— Или я, или эта нищенка! — поставила ультиматум мать, встав в дверях ЗАГСа. Сын посмотрел на невесту,потом на мать, развернулся и сделал..

Воздух перед входом в ЗАГС был густым и сладким от запаха июньских лип и духов сбежавшихся на праздник родственников. Всё смешалось в один пестрый, громкий ком: шелест платьев, хрустальный смех подруг, советы дядьки насчет того, как правильно держать букет. Алексей стоял, застегнутый наглухо в новом, чересчур тесном пиджаке, и чувствовал, как капля пота медленно скатывается по позвоночнику. Его рука сжимала ладонь Кати. Её пальцы были холодными, тонкими, почти невесомыми.

Он посмотрел на неё. Она улыбалась, глядя куда-то в толпу, но уголки её губ чуть подрагивали. Этот едва уловимый признак волнения знал только он. Он хотел шепнуть что-нибудь, что-нибудь глупое и успокаивающее, как вдруг общий гул начал стихать, расслаиваясь, словно кто-то выключил звук. Головы повернулись в одну точку – к широкой дубовой двери здания.

В проеме, залитая солнцем, стояла его мать. Лидия Петровна. Не в нарядном костюме, который они выбирали вместе неделю назад, а в строгом темно-синем платье, будто собралась не на свадьбу, а на траурное собрание. Лицо её было бледным маской, губы сжаты в одну белую, тонкую нить. В её позе, в её взгляде, медленно скользящем по толпе, было что-то леденящее и окончательное.

Шёпот прошел по гостям волной. Алла, сестра Алексея, сделала шаг вперед, лицо её расплылось в неестественной, испуганной улыбке.

– Мам, ты что? Мы тебя заждались уже! Иди к нам, чего стоишь?

Лидия Петровна проигнорировала дочь. Её взгляд, как прицел, нашел Алексея, затем медленно, с уничтожающим презрением, переместился на Катю, замер рядом с ней и снова вернулся к сыну. Она сделала шаг вперед. Шуршание её платья было единственным звуком в наступившей тишине.

– Леша, – голос её был ровным, тихим, но каждое слово падало, как гвоздь в крышку гроба. – Сделай правильный выбор. Сейчас. Пока не поздно.

Алексей почувствовал, как рука Кати резко сжалась. Он онемел. Мозг отказался складывать слова в смыслы.

– Мама… Что ты? – выдавил он наконец. – О каком выборе? Мы всё уже…

– Всё? – она перебила его, и в её голосе впервые дрогнула нота, но не волнения, а холодной, неконтролируемой ярости. – Ничего не началось. Последний раз спрашиваю. Или я…

Она сделала паузу, дав каждому впитать нарастающее напряжение, и выдохнула, указав пальцем на Катю:

– Или эта нищенка.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и гадкое. Кто-то из гостей ахнул. Катя дернулась, будто её ударили по лицу. Вся кровь отхлынула от её кожи, оставив мертвенную бледность. Её огромные глаза, полные сначала недоумения, а потом стремительно нарастающего ужаса, уставились на Алексея. В них читался один-единственный вопрос.

Мир для Алексея сузился до туннеля. Края поплыли, краски слились. Он видел только два лица. Справа – лицо матери. Знакомое каждую морщинку, каждую складку. Лицо, которое кормило, учило, ругало. Лицо, в котором сейчас он увидел не любовь, не боль, а чистейшую, беспримесную власть. Желание сломать. Признать своё право вершить его судьбу.

Слева – лицо Кати. Искаженное страданием, с дрожащими губами, по которым уже катились беззвучные слезы. Лицо девушки, которая никогда ни о чем не просила. Которая принесла в его жизнь тихий свет. Которая сейчас смотрела на него с последней, отчаянной надеждой.

В груди у него всё оборвалось. Мысли остановились. Остался только животный, первобытный инстинкт – бежать. Бежать от этого цирка, от этого публичного расчленения его жизни, от ледяного взгляда матери и беззащитных глаз Кати.

Он посмотрел на мать. Потом на невесту. В глазах Лидии Петровны вспыхнула на мгновение уверенность – она прочла в его замешательстве капитуляцию.

Алексей развернулся.

Он сделал не шаг к матери. Он резко, почти грубо, рванул за собой Катю, прижал её к себе, обхватив плечи, и, не глядя больше ни на кого, пошел прочь. Не к лимузину, украшенному лентами, а просто в сторону, мимо ошеломленных гостей, мимо растерянного фотографа, мимо своей прошлой жизни, которая только что треснула со звонким звуком прямо у него на глазах.

– Алексей! – крикнула сзади Лидия Петровна. В её голосе впервые прозвучала не уверенность, а шокированная ярость. – Алексей, ты сейчас же вернись! Ты понимаешь, что ты делаешь?!

Он не обернулся. Он шёл, почти бежал, таща за собой Катю, которая спотыкалась на каблуках, всхлипывая и ничего не понимая. Они свернули за угол, где шум смятения стал тише. Он поймал первую же свободную машину, втолкнул Катю на заднее сиденье и, тяжело дыша, бросил водителю первые пришедшие на ум слова:

– Просто прямо. Поезжайте прямо.

Машина тронулась, увозя их от ЗАГСа, от гостей, от матери, стоящей в дверях. Алексей смотрел в зеркало заднего вида, на удаляющееся здание из желтого кирпича. Катя, сгорбившись, молча плакала, уткнувшись лицом в ладони. Он не знал, куда они едут. Он не знал, что будет завтра. Он знал только одно: та черта, что только что была перейдена, обратного хода не имеет.

Номер был дешевым и безликим. Пахло хлоркой, старым ковром и чужими жизнями. Алексей, скинув тесный пиджак, молча сидел на краю просевшей кровати, уставившись в узор на застиранном покрывале. Он все еще физически чувствовал тот рывок, которым вырвал Катю из застывшей толпы, и ледяной укол материного взгляда в спину.

Катя вышла из ванной комнаты. Она смыла тушь, и теперь ее лицо казалось удивительно юным и хрупким. Глаза были красными, но слез больше не было. Она села напротив, на жесткий стул у письменного стола, и обняла себя за плечи, будто замерзла.

– Что теперь? – ее голос был тихим, осипшим от рыданий.

–Не знаю, – честно сказал Алексей. – Давай просто… передохнем.

–Передохнем, – она повторила, и в ее тоне прозвучала горькая ирония. – Отлично устроились. Вместо свадебного ужина – номер на сутки.

Он взглянул на нее, и сердце сжалось от вины и беспомощности. Всё рухнуло. И рухнуло именно так, как она, кажется, всегда подсознательно боялась.

Тишина в номере была густой, звенящей. И в этой тишине ожили воспоминания. Они накатывали не хронологически, а обрывками, самыми яркими и самыми болезненными сценами, которые привели их к сегодняшнему дню.

Помнился их третий вечер вместе. Они сидели в уютном кафе, и Алексей, окрыленный, рассказывал о своей работе, о планах. Катя слушала, улыбаясь, а потом, словно делая самое обычное признание, сказала:

–Я сирота. Родителей не помню. Выросла в детском доме в Липецке.

Он замолчал,пораженный не фактом, а той простотой, с которой она это сказала. Без жалости к себе, без ожидания сочувствия. Просто как данность.

–Извини, я, наверное, слишком рано… – забеспокоилась она, увидев его реакцию.

–Нет, что ты, – перебил он ее, беря за руку. – Просто… я тебя за это ещё больше уважаю.

Он рассказал об этом матери через месяц, когда понял, что это серьёзно. Лидия Петровна тогда замерла на кухне с чашкой в руке.

–Сирота? – переспросила она, медленно вытирая руки о полотенце. – Из детдома? Леша, милый, ты подумал головой?

–Я думал и сердцем, мам. Она замечательная.

–Все они замечательные, пока не покажут коготки, – фыркнула мать. – У нее же ничего за душой нет. Ни семьи, ни положения. Она на тебе жениться хочет, потому что у нее другой возможности устроить жизнь просто не существует. Ты для нее – социальный лифт.

Алексей тогда спорил, злился, доказывал. Но семя сомнения, упавшее в благодатную почву материнской «заботы», дало первый росток.

Помнился и первый визит Кати в их квартиру. Вернее, в его квартиру. Двушка в панельной девятиэтажке, которую они с матерью покупали пять лет назад, вложив все сбережения. Материнские – на первый взнос, его – на ежемесячные платежи. Но оформлено было только на него. «Чтобы у тебя своё было, сынок», – говорила тогда Лидия Петровна.

Катя пришла с пирогом, который пекла всю ночь. Лидия Петровна встретила ее с ледяной, вежливой улыбкой. Осмотр начался сразу.

–Катя, а ты где работаешь? Ах, медсестрой… Тяжело, наверное, зарплаты маленькие. А где живешь-то? Снимаешь комнату? Ох, какие же сейчас цены на аренду, кошмар.

Катя отвечала тихо,но прямо, не опуская глаз. Алексей пытался шутить, разрядить обстановку. После ужина, когда Катя пошла мыть посуду, мать вызвала его на балкон.

–Ну что, – без предисловий начала Лидия Петровна, закуривая. – Принесла пирог. Как символ того, что готовит хорошо? Это трюк старый как мир. Смотрела я на неё. Глаза бегающие. Чувствует себя не в своей тарелке.

–Мама, она просто волнуется! Она в новой обстановке.

–В чужой обстановке, – поправила мать. – Запомни, сынок, это не её среда. И никогда не будет. Она будет вечно чувствовать себя здесь гостьей. И заставлять тебя чувствовать себя виноватым за это.

Тогда он снова отмахнулся. Но фраза «чужая среда» засела где-то глубоко.

А потом был ремонт. Алексей решил обновить квартиру к их совместной жизни. Катя, сияя, принесла журналы с идеями, показывала картинки в интернете. Они вместе выбрали обои для будущей спальни – нежные, салатового цвета.

Лидия Петровна, узнав о ремонте, объявила, что временно переезжает к сыну. «Чтобы присмотреть за рабочими, а то обворуют. Да и тебе горячее приготовить».

Она въехала со своими тапками, халатом и набором кастрюль, словно оккупируя территорию. Катя старалась приходить реже, чтобы не мешать. Но однажды, заскочив за забытой книгой, она стала свидетельницей сцены. Лидия Петровна стояла посреди комнаты с рулоном тех самых салатовых обоев и говорила прорабу:

–Эти безвкусицу возвращайте. Мы тут с сыном ещё не определились. Я вам принесу образцы нормальных, классических обоев. Под дуб.

Катя, бледная, вышла в подъезд. Алексей нашёл её там, на лестничной клетке.

–Она просто… у неё свой вкус, – неуверенно пробормотал он, чувствуя всю глупость оправданий.

–Алексей, это же наша с тобой квартира. Наша будущая спальня, – голос Кати дрожал. – Когда она планирует её освободить?

–Как только ремонт закончится, конечно.

–А если ремонт будет идти год? Два? – Катя посмотрела на него, и в её глазах он впервые увидел не обиду, а страх. Страх перед этим тотальным, всепоглощающим присутствием. – Ты же понимаешь, что «временно» для неё может растянуться навсегда? Я не смогу здесь жить, Алексей. Я не смогу дышать, зная, что каждую мою чашку переставят, каждую вещь осудят, каждый наш разговор будет подслушан.

Он тогда обнял её, клялся, что всё будет хорошо. Что он поговорит с матерью. Поговорил. Ссора была жуткой. Лидия Петровна кричала, что её выгоняют из собственного дома, в который она вложила кровные деньги, что Катя стравливает её с сыном, что это её, Лидии Петровны, квартира по праву, если не юридическому, то моральному.

Алексей сдался. Он уговорил Катю «потерпеть немного». Ремонт замедлился. Салатовые обои так и не появились на стенах. А Лидия Петровна прочно обосновалась в гостиной, на раскладном диване, который каждое утро напоминал, чья это территория на самом деле.

В номере отеля по-прежнему стояла тишина. Катя подняла голову.

–Ты помнишь, как она пересчитывала столовые ложки после того ужина? – вдруг спросила она беззвучно. – Будто я могла одну украсть.

–Помню, – хрипло ответил Алексей.

–И как спрашивала, есть ли в моей семье наследственные болезни. Чтобы ты знал, на что идешь.

–Помню.

–А письмо, которое она «случайно» оставила на столе? Распечатку о том, как оформить брачный договор?

–Помню всё, – он закрыл лицо руками. – Боже, я же всё это видел и… терпел. Говорил себе, что она просто беспокоится. Что она привыкла всё контролировать. Что надо быть снисходительнее.

– Она не беспокоилась, Алексей, – тихо, но очень четко сказала Катя. – Она вела войну. И сегодня, у дверей ЗАГСа, она просто применила тяжёлую артиллерию. «Нищенка». Публично. Чтобы уничтожить окончательно. Чтобы даже тени сомнения не осталось у кого-нибудь из твоих родственников, кто я такая.

Она встала, подошла к окну, за которым темнел чужой город.

–Самый страшный корень зла – не в её словах, – продолжила она. – А в той квартире. Она считает её своим законным трофеем, своим вложением, которое даёт ей право на тебя. На твою жизнь. На наш брак. И пока эта квартира висит между нами гирей, мы не сможем сделать ни шага. Ни я, ни ты.

Алексей поднял на неё глаза. Впервые за весь этот кошмарный день он увидел в ней не жертву, а удивительную, хрупкую и невероятно сильную стойкость. Она вынесла всё это. И не сломалась.

–Что же нам делать? – спросил он, уже не риторически, а в поисках ответа, плана.

–Не знаю, – повторила его же слова Катя, обернувшись. В её глазах горел холодный, ясный огонь. – Но одно я знаю точно. Назад дороги нет. Даже если она будет умолять на коленях. Сегодня она перешла черту, которую нельзя переходить. Никогда.

И в этой фразе Алексей наконец услышал не только боль, но и решение. Страшное, окончательное. То самое, которого он боялся больше всего. Выбора, который на самом деле не между матерью и невестой. А между прошлым, опутанным долгами, чувством вины и чужой волей, и будущим, пугающим своей пустотой и неизвестностью.

За окном окончательно стемнело. Их первая совместная ночь началась не в салатовой спальне, а в убогом отеле, под аккомпанемент гула машин с улицы и тяжёлых, невесёлых мыслей. Война была объявлена. Отступать было некуда.

Утро после побега встретило их серым, низким небом за окном и тягостным молчанием. Алексей проснулся от щемящей боли в спине — диван в номере оказался настоящим орудием пытки. Катя уже не спала. Она сидела, поджав под себя ноги, укутанная в одеяло, и смотрела в экран своего старенького телефона. Он был выключен с вечера. Её — тоже.

– Включи, – тихо сказал Алексей, садясь.

–Боюсь, – ещё тише ответила она, не отрывая взгляда от черного зеркала экрана.

Он понимал её. Включить телефон — значит открыть шлюзы. Туда, в ту реальность, от которой они сбежали, хлынет всё: гнев, упрёки, истерики, вопросы. Но прятаться вечно нельзя. Он тяжело вздохнул, нащупал свой телефон в кармане скомканных брюк и нажал кнопку.

Устройство вздрогнуло, завибрировало и через секунду начало неистово биться в его ладони, как пойманная птица. Десятки пропущенных вызовов. Сотни сообщений. В основном от матери, Аллы, дяди Сергея, двоюродных братьев. Было несколько от коллег и парочка от друзей — видимо, те, кто ещё не знал подробностей, просто поздравляли.

Он не стал читать. Поставил на беззвучный режим и положил телефон на тумбочку.

–И что? – спросила Катя, наблюдая за ним.

–Всё как мы и думали. Шторм.

–А что думал ты? Что они скажут: «Ах, как романтично, сбежали, молодцы»?

В её голосе прозвучала непривычная едкость. Она редко позволяла себе такое. Алексей взглянул на неё и увидел не боль и страх, как вчера, а сдерживаемое, острое раздражение. Усталость брала своё.

– Нет, – ответил он сдержанно. – Но я думал, что мы сможем это обсудить без… едких комментариев друг к другу.

–Обсудить? – Катя нервно рассмеялась. – Алексей, вчера твоя мать назвала меня нищенкой перед всеми вашими родственниками и друзьями. Ты думаешь, это тема для дискуссии? Это объявление войны. А на войне, насколько я знаю, обсуждают тактику, а не моральный облик противника.

– Она не противник! – сорвался он, и тут же пожалел.

–А кто? – Катя резко сбросила одеяло и встала. – Союзник? Нейтральный наблюдатель? Алексей, давай наконец называть вещи своими именами! Она — враг. Нашей любви. Нашего союза. Моей репутации. Враг. И вчера она это публично доказала. А ты… ты до сих пор не можешь этого принять.

– Я могу! – крикнул он, тоже поднимаясь. – Я увёл тебя оттуда, нет? Я выбрал тебя!

–Ты сбежал! – парировала она, и её глаза снова блеснули слезами, но теперь от ярости. – Это не одно и то же! Сбежать в панике — это одно. А принять решение, встать и сказать: «Мама, вы не правы, я люблю эту женщину и мы поженимся» — это совсем другое! Ты просто убежал, как испуганный школьник!

Они стояли посреди убогого номера, тяжело дыша, глядя друг на друга как на чужих. Эта ссора была неизбежна. Накопившееся за месяцы напряжение, ужас вчерашнего дня, неопределённость будущего — всё вырвалось наружу в этом безопасном, безликом пространстве.

– А что я должен был сделать? – спросил Алексей, уже тише, сдавленно. – Вступить с ней в драку на пороге ЗАГСа? Устроить ток-шоу?

–Я не знаю! – искренне выкрикнула Катя. – Но я знаю, что теперь мы здесь. В этой конуре. У нас нет плана. У меня через три дня дежурство в больнице. У тебя, наверное, работа. Но вернуться туда… – она махнула рукой в сторону окна, как будто там была их прошлая жизнь, – вернуться мы не можем. Потому что это будет капитуляция. И она её примет как должное.

Алексей молчал. Она была права. Всё было правдой. Он сбежал. У них не было плана. Просто инстинктивное бегство от катастрофы. Но бегство — не стратегия.

Его телефон снова завибрировал на тумбочке. Мелькнуло имя: «Алла». Сестра. Он мотнул головой.

–Не отвечай, – быстро сказала Катя.

–Я и не собирался.

В это самое время в просторной, но душной от недавнего скандала квартире Лидии Петровны царила иная атмосфера. Не растерянность, а яростное, кипящее возмущение.

Лидия Петровна, не снимая того же тёмно-синего платья, ходила по гостиной из угла в угол. Её лицо было красно от бессильной злости.

–Он посмел! – шипела она, обращаясь больше к самой себе, чем к двум другим присутствующим. – Посмел так со мной поступить! На глазах у всех! Я его растила, я на эту квартиру деньги вбухала, я ему жизнь посвятила! А он взял и ушёл с этой… с этой…

– С нищенкой, мам, ты сама сказала, – спокойно, развалившись на диване, произнесла Алла. Она уже успела переодеться в домашний спортивный костюм и с интересом изучала свой маникюр. – Сильно сказано, кстати. Все ахнули.

– Не смей это слово повторять! – рявкнула на неё Лидия Петровна. – Это моё личное дело, как её называть! Твоё дело — помочь мне сейчас!

–Я помогаю, – пожала плечами Алла. – Я здесь, а не на работе. Хотя могли бы и на моей репутации сказаться эти ваши разборки… Все ж знают, что это мой брат устроил цирк.

За столом, отпивая холодный чай, сидел дядя Сергей, брат покойного мужа Лидии Петровны. Человек важного вида, юрист в небольшой, но собственной конторе. Он молча слушал, и на его лице читалось не столько сочувствие, сколько профессиональный интерес к проблеме как к потенциальному делу.

– Лида, успокойся для начала, – сказал он наконец, ставя чашку со звоном. – Истерикой делу не поможешь. Нужен трезвый анализ.

–Какой анализ, Серёжа?! Он сбежал! Свадьба сорвана! Я опозорена!

–Свадьба — это формальность, – отмахнулся дядя Сергей. – Главное — имущество. Квартира оформлена на него?

–Конечно! Я же тебе говорила, чтобы не было потом проблем…

–Плохо, что оформили, – покачал головой юрист. – Очень плохо. Но не безнадёжно. Ты вкладывала деньги?

–Да как все матери! Первый взнос — мои сбережения. Он потом ипотеку платил, но старт-ап был мой.

–Чеки, расписки, выписки со счёта сохранились?

–Ну… выписки где-то должны быть… – замялась Лидия Петровна.

–Найди. Это основа для иска о признании права собственности на долю или для иска о взыскании неосновательного обогащения, – заговорил он, погружаясь в привычную терминологию. – Но есть ещё один момент. Твой сын. Он в адекватном состоянии? Не находился ли под давлением?

Лидия Петровна замерла, уловив мысль.

–Давлением? Конечно находился! Этой… этой девчонки! Она его с ума свела! Он был как зомбированный всё это время! Говорил только о ней, всё ей прощал, на меня стал рычать!

–Это можно трактовать как состояние аффекта, влияние, лишающее воли, – задумчиво проговорил дядя Сергей. – Если будет заключение психолога… Ну, это сложнее. Но можно попробовать оспорить его решения как принятые под пагубным влиянием третьего лица. Вплоть до требования признания его недееспособным в определённый период. Это лишит его права самостоятельных сделок, в том числе и брака, если он вдруг тайно распишется.

Алла присвистнула, впечатлённо.

–Жёстко, дядя Серёж. Лишить брата дееспособности? Круто.

–Я не говорю, что это легко, – пожал плечами юрист. – Я говорю о возможных рычагах давления. Чтобы он понял, с кем связывается. Чтобы вернулся в лоно семьи и образумился.

В глазах Лидии Петровны загорелся холодный, расчётливый огонёк. Бессильная ярость начала кристаллизоваться в план.

–Нужно с ним поговорить, – сказала она твёрдо. – Объяснить ему, что его ждёт. И ей тоже. Сергей, помоги составить бумаги. Предварительные, для ознакомления. И найди хорошего частного психолога, который понимает, в какую сторону писать заключение.

– Мам, а что мне-то делать? – вставила Алла, чувствуя, что её обходят.

–Ты… – Лидия Петровна окинула дочь оценивающим взглядом. – Ты знаешь всех его друзей. Найди того, кто может что-то знать. Куда они могли податься. И следи за её социальными сетями. Если что-то появится — сразу мне. И… зайди в его комнату. Посмотри, что из ценного он не взял. Ноутбук там, фотоаппарат. Надо уберечь это от посягательств.

Алла довольно кивнула. Ей нравилась эта роль — главного следователя и хранительницы семейного имущества. Она почувствовала свою значимость.

Так, за час, в душной квартире сформировался штаб. Не для спасения сына от возможной ошибки, а для ведения полномасштабных боевых действий. Целью была не его душа, а его имущество и покорность. Союзники сплотились не вокруг любви, а вокруг общего чувства ущемлённой гордости и алчности.

Алексей вышел из душа, надеясь, что вода смоет хоть часть тяжести. Катя сидела на кровати и наконец-то включила свой телефон. Она молча проливала сообщения, лицо её было каменным.

– От моей подруги по общежитию, – вдруг сказала она без эмоций. – Пишет: «Кать, ты в порядке? Мне тут твоя свекровь, кажется, звонила, спрашивала, не знаю ли я, где ты. Очень вежливо, но как-то жутковато. Будь осторожна».

Алексей почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Они уже начали. Оцепление. Сбор информации.

–Надо найти жильё, – тихо проговорил он. – Надолго. И работу мне какую-то, пока… пока всё не устаканится.

–«Устаканится»? – повторила Катя, глядя на него. – Алексей, они не устаканятся. Они объявили нам войну. Ты слышал, что я сказала вчера? Это не метафора. Твой дядя-юрист уже, наверное, листает кодексы, а сестра рыщет по твоим вещам. Война. И у нас даже окопов нет.

Она была права. И он наконец это понял не умом, а всеми фибрами души. Бегство закончилось. Начиналось противостояние. И первое, что нужно было сделать — выйти из зоны поражения. Из этого номера, где их уже могли выследить.

– Собирайся, – сказал Алексей, и в его голосе прозвучала не робость, а первая, ещё неуверенная командирская нотка. – Мы ищем другую ночлежку. Подальше от центра. А потом… потом будем думать.

Они молча начали собирать свои скудные вещи. Снаружи, за тонкими стенами отеля, гудел большой, равнодушный к их драме город. Где-то в другой его части уже запускались юридические механизмы и шептались родственники, строя козни. Тишина в номере больше не была звенящей. Она была тяжёлой, как свинец, и гудел в ней только один вопрос: что будет их следующим шагом, и успеют ли они его сделать, пока лавина, запущенная у дверей ЗАГСа, не накрыла их с головой

Неделя, прожитая в дешёвых гостиницах и на съёмных койках в квартирах, выставленных посуточно, научила их многому. Научила спать чутко, прислушиваясь к шагам за дверью. Научила проверять, не следит ли за ними серая «Тойота», которую однажды Алексей уже видел под окнами. Научила экономно тратить наличные, потому что картой пользоваться было опасно — по ней легко было вычислить их местоположение. Но больше всего эта неделя научила их молчанию. Они говорили только о необходимом: о ценах на еду, о времени выезда, о том, где сегодня ночевать.

Их временным пристанищем стала комната в хрущёвке на окраине города. Её сдавала пожилая женщина, не интересовавшаяся паспортами и судьбами, лишь бы платили вперед. Комната была тёмной, заставленной тяжёлой мебелью, пахло лекарствами и старыми книгами. Но это было почти домом. Почти безопасностью.

Катя вернулась на работу. Её смена начиналась в семь утра. Алексей провожал её до остановки, наблюдал, как она садится в автобус, и чувствовал, как каждый раз сжимается сердце от тревоги. Он сам нашёл временный заработок — разгружать фуры на оптовом складе. Работа была чёрной, без оформления, оплата — наличными в конце дня. Но это были деньги. Их собственные, ничем не обязанные матери деньги.

Их дни обрели призрачный, шаткий ритм. Но напряжение не отпускало ни на секунду. Оно витало в воздухе их комнаты, читалось во взглядах, которыми они обменивались за чаем. Оно материализовалось в дрожащих руках Кати, когда её телефон неизвестно почему завибрировал в сумке, и в том, как Алексей вздрагивал от звонка домофона в подъезде.

Однажды вечером, когда они сидели за столом над тарелками с простой картошкой, телефон Алексея загудел. Он взглянул на экран и замер. Мать. Он не блокировал её номер, как и она не блокировала его. Это была странная, мучительная нить, всё ещё их связывающая. Он отложил телефон, не отвечая. Через минуту пришло сообщение. Одно. Алексей открыл его.

Там не было слов. Там была фотография. Фотография медицинской справки, размытой, сделанной, видимо, второпях. Но крупные буквы диагноза и подпись врача читались: «Гипертонический криз. Острое нарушение мозгового кровообращения. Рекомендована срочная госпитализация». И подпись от руки: «Ложка. Ты меня убиваешь. Умоляю».

Алексей побледнел. Он показал экран Кате. Она прочла, и её лицо стало каменным.

–Это ложь, – тихо, но твёрдо сказала она.

–Откуда ты знаешь?! – вырвалось у него. Голос звучал резче, чем он хотел.

–Потому что если бы это было правдой, звонила бы скорая или Алла, с истерикой. А не она сама, присылая тебе картинку. Это спектакль, Алексей. Грязный и низкий.

Он хотел ей верить. Отчаянно хотел. Но перед глазами стояли эти строки: «Острое нарушение мозгового кровобращения». Инсульт. Мать. Она могла сорваться, могла не выдержать напряжения…

–Я… я позвоню Алле, проверю, – пробормотал он, уже набирая номер сестры.

–Не делай этого! – резко сказала Катя, хватая его за запястье. – Это ловушка! Ты позвонишь — они поймут, что ты на крючке. Что тебя можно достать через жалость и чувство вины!

Но он уже отстранил её руку. Алла ответила почти мгновенно, голос её был странно спокойным.

–Алеш? Наконец-то вышел на связь. Мы все волнуемся.

–Алла, что с мамой? Она прислала какую-то справку…

–А, ты получил, – в голосе сестры послышалось что-то вроде удовлетворения. – Да, был приступ. Вчера ночью. Давление под двести. Скорая приезжала, кололи что-то. Сейчас вроде полегче, но она не в себе, Леш. Плачет постоянно. Зовёт тебя. Говорит, что умрёт, если не увидит. Ты должен приехать.

–Где она? Дома?

–Дома, конечно. В больницу отказалась. Говорит, что хочет умирать дома, если ты не вернёшься.

Алексей почувствовал,как пол уходит из-под ног. Это была не абстрактная картинка, это подтверждала Алла. Значит, правда.

–Ладно… я… я подумаю, – сдавленно сказал он.

–Подумай, – внезапно резким тоном бросила Алла. – Но если с ней что случится — это будет на твоей совести. И на совести твоей стервы. Мать одна, брат. Жён много бывает.

Она бросила трубку. Алексей опустил руку с телефоном. Он посмотрел на Катю. Она видела его лицо и понимала всё без слов. В его глазах бушевала гражданская война: долг, вина, страх перед возможной смертью матери — с одной стороны; любовь, обещание, данное здесь, в этой комнате, и холодная, аналитическая уверенность Кати в обмане — с другой.

–Ты не поедешь, – сказала она. Это не был вопрос.

–Она может умереть, Катя! – крикнул он, и в его голосе прозвучала настоящая боль. – Ты слышала? Приступ! Инсульт!

–Я слышала голос твоей сестры, в котором не было ни капли паники! Слышала отрепетированную фразу про «одну мать»! Это не экстренный вызов, Алексей, это отработанный ультиматум! Они играют на самом тёмном, что в тебе есть! На страхе стать убийцей собственной матери!

Она подошла к нему вплотную, сжала его плечи.

–Послушай меня. Если это правда, и ей плохо — она в больнице. По закону, её госпитализируют принудительно при угрозе жизни. Раз её нет в больнице — значит, либо всё не так страшно, либо это ложь. Но если ты сейчас сорвёшься и поедешь — ты проиграешь. Ты покажешь им, что эта кнопка работает. И они будут жать на неё снова и снова, пока не сломают тебя, а значит, и нас.

Он отшатнулся от неё.

–Ты говоришь как циник! Как будто у тебя нет сердца!

–У меня есть сердце! – её голос вдруг сорвался, и в нём прорвалась вся накопленная боль. – И оно разбито! И оно боится потерять тебя! Но я думаю головой, потому что иначе мы погибнем! Они хотят загнать тебя в угол, где единственным выходом будет бросить меня, чтобы спасти её! И ты уже почти в этом углу!

Он не ответил. Он схватил куртку и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Ему нужен был воздух. Он прошёлся по темнеющему двору, курил одну сигарету за другой, пытаясь заглушить войну внутри. Образ матери, бледной, беспомощной, зовущей его, смешивался с образом Кати, её глазами, полющими страха и решимости. Кому верить? Инстинкту или рассудку? Крови или любви?

Он вернулся через час. Катя сидела в той же позе, у стола. Она не плакала. Она просто смотрела в стену. Он сел напротив.

–Я не поеду, – тихо сказал он. Слова дались ему невероятной ценой. – Но если с ней что-то случится на самом деле…

–Тогда с твоей совестью будет жить Алла, которая знала и не настояла на госпитализации, – холодно завершила за него Катя. – А не ты.

Больше они не говорили об этом. Но трещина, тонкая и глубокая, прошла между ними. Он остался, но часть его — сыновняя, запуганная, виноватая — была там, с матерью. И он ненавидел себя и за эту часть, и за то, что усомнился в Кате.

На следующий день у Кати была дневная смена. Всё утро Алексей метался по комнате, не находя себе места. Чувство вины душило его. В час дня он не выдержал. Он не поехал к матери, нет. Он вышел на улицу, купил простой телефон-«звонилку» и сим-карту на случайном ларьке. С этого номера, который никто не знал, он набрал домашний телефон.

Ответила мать. Голос её был слабым, сиплым, но абсолютно узнаваемым.

–Алло? – сказала она.

Алексей молчал,затаив дыхание.

–Алло? Кто это? – голос окреп, в нём появилось обычное, властное нетерпение. Никакой слабости, никакой близости к смерти.

Алексей положил трубку.Он стоял посреди улицы, и по его лицу текли слёзы облегчения и стыда. Катя была права. Это был спектакль. Грязный, отвратительный спектакль. Он чуть не купился на него. Чуть не предал её из-за лжи.

Он швырнул «звонилку» в мусорный бак и пошёл обратно, чувствуя, как камень с души сваливается, а на его место встаёт новая, тяжёлая решимость. Он должен был извиниться перед Катей. Обнять её и больше никогда не сомневаться.

Но он опоздал.

Катя в тот день дежурила в терапевтическом отделении. Шла плановая, спокойная смена. Она разносила лекарства, ставила капельницы, стараясь погрузиться в привычный, упорядоченный мир, где можно было помочь, где всё подчинялось логике болезней и рецептов.

Около трёх часов дня в отделение вошла Лидия Петровна.

Она была одна. Одета скромно, даже бедно, не по-своему. На лице — маска кротости и страдания. Она медленно прошла мимо поста медсестёр, озираясь, пока не увидела Катю, выходящую из палаты с пустым подносом.

– Екатерина, – тихо, но чётко позвала она.

Катя замерла. Лёд пробежал по всему телу. Весь шум отделения — гул голосов, скрип колёс каталок, звон стекла — отодвинулся куда-то далеко. Она видела только эту женщину. Женщину, которая назвала её нищенкой.

– Мне нужно с вами поговорить, – сказала Лидия Петровна, делая шаг навстречу. – Как женщине с женщиной. Как мать с… той, кого любит мой сын.

Её голос был нарочито тихим, но в тихом отделении его слышали. Медсёстры за постом притихли, наблюдая. Пациенты в палатах прильнули к дверям.

– У нас не может быть разговоров, – холодно ответила Катя, пытаясь взять себя в руки. – И вы не имеете права здесь находиться. Это медицинское учреждение.

–Я имею право просить, – продолжала Лидия Петровна, громче. Слёзы навернулись на её глаза. Искусно, реалистично. – Я прошу вас! Отпустите моего сына! Верните мне моего мальчика! Он не спит ночами, он мучается! Он разрывается между нами! Он не может сделать выбор, потому что вы держите его на крючке своей… своей беспомощностью!

Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это была атака. Идеально рассчитанная.

–Вы с ума сошли, – прошептала она. – Уйдите.

–Нет, это вы сводите с ума моего сына! – голос Лидии Петровны взвился до полутрагического, полутщеславного крика. Теперь её слышало всё отделение. – Что вы с ним сделали? Как вы его заколдовали? Он бросил мать! Бросил работу! Живёт Бог знает где! Он же погибнет с вами! Вы же его погубите! У вас же ничего нет! Ни семьи, ни корней, ничего! Вы как паразит к нему прицепились!

Катя стояла, прижавшись спиной к стене. Она пыталась дышать, но воздух не шёл в лёгкие. Она видела лица коллег — шокированные, испуганные, любопытные. Она слышала шёпот из палат. Она была обнажена, растерзана, выставлена на всеобщее обозрение. Снова. Но теперь не перед роднёй, а здесь, на её работе, в её последнем оплоте.

– Вы… вы не имеете права… – бессмысленно прошептала она.

–Я имею право спасать сына! – истерично вскрикнула Лидия Петровна, и на этот раз слёзы потекли у неё по щекам вполне натурально — слёзы актрисы, вошедшей в роль. – Оставьте его! Верните мне Алексея! Я умоляю вас! Или… или я не знаю, что с собой сделаю! Я не переживу этого!

Кто-то из санитаров уже двигался к ним. Старшая медсестра вышла из-за поста, лицо её было жёстким.

–Гражданка, вам нужно выйти. Немедленно. Иначе я вызову охрану и полицию.

Лидия Петровна обвела взглядом собравшихся,словно давая им всем раз увидеть «несчастную мать». Потом её взгляд упал на Катю. И на долю секунды маска страдания сползла. В её глазах Катя увидела чистейшую, леденящую ненависть. И торжество.

Не сказав больше ни слова, Лидия Петровна развернулась и медленно, с достоинством мученицы, пошла к выходу. За ней тянулась гробовая тишина, взрывающаяся за её спиной бурей шёпотов и переглядываний.

Катя не помнила, как дошла до процедурной. Она заперлась, сползла по стене на пол, обхватила голову руками и застыла. Тела не было. Была только всепоглощающая, уничтожающая пустота и оглушительный гул позора в ушах. Она проиграла этот раунд. С треском. Её унизили, растоптали и выставили сумасшедшей на её же территории. И самое страшное — она не знала, как теперь смотреть в глаза коллегам. Как вообще выйти отсюда.

Когда через два часа её смена закончилась, она вышла из больницы, не поднимая глаз. Она шла по улице, не видя и не слыша ничего вокруг. Она приехала в их комнату, но не могла заставить себя войти. Она сидела на лавочке у подъезда, когда к ней подошёл Алексей, вернувшийся с работы.

Он увидел её лицо — серое, опустошённое, безжизненное — и сразу понял, что случилось что-то ужасное.

–Катя? Что такое? – он опустился перед ней на колени, пытаясь поймать её взгляд.

Она медленно подняла на него глаза. В них не было ни слёз, ни упрёков. Только ледяная, бездонная пустота.

–Твоя мать была сегодня у меня на работе, – монотонно произнесла она. – Она просила, умоляла и кричала, что я паразит, который губит её сына. Перед всем моим отделением. Теперь у меня нет и работы, Алексей. Она отняла и это. Линия фронта, говорила я? Нет. Фронт — это я. И он прошёл прямо через моё сердце. И я больше не могу.

Она сказала это так тихо и так спокойно, что ему стало по-настоящему страшно. Он обнял её, чувствуя, как она не отвечает на объятия, как висит у него на руках безжизненным грузом.

Он был виноват. Он усомнился. Он заколебался. И пока он метался в своих сомнениях, мать нанесла удар точно в цель. Самую беззащитную. Самую больную.

Теперь война стала тотальной. И не осталось даже клочка нейтральной земли.

Тишина в комнате после слов Кати была особого свойства. Она не была пустой — она была густой, тяжёлой, словно заполненной свинцовыми опилками. Катя больше не плакала. Она сидела на краю кровати, неподвижно, как кукла с пустыми глазницами, и смотрела куда-то в пространство за стеной. Алексей пытался что-то говорить — слова утешения, слова ярости, слова раскаяния. Но они отскакивали от этой невидимой ледяной скорлупы, в которую она заключилась. Он видел лишь лёгкое дрожание её рук, лежащих на коленях.

– Она отняла у тебя работу. Я ей этого не прощу, – проговорил он наконец, и его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо.

Катя медленно перевела на него взгляд.В её глазах не было ничего знакомого.

–Не простишь? – она произнесла это без интонации. – А что ты сделаешь? Поговоришь? Она уже всё сделала, Алексей. Она пришла на мою территорию, уничтожила меня перед людьми, с которыми я работала пять лет, и ушла непобеждённой. Теперь там, в больнице, я не Катя, медсестра. Я – та сама, из-за которой сын бросил старую мать. Я – монстр. И я не смогу туда вернуться.

Она говорила правду, и он это понимал. Слухи, сочувственные взгляды, перешёптывания за спиной — всё это сделает невыносимым каждый её визит в отделение. Её профессиональная репутация, которую она выстраивала годами с нуля, была разрушена за пятнадцать минут.

– Я найду ей управу, – упрямо сказал он, сжимая кулаки. – Это же клевета. Вторжение.

–И что? – она снова посмотрела в пустоту. – Ты подашь на неё в суд? Принесёшь справку от психолога о моральном ущербе? У нас нет на это ни денег, ни сил, ни времени. У нас есть только эта комната, твоя разгрузка фур и моё… моё ничего.

Алексей вскочил и зашагал по тесному пространству. Бессильная ярость, кислая и едкая, разъедала его изнутри. Он чувствовал себя загнанным зверем. Он хотел действия. Любого. Но все двери, казалось, были заколочены.

В этот момент его телефон, лежавший на тумбочке, завибрировал. Не звонок. Видеозвонок. От Аллы. Инстинктивно он потянулся было отвернуть, но рука замерла. Почему видео? Обычно она просто звонила. Какое-то щемящее, нехорошее предчувствие сжало ему горло. Он принял вызов.

На экране появилось лицо сестры. Оно было возбуждённым, глаза блестели нездоровым блеском. Камера была направлена на неё, но фон был размыт и неузнаваем.

–Ну что, братец, – начала она без предисловий, – наслаждаешься свободой? Мама после вчерашнего еле отошла, кстати. Чуть опять криза не случилось. А мы тут решили твои вещи по-хозяйски забрать. А то мало ли… новые друзья появятся, всё растащат.

Ледяная волна прокатилась по спине Алексея.

–Какие вещи? Где ты?

–Да там, где вы тут своё гнёздышко свили, – с притворной невинностью сказала Алла и развернула камеру.

Алексей замер. Катя, уловив изменение в его позе, медленно подняла голову.

На экране мелькали знакомые и одновременно чужие образы. Старая шкатулка на комоде, подаренная ему отцом. Его ноутбук, который он в спешке оставил в той квартире. А вот уже камера показывала узкий коридор, старую вешалку, дверь в ванную… Это была их комната. Комната в хрущёвке. Сейчас.

– Вы… где? – сдавленно выдавил Алексей.

–А мы в гостях у твоей голубки, – весело сказала Алла, и в кадре появилась её подруга Маринка, та самая, с которой они учились в институте. Маринка помахала рукой в камеру, ухмыляясь. – Только её почему-то нет дома. Зато вещичек любопытных много. И документики всякие.

Камера навелась на старый чемодан Кати, стоявший в углу. Он был открыт. Алла рукой покопала в нём и вытащила папку с бумагами. Свидетельство о рождении Кати, её диплом медсестры, копия паспорта.

–О, смотри, Марин, – игриво сказала Алла, разворачивая диплом перед камерой. – Настоящий. Думала, фальшивый. Ну, раз диплом есть, может, и не совсем она тупая…

– Алла! – закричал Алексей так, что Катя вздрогнула. – Немедленно положи всё на место и убирайся оттуда! Вы что, с ума сошли?! Это частная собственность! Это проникновение в жилище!

–Ой, какой грозный, – надула губы Алла, но в её глазах читалось удовольствие. – Мы не проникали. Мы… проведывали. Бабушка-хозяйка дверь открыла. Мы сказали, что мы твои родные сёстры, что ты велел забрать твою рубашку. Она такая милая, пустила сразу. А тут уж мы просто осмотрелись. Мало ли, у Катюши проблемы… психологические. Может, таблеточки нужные не принимает. Надо же заботиться.

Катя встала. Лицо её из мертвенно-бледного стало землистым. Она подошла к Алексею и посмотрела на экран. Увидела своё открытое свидетельство о рождении в руках у чужого человека. Её святыню. Последнее материальное доказательство того, кто она есть.

– Положи, – тихо, но с такой силой в голосе, которой Алексей не слышал никогда, сказала она, глядя в камеру.

Алла на секунду опешила,услышав её голос, но тут же оправилась.

–А, голубка на связи! Здравствуй! Мы как раз твои апартаменты инспектируем. Уютненько, ничего не скажешь. Правда, пахнет чем-то бедным.

–Положи мои документы и уйди, – повторила Катя. Каждое слово было отчеканено из стали.

–Или что? – ехидно спросила Алла. – Позвонишь в полицию? Давай, звони. Расскажешь, как ты свекровь довела до сердечного приступа и как сожительствуешь с её сыном в помойке. Очень интересно будет полиции.

И тут в Кате что-то перемкнуло. Это «что-то» копилось с момента ультиматума у ЗАГСа, росло с каждым оскорблением, с каждым угрожающим звонком, с визитом Лидии Петровны. И сейчас, при виде своей интимной жизни, вывороченной наизнанку и обсмеянной, это «что-то» вырвалось наружу в виде ледяного, абсолютного спокойствия. Страх исчез. Осталась только ясная, холодная решимость.

Она молча взяла свой старый телефон, вышла из кадра и набрала номер.

–Куда ты звонишь? – спросил Алексей, но она не ответила.

Алла на экране тем временем продолжила свой «осмотр». Она открыла шкаф, потрогала платья Кати.

–Одежда так себе, конечно. Но для больницы сойдёт. А вот это что? – она достала небольшую коробочку, в которой Катя хранила несколько старых, недорогих, но памятных вещиц: брошь покойной воспитательницы, письма из детдома от подруг. – Фу, какая сентиментальная хрень. Выбросить, что ли?

– Алла, я предупреждаю в последний раз, – сказал Алексей, но его голос уже не имел значения. Фокус сместился.

Катя, стоя у окна, говорила в телефон чётко и спокойно:

–Да. Прошу наряд полиции. Совершено незаконное проникновение в жилище. Адрес: улица Генерала Белова, дом 12, корпус 3, квартира 45. В квартире находятся две неизвестные мне женщины, которые проникли под предлогом, угрожают, обыскивают вещи. Я нахожусь вне квартиры, но имею прямое видеоподтверждение с телефона. Мои личные документы в их руках. Да, я буду ждать у подъезда. Екатерина Сергеевна Орлова.

Она положила трубку. На экране лица Аллы и Маринки изменились. Игривость и наглость сменились растерянностью и испугом. Они услышали.

–Ты… ты что, серьёзно? – спросила Алла, и её голос дрогнул.

–Серьёзнее не бывает, – ответила Катя, возвращаясь в кадр. Её лицо было спокойным и страшным в этом спокойствии. – Статья 139 Уголовного кодекса. Нарушение неприкосновенности жилища. А также, возможно, статья 330 – самоуправство. И 137 – нарушение неприкосновенности частной жизни. Вы трогали мои личные документы без моего согласия. Я всё это передам в полицию. Ждите.

– Ты смеёшься! – закричала Алла, но в её крике уже слышалась паника. – Мы же родственники! Это же всё семья!

–Вы — преступники, проникшие в мой дом, – отрезала Катя. – И у вас есть примерно семь минут, чтобы решить, как вы будете объяснять это полиции. Алексей, положи трубку. Поехали.

Она взяла свою куртку и вышла из комнаты, не оглядываясь. Алексей, всё ещё ошеломлённый этой метаморфозой, посмотрел на сестру на экране. Её напускная бравада исчезла, лицо было перекошено страхом.

–Леш, ты же не дашь… это же ерунда… – залепетала она.

–Вы перешли все границы, – тихо сказал он. – Вы лезете в её душу. Прощай, Алла.

Он отключился. Его руки тряслись, но на душе, впервые за много недель, было странное, горькое чувство — не бессилия, а чего-то вроде гордости. Гордости за Катю, которая нашла в себе силы не сломаться, а дать отпор. Он бросился догонять её.

Они ехали в такси молча. Катя смотрела в окно, её профиль был резким и непроницаемым. Она была другой. Той Кати, что плакала в номере отеля, больше не существовало. Её уничтожили. А из пепла родилась эта — холодная, решительная, опасная.

Когда они подъехали к дому, у подъезда уже стояла полицейская машина с мигалкой. Рядом, бледные как полотно, перешёптываясь, топтались Алла и Маринка. Увидев Катю, выходящую из такси, Алла сделала шаг вперёд.

–Катя, послушай, это всё недоразумение… Мы просто забежали…

–Все объяснения — сотрудникам полиции, – спокойно прервала её Катя и подошла к двум полицейским, вышедшим из машины. – Я заявительница, Екатерина Орлова. Женщины в синей куртке и в розовой кофте — те, кто незаконно находится в моём съёмном жилье. У меня есть видео с телефона моего сожителя, где они демонстрируют проникновение и обыск моих личных вещей.

Всё было чётко, сухо, по делу. Алексей наблюдал, как его сестра, всегда такая уверенная и язвительная, превратилась в испуганную, лепечущую девочку, пытающуюся выкрутиться. «Мы родственники… Мы думали, тут что-то не так… Бабушка пустила…»

Полицейские, молодой сержант и более опытный лейтенант, выслушали обе стороны, поднялись в квартиру. Хозяйка, испуганная шумом, подтвердила, что пустила «сестёр», но была против обыска. Катя показала видео. Было составлено заявление, Аллу и Маринку отвезли в отделение для дачи объяснений. Им грозил протокол и, как минимум, административное дело. О уголовном Катя пока умолчала, оставив это как козырь.

Когда всё закончилось и полиция уехала, они поднялись в свою комнату. Беспорядок, учинённый Аллой, был невелик, но чувство осквернённости витало в воздухе. Вещи были перевёрнуты, шкаф приоткрыт, коробочка с памятными мелочами валялась на столе.

Катя молча начала всё поправлять. Она делала это медленно, методично, как робот. Алексей пытался помочь.

–Дай я…

–Не надо, – она отстранила его руку. – Я сама.

Он отступил, чувствуя себя лишним. Он наблюдал, как она ставит на место каждую вещь, проводит ладонью по обложке диплома, прежде чем убрать его в папку. Она восстанавливала границы. Не только в комнате. В себе.

– Катя, – тихо начал он. – То, что ты сделала… Это было… мужественно.

Она не ответила сразу.Закончив, она села на кровать и посмотрела на него. В её глазах всё ещё горел холодный огонь.

–Это было необходимо, – сказала она. – Они думали, что я — жертва. Что можно топтать безнаказанно. Теперь они знают, что это не так. И знаешь что, Алексей?

Она сделала паузу.

–Это только начало. Твой дядя-юрист, наверное, уже приготовил какие-то бумаги. Твоя мать не остановится. Они объявили войну, и сегодня мы дали первый бой. И выиграли его. Но война на этом не закончится. Она только началась по-настоящему. И если ты не готов идти до конца — скажи мне сейчас.

Она смотрела на него прямо, без страха, без надежды, просто констатируя факт. Вопрос, который она задала, был страшнее всех предыдущих. Он был не о чувствах. Он был о воле. О готовности стать другим человеком. Человеком, способным на войну с собственной семьёй.

Алексей посмотрел на беспорядок, который уже был почти устранён её руками. На лицо сестры в панике на экране телефона. На спокойное, решительное лицо Кати, вызывавшее полицию. Он сделал шаг к ней, взял её холодные руки в свои.

–Я готов, – сказал он. И впервые эти слова не были попыткой утешить. Это была присяга. – Я с тобой. До конца.

Она кивнула, и в её глазах на миг дрогнула ледяная стена, показав ту боль, что скрывалась за ней. Она поверила. Но теперь их обоих ждал не просто романтический побег. Их ждала окопная, грязная, безжалостная борьба за право быть вместе. И первый выстрел в этой войне прозвучал сегодня. От них.

Три дня прошли в гнетущем ожидании. После инцидента с полицией телефон молчал. Ни звонков, ни сообщений. Эта тишина была хуже любой истерики — она была насыщенной, зловещей, будто перед разрядом молнии. Алексей ходил на разгрузку фур, Катя пыталась искать удалённую работу, но напряжение висело в комнате плотным туманом. Они почти не разговаривали, каждый затаился в своей раковине, прислушиваясь к гулу мира снаружи, ожидая нового удара.

И удар пришёл. Не телефонным звонком, а тяжёлым конвертом, который принёс почтальон. Конверт был официальный, с логотипом юридической компании «Сергей и партнёры». Адресовано Алексею Николаевичу Волкову. Внутри лежала плотная пачка бумаг. Исковое заявление в суд.

Алексей сел на стул у окна и начал читать. Слова плыли перед глазами, сливаясь в кошмарную какофонию юридических терминов: «признание права собственности на долю в жилом помещении… взыскание неосновательного обогащения… доказательства финансовых вложений истицы…». К заявлению были приложены копии старых банковских выписок, где значились переводы с карты Лидии Петровны на счёт застройщика. Были даже какие-то расписки, якобы подтверждающие «договорённость о совместной покупке». Сумма, которую мать требовала вернуть, составляла почти половину от текущей рыночной стоимости квартиры.

Катя смотрела, как он читает, как его лицо становится всё более каменным. Она не спрашивала. Она знала.

–Это война, – наконец сказал Алексей, откладывая бумаги. Голос его был глухим. – Настоящая. Они хотят отсудить половину квартиры.

–А если не отдашь? – тихо спросила Катя.

–Тогда, наверное, продадут с торгов. Или обременят. Суд может встать на её сторону — у неё есть доказательства вложений. Дядя Сергей знает, как это оформляется.

Он замолчал, сжимая виски пальцами. Голова раскалывалась. Всё, что он строил, всё, во что верил — рушилось под тяжестью этих аккуратно составленных параграфов. Его собственная мать подавала на него в суд.

–Надо ехать, – хрипло проговорил он, поднимаясь.

–Куда? – в голосе Кати прозвучала тревога.

–Туда. К ней. Попытаться поговорить в последний раз. Без криков, без свидетелей. Узнать, чего она хочет на самом деле. Может быть… может быть, это просто способ заставить меня вернуться.

Катя хотела возразить. Хотела сказать, что это ловушка, что они уже всё решили, что разговор бесполезен. Но она увидела в его глазах не надежду, а отчаянную решимость. Он должен был услышать это из её уст. Чтобы сжечь последние мосты в своей душе. Она молча кивнула.

–Я поеду с тобой. Подожду на улице.

–Нет, – твёрдо сказал он. – Это мой разговор. Моя… расплата.

Квартира, в которой он вырос, пахла теперь по-другому. Не пирогами и уютом, а затхлостью запертых помещений и лекарствами. Лидия Петровна открыла ему сама. Она была в старом домашнем халате, без макияжа, выглядела уставшей и постаревшей. Но в её глазах, когда она увидела его, вспыхнул тот самый холодный, цепкий огонёк.

–Зашёл, наконец, – сказала она без эмоций, отступая, чтобы впустить.

Алексей прошёл в гостиную.Всё было на привычных местах, но казалось чужим, как декорации в спектакле, который он уже отыграл.

–Ты получил бумаги? – спросила мать, садясь в своё кресло у окна. Она не предложила ему чаю.

–Получил, – он остался стоять. – Мама, что это? Что за цирк?

–Это не цирк, сынок. Это закон. Я вложила в эту квартиру свои кровные. Ты, видимо, об этом забыл. Или решил, что мои деньги не пахнут, а пахнут только деньги твоей… подруги. Я хочу вернуть своё. Это справедливо.

– Справедливо? – Алексей засмеялся коротким, сухим смешком. – Ты подаёшь на меня в суд! Своё родное дитя! Из-за чего? Из-за того, что я не женился на той, на кого ты указала? Ты что, с катушек съехала?

–Не смей так со мной разговаривать! – её голос взвился на привычную, командную высоту. – Я твоя мать! Я тебя родила, я тебя поднимала одна, после того как твой отец нас бросил! Я для тебя всем пожертвовала! А ты? Ты мне вот так отплатил? Публичным позором? Бегством с этой… девкой?

Алексей почувствовал, как привычная волна вины и раздражения накатывает на него. Старая песня. Он сделал шаг вперёд.

–Хватит, мама. Хватит петь эту песню про жертвы. Я благодарен тебе за всё. Но моя жизнь — это моя жизнь. Я люблю Катю. И мы будем вместе. С твоим благословением или с твоим судом.

–Никогда! – выкрикнула она, вскакивая. – Никогда я не приму эту… эту голь перекатную в свою семью! Она тебя опустила! Ты живёшь в помойке, работаешь грузчиком! Она отняла у тебя всё: дом, карьеру, мать!

–Она у меня ничего не отнимала! Это ты отнимаешь! Ты со своими условиями, со своим контролем! Ты хотела, чтобы я навечно остался твоим маленьким мальчиком, который во всём тебе подчиняется! Квартира, что? Это не подарок, мама! Это цепь! Золотая цепь, на которую ты меня посадила! Ты думала, пока у меня эта квартира, я никуда не денусь! Я всегда буду привязан к тебе!

Он кричал. Впервые в жизни он кричал на мать, выплёскивая всё, что копилось годами. Лидия Петровна отшатнулась, как от удара. В её глазах отразился настоящий, животный страх — не за него, а за свой рушащийся мирок.

–Как ты смеешь! – зашептала она, задыхаясь. – Я… я же люблю тебя…

–Это не любовь! – перебил он её, и его голос сорвался. – Это собственничество! Это удушение! Ты не любишь меня, ты любишь своё представление обо мне! Удобного сына, который живёт по твоим правилам! А как только у меня появилась своя голова, своя любовь — ты объявила мне войну!

–Я защищаю тебя! – крикнула она в ответ, и слёзы, наконец, брызнули из её глаз. Но это были слёзы не раскаяния, а ярости и обиды. – Она тебя использует! У неё же ничего нет! Она прицепится к тебе, как пиявка, выпьет все соки, а потом бросит! Я вижу таких каждый день! Я не позволю!

–Ты не позволишь? – он смотрел на неё, и в душе его что-то окончательно оборвалось. – Ты знаешь, что самое страшное? Что ты даже не пытаешься её узнать. Для тебя она — абстракция. «Нищенка». А она сильнее, честнее и добрее всех нас, вместе взятых. Она прошла через то, что тебе и не снилось, и не сломалась. А ты… ты ломаешься из-за того, что не можешь поставить на комод мои носки!

Лидия Петровна замерла. Её тело ссутулилось. Слёзы текли по щекам, смывая маску непоколебимости. Она вдруг выглядела не страшной, а жалкой. Постаревшей, одинокой женщиной.

–Я боюсь, – тихо, с надрывом, выдохнула она. – Понимаешь? Я останусь одна. Совсем одна. Ты уйдёшь к ней, у тебя будет своя семья, свои дети… А я? Я буду сидеть здесь, в этой квартире, и ждать, когда ты снизойдёшь позвонить раз в неделю. Я никому не буду нужна. Меня выбросят, как старую вещь.

В её голосе звучала такая голая, такая детская правда страха, что Алексей на мгновение дрогнул. Перед ним стояла не монстр, а испуганный человек. Его мать. Но именно в этот момент он понял всё окончательно.

–И из-за этого страха ты готова уничтожить моё счастье? – спросил он уже без крика, с леденящей усталостью. – Готова назвать любимого мной человека нищенкой? Устроить скандал на её работе? Вломиться в наш дом? Подать в суд? Чтобы я из чувства вины вернулся и сидел с тобой рядом, ненавидя и себя, и тебя? Это и есть твоя любовь? Заточить меня в золотую клетку из страха одиночества?

Она не ответила. Она смотрела в пол, всхлипывая. И в этой тишине он услышал лязг другой двери. Из комнаты Аллы вышел дядя Сергей. Он был в деловом костюме, с папкой в руках, будто только что закончил совещание.

–Ну что, поговорили по-семейному? – произнёс он спокойно, оценивающе глядя на Алексея. – Думаю, ты понял серьёзность намерений.

–Понял, – кивнул Алексей, отрывая взгляд от матери. – Понял, что вы все тут — одна шайка. И что моё счастье для вас — разменная монета.

–Не драматизируй, – усмехнулся дядя Сергей. – Речь идёт о справедливости и о том, чтобы вернуть человека в семью. Мать хочет вернуть свои деньги. И хочет, чтобы сын одумался. Суд — это крайняя мера. Есть и другие варианты.

–Какие? – с вызовом спросил Алексей.

–Например, признать, что ты действовал под пагубным влиянием. Мы уже нашли хорошего специалиста, который готов это подтвердить. Лёгкое расстройство, вызванное стрессом и манипулятивными действиями третьих лиц. В этом случае и брак, если он вдруг состоится, можно будет оспорить, и вопрос с квартирой решится в пользу матери как опекуна. А тебе… тебе понадобится лечение и покой. Вдали от дурных влияний.

Алексей слушал, и мир вокруг него медленно окрашивался в сюрреалистичные, чёрно-белые тона. Они предлагали ему не просто сдаться. Они предлагали ему добровольно стать сумасшедшим. В их картине мира. Чтобы забрать у него всё: разум, волю, жену, дом.

–Вы… вы просто чудовища, – тихо сказал он, не находя других слов.

–Мы — твоя семья, которая пытается тебя спасти, даже когда ты сам этого не хочешь, – поправил его дядя Сергей. – Подумай, Алексей. Суд или… признание. Признай, что она на тебя плохо повлияла, и мы поможем тебе вернуться к нормальной жизни. Мать простит.

Лидия Петровна подняла голову. Слёзы высохли. В её глазах снова был тот самый, цепкий, хищный блеск. Она уловила нить, брошенную братом.

–Да, сынок, – прошептала она. – Всё можно исправить. Просто скажи, что она тебя заколдовала. Что ты одумался. Мы забудем всё. И про суд забудем. Квартира останется твоей. Ты только… вернись.

