Декабрь укорачивает день, подрезая его по краям, как жалкий купон. Время, это прогорклое масло, густеет на морозе, требуя расточительного жеста. Таким жестом полагается дерево. Его приносят в дом, как трофей, как пленного из царства хвойных, и устанавливают в углу, где оно оттаивает, осыпая иголками пол — мелкой монетой чужого лета.
Распаковка коробки — эксгумация. Каждый шар, каждая нить дождя — это тлен, облачённый в блеск. Стекло холоднее льда и тяжелее воспоминания, которое оно должно хранить. Вешаешь их на ветви — одно за другим, будто расставляешь знаки препинания в бессвязном монологе уходящего года. Запятая, точка, многоточие. Всё без глагола. Всё — лишь придаточные предложения к несуществующей главной мысли.
И является она. Кошка. Не спутница, а резидент пространства, его пушистый и безмолвный уполномоченный. В её зрачках, сузившихся от света, комната перевёрнута и лишена смысла. Она подходит к дереву, как к географическому открытию. Обнюхивает опору — сосновый ствол, пахнущий не домом, а лесом, расстоянием. Её усы, эти сейсмические датчики реальности, касаются низкой ветви. Затем взгляд падает на шар. На собственное отражение, сдавленное, выпуклое, плывущее в стеклянной сфере. Мгновение чистого, нечеловеческого когнитивного диссонанса. Лапа, вооружённая втяжными кинжалами, вздымается — и толчок. Удар не по врагу, а по самой идее порядка. Шар качается, описывая эллипс, увлекая за собой сгустки отражённого света. Она запустила маятник в маленькой, законсервированной вселенной. Вот он — диалог: с одной стороны вечность (хрупкая, ненастоящая), с другой — мгновение (острое, живое, разрушительное).
Потом — кофе. Джезва, смолотая география Эфиопии или Колумбии, шипение на конфорке. Это не питьё, а алхимия ожидания. Переход вещества из одного состояния в другое, с присвоением ему температуры твоих ладоней. Пьешь — и горечь становится точкой сборки. Мир, растекавшийся по углам, как лужа, собирается обратно, вокруг этого тёплого центра тяжести. Кошка, насытившись созерцанием, прыгает на стол, устраиваясь в пределах досягаемости тепла. Она — индикатор покоя, его мерило. Если она спит — значит, катастрофа отложена. Значит, можно зажигать свечи.
Свечи — это отречение от электрического, навязанного века. Каждая спичка — маленький Большой взрыв, рождение локального солнца. Пламя не светит — оно дышит. Оно трепещет, и от этого трепета оживают тени. Стены перестают быть границей, они становятся экраном для показа немого кино из уродливых и величественных силуэтов. Запах горящего воска — это запах времени, принесённого в жертву. Времени, которое теперь принадлежит не часам, а тебе. Оно сгорает, и ты наблюдаешь.
И вот, на этом подготовленном плацдарме, является он. Лист. Абсолютная белизна, территория, где тишина должна обрести черты. Поле битвы, на котором терпишь поражение ещё до первого выстрела, но сражаться — обязанность. Рука, обжигаемая кружкой, берёт перо. Оно тяжелее, чем кажется. Тяжелее ответственности.
Пишешь не о ёлке, не о кошке, не о пламени. Пишешь против шума, который они вместе составляют. Против праздника, который наступает как неизбежность. Пишешь, чтобы отгородиться строкой — тонкой, как лезвие бритвы, — от того, что грядёт. Предновогоднее — это состояние подвешенности между «уже нет» и «ещё нет». Единственное честное время года. Всё, что после полуночи, — будет ложью, обещанием, которое Вселенная не обязана выполнять.
А на ёлке, в глубине ветвей, тот самый шар, тронутый кошачьей лапой, ещё качается. Его едва заметное движение — единственный честный маятник в этой комнате. Он отмеряет не секунды, а ту самую зыбкую грань, на которой сейчас балансирует всё: и я, и спящий зверь, и пламя свечи, готовое вот-вот дрогнуть от сквозняка, которого никто не почувствует.