Я всегда любила Петербург, даже до того, как впервые ступила на его мостовые. Северная Венеция, город рек и каналов, гранитных набережных и бесконечной воды — что может быть лучше для той, кто с детства чувствует себя частью этой стихии? Я могла часами бродить вдоль Невы или Финского залива, вглядываясь в темные волны, слушая их тихий шепот. Вода успокаивала, манила, казалась родной.
Но когда я, будучи студенткой, переехала с любимого Васильевского острова в Московский район, все изменилось. За окном больше не было вида на залив и Новосмоленскую набережную, где мы с друзьями гуляли почти каждый вечер. Мне не хватало той свободы, той близости к большой воде. Альтернативой стал Обводный канал — самый длинный искусственный водоем города, когда-то задуманный как судоходный путь, а теперь тихий и забытый, с серыми волнами и промышленными силуэтами на горизонте.
Однажды вечером, после удачного дня в институте, я решила прогуляться вдоль его набережной. Настроение было прекрасным: солнце уже садилось, окрашивая небо в мягкие тона, в наушниках играла любимая музыка, а ветер с воды приятно холодил лицо. Я шла медленно, опираясь на перила, глядя на мутные волны внизу. И вдруг — без всякой причины — на меня навалилась тяжелая, необъяснимая тоска. Мысли полезли в голову одна мрачнее другой: о бессмысленности жизни, о одиночестве, о том, как легко все закончить одним шагом. Я не понимала, что происходит. Радость дня испарилась, словно ее и не было.
Очнулась я только тогда, когда почувствовала, как сильно перевесилась через ограждение. Еще чуть-чуть — и я бы полетела вниз, в эту холодную, вязкую воду. Сердце колотилось как сумасшедшее. Я отшатнулась, стряхнула оцепенение и быстро пошла домой, в шоке от себя самой. Чем дальше я удалялась от канала, тем легче становилось на душе, будто тяжелый груз спадал с плеч.
Дома я сразу рассказала все подруге. Она выслушала молча, а потом, помедлив, сказала: "Знаешь, это не просто так. Обводный канал... он давно славится такими вещами".
И она поведала мне историю, от которой по спине пробежал холод.
Обводный канал издавна считается местом, притягивающим самоубийц. Особенно зловещий участок — от Борового моста до устья реки Волковки и железнодорожного виадука. Пик пришелся на 1923 год: несмотря на круглосуточные милицейские посты, в воды канала бросились 89 человек. Волна суицидов началась внезапно и так же резко закончилась в 1924-м.
Через десять лет, в 1933-м, все повторилось: 107 жертв, снова посты, снова бессилие властей. А в 1934-м — тишина.
С тех пор цикл повторяется каждые десять лет, в годы, заканчивающиеся на "3": 1943-й (во время блокады учет не велся, но случаи были), 1953-й, и так далее. В 1993-м зафиксировали рекорд — 303 самоубийства. А данные за 2003-й и позже... засекречены. Выжившие — редкие счастливчики — рассказывали одно и то же: из воды их звал голос, манил, обещал покой. Или невидимая сила просто толкала через перила.
У меня сразу возникли вопросы: почему все началось именно в 1923-м, когда каналу было уже под двести лет? И почему именно каждые десять лет?
Ответ кроется в зиме 1923 года. При прокладке теплотрассы рабочие наткнулись на древнее сооружение — круг из гранитных плит с руническими знаками, вероятно, скандинавское капище XI–XII веков. Останки и плиты не стали изучать: гранит распилили на бордюры для Лиговского проспекта, кости свалили в мешки и увезли на свалку. Многие считают, что это оскорбление мертвых разбудило проклятие.
Но есть версия поинтереснее, уходящая корнями в средневековье.
В начале XIV века (по некоторым хроникам — около 1300 года) шведский отряд под командованием ярого христианина, маршала Торгильса Кнутссона (или герцога Эрика, как в других вариантах), наткнулся на языческое капище у реки Сутиллы — той самой Волковки. Там идолопоклонники — возможно, карелы или финно-угры — проводили кровавые ритуалы, принося в жертву животных и даже младенцев своим богам.
Гнев христиан был страшен: они разрубили жреца — древнего старика-колдуна, который в ярости проклял захватчиков и всю их землю силами Тьмы. Затем разгромили идолов и плиты с рунами.
Но страх перед проклятием не давал покоя. Нашелся сведущий в черной магии советник, предложивший "выбить клин клином": провести контр-ритуал. В полнолуние на месте капища принесли в жертву пять молодых девушек (по легенде — карелок или пленниц). Их кровью окропили те самые гранитные плиты, тела бросили в яму вместе с трупом колдуна, и закляли его дух навечно.
Место стало проклятым. В петровские времена и позже здесь происходили странные исчезновения, видения, несчастные случаи — люди обходили леса стороной.
А в 1923-м, когда плиты разрушили, печать сломалась. Дух колдуна освободился — и начал мстить, требуя жертв каждые десять лет.
Число "3" в годах — загадка. Может, связано с тремя мирами в скандинавской мифологии? Или с тройственной природой проклятия? Никто не знает наверняка.
С тех пор у меня много друзей в Петербурге, но ни один не любит гулять вдоль Обводного. Даже те, кто не слышал легенды, чувствуют: там тяжело дышать, накатывает беспричинная грусть, хочется уйти. Подсознание помнит.
А теперь, в 2025-м — год не на "3", слава богу, — я все равно избегаю той набережной. Вода манит, но теперь я знаю: иногда она зовет не к покою, а в бездну. И лучше не отвечать.