Они стояли перед ним — мать и дядя. Союзники. Они предлагали сделку с дьяволом. Предать Катю, назвать её ведьмой, уничтожить её репутацию уже на официальном уровне — и получить прощение. И квартиру. Всего-то.

Алексей посмотрел на мать. На её лицо, искажённое смесью надежды и ненависти. На дядю Сергея с его деловой папкой, полной лживых заключений. Он увидел Аллу, которая робко выглядывала из-за двери, полная любопытства.

Он увидел свою прошлую жизнь. Увидел её цену. И сделал выбор.

–Нет, – сказал он тихо, но так, что слово прозвучало, как хлопок двери в пустом зале.

–Что? – не поняла Лидия Петровна.

–Я сказал нет. Я не предам её. Я не назову её сумасшедшей или колдуньей. И я не вернусь. Подавайте в суд. Оспаривайте что хотите. Выигрывайте вашу квартиру. Забирайте её. Мне она больше не нужна.

Наступила тишина. Лидия Петровна остолбенела. Дядя Сергей нахмурился, оценивая новый поворот.

–Ты понимаешь, что говоришь? – медленно произнёс юрист. – Ты останешься ни с чем. Без жилья, с судимостью у твоей подружки, с испорченной кредитной историей после суда. Ты погубишь себя.

–Я уже был ни с чем, когда встретил её, – ответил Алексей. Он повернулся к матери. – Ты просила сделать выбор. В ЗАГСе. Вот он, окончательный. Я выбираю её. И прощаюсь с тобой. Навсегда. Больше не звони. Не пиши. Не присылай своих адвокатов. Любое общение — только через моего юриста. Если решу его нанять. Ты мне больше не мать.

Он сказал это без пафоса, без слёз. Констатация факта. Он видел, как эти слова физически ранят её, как она бледнеет, хватаясь за спинку кресла. Он больше не чувствовал ни жалости, ни вины. Только огромную, всепоглощающую усталость и пустоту, в которой звенела только одна мысль: он свободен. Страшно свободен.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл к выходу. За спиной он услышал сначала тихий стон, а потом истошный, разрывающий душу крик:

–Алексей!!! Вернись! Я твоя мать! АЛЕКСЕЙ!!!

Он не обернулся. Он вышел на лестничную площадку, захлопнул дверь, заглушив этот крик. Спускаясь по ступенькам, он чувствовал, как с него спадает огромный, невидимый груз, который он таскал на себе всю сознательную жизнь. Груз долга, вины, ожиданий. На его месте оставалась дыра. Но через эту дыру впервые по-настоящему проникал свет. Жестокий, холодный, но настоящий.

Катя ждала его у подъезда, прислонившись к стене. Увидев его лицо, она всё поняла. Она не спросила, как прошло. Она просто подошла и взяла его за руку. Её ладонь была тёплой и живой.

–Всё кончено? – тихо спросила она.

–Всё только начинается, – ответил он, глядя в её глаза. – Но начинается по-нашему. Они заберут квартиру. У нас не будет ничего.

– У нас есть мы, – сказала Катя. – И этого пока достаточно. Пойдём домой.

Они пошли по улице, держась за руки. Сзади, из окна на пятом этаже, за ними следили чьи-то глаза, полые ненависти и отчаяния. Но они уже не оглядывались. Они шли вперёд — в свою неизвестность, в свою трудную, нищую, но свою жизнь. Линия фронта, прошедшая через его сердце, была наконец преодолена. Цена была заплачена. И она была огромной. Но и свобода, которую он обрёл, тоже чего-то стоила.

Суд был назначен на девятое утра. Предварительное заседание, как объяснил их адвокат, молодой и дотошный Максим Андреевич, было формальностью, но именно на нём стороны окончательно представляли свои доказательства и заявляли ходатайства. Атмосфера в здании суда давила на Катю с первых же шагов по шумным, пропахшим пылью и дезинфекцией коридорам. Здесь решались человеческие судьбы, но обстановка напоминала бездушный механизм: таблички на дверях, равнодушные лица курьеров, монотонный перезвон телефонов.

Они вошли в зал заседаний одним из первых. Небольшое, вытянутое помещение с высокими окнами в пыльных рамах, длинным столом для судьи и секретаря и двумя скамьями для сторон. Скамья истца пустовала. Алексей сел, положил ладони на холодную фанеру стола перед собой и замер, уставившись на герб России на стене за судейским местом. Катя села рядом, осторожно положив свою руку поверх его сжатого кулака. Он не посмотрел на неё, но разжал пальцы и сцепил их с её пальцами.

Через десять минут дверь открылась. Первой вошла Лидия Петровна. Она была одета в строгий тёмно-серый костюм, волосы убраны в тугой пучок, на лице — ни намёка на косметику. Она выглядела не просто старой, а иссушенной, словно всё её естество сконцентрировалось в одном — в непоколебимой, каменной уверенности в своей правоте. За ней следовал дядя Сергей с объёмной папкой, а следом, неловко озираясь, — Алла. Увидев брата, она быстро опустила глаза и уселась на самый краешек скамьи, стараясь сделать себя как можно меньше.

Дядя Сергей, напротив, окинул их взглядом опытного игрока, оценивающего слабые места противника. Его взгляд скользнул по их скромной, почти бедной одежде, по отсутствию солидного адвоката (Максим Андреевич ещё не пришёл), и в уголках его губ дрогнуло что-то вроде удовлетворения.

Ровно в девять в зал вошла судья — женщина лет пятидесяти с усталым, непроницаемым лицом. Процедура началась. Зачитали исковые требования. Лидия Петровна, ровным, монотонным голосом, изредка поглядывая в подготовленные тезисы, изложила суть: сын, находясь под пагубным психологическим влиянием сожительницы, действовал не в своих интересах, собирался совершить необдуманный поступок (брак), истица же, как мать и соинвестор в приобретение спорной жилплощади, желает защитить своё имущественное право и вернуть вложенные средства, дабы они не были растрачены под влиянием третьих лиц.

Алексей слушал, и ему казалось, что говорит незнакомая женщина. Этот сухой, юридический язык выхолащивал всю грязь, всю боль последних месяцев, превращая её в безликие формулировки: «пагубное влияние», «необдуманные действия», «имущественные риски».

Затем слово дали их адвокату, Максиму Андреевичу, который как раз появился на пороге, слегка запыхавшись. Он был молод, но в его движениях и речи чувствовалась собранная, энергичная ясность. Он сразу перевёл разговор из эмоциональной в фактическую плоскость.

–Уважаемый суд, позиция ответчика строится на нескольких ключевых моментах. Во-первых, жилое помещение было оформлено в собственность моего доверителя, Алексея Николаевича Волкова, несколько лет назад, что подтверждается свидетельством о государственной регистрации права. Никакого совместного долевого владения оформлено не было. Переводы денежных средств от истицы к ответчику в тот период могут трактоваться как обычная финансовая помощь внутри семьи, что, как известно, не порождает автоматически имущественных прав. Во-вторых, довод о «пагубном влиянии» и «недееспособности» голословен и требует серьёзных, комплексных медицинских доказательств, которых у стороны истца, как мы понимаем, нет и быть не может, так как Алексей Николаевич полностью дееспособен, трудоустроен и отдаёт отчёт своим действиям.

Дядя Сергей немедленно вскочил.

–Уважаемый суд, у нас имеется заключение независимого психолога, основанное на анализе поведения ответчика в последние месяцы, которое указывает на признаки повышенной внушаемости и эмоциональной зависимости в рамках токсичных отношений!

–Это заключение, – парировал Максим Андреевич, – составлено заочно, без личного освидетельствования моего доверителя, а значит, не может иметь юридической силы. Более того, мы готовы предоставить альтернативное заключение, а также характеристики с места работы как Алексея Николаевича, так и Екатерины Сергеевны Орловой, которая, к слову, пострадала от противоправных действий родственников истца, о чём имеется соответствующий протокол.

Судья, не поднимая глаз от бумаг, спросила:

–Истец, вы подтверждаете, что не настаиваете на проведении судебно-психиатрической экспертизы в отношении ответчика?

Лидия Петровна заколебалась.Дядя Сергей что-то быстро шепнул ей на ухо. Она сжала губы и кивнула.

–Нет, не настаиваем. Но мы настаиваем на том, что его решения были продиктованы не здравым рассудком, а влиянием!

– Влияние, не подкреплённое медицинскими выводами, не является юридическим фактом, – сухо заметила судья и сделала пометку. – Переходим к представлению доказательств. Сторона истца.

Дядя Сергей стал выкладывать на стол копии выписок, расписок. Он говорил долго, обстоятельно, ссылался на статьи Гражданского кодекса о неосновательном обогащении, о сделках, совершённых под влиянием заблуждения. Его речь была гладкой, профессиональной. Казалось, он выстраивает неопровержимую стену.

Когда он закончил, наступила пауза. Судья посмотрела на Максима Андреевича.

–Сторона ответчика, ваши доказательства?

Максим Андреевