его сюда! Немедля! Документы, ясное дело. Начальничка твоего – ко мне!
– А что он с семьей?
– С семьей? Сюда с семьей! На выписку!
Так привалил, упал звездой с небес, пролился лучом света в тёмном царстве Большой фарт. Заболел сам первый секретарь местного райкома тов. Онеженцев – заболел усиленно и непонятно, тогда как районный главврач, мастер своего дела, бывший профессор из Москвы гр. Шульман отдал Богу душу от печного угара неделю назад. Управляться с печью интеллигент не научился. Лечить тов. Онеженцева пришлось долго, болезнь запустилась до отчаяния, а необходимые снадобья прибыли по запросу разобравшегося отца только через пять дней.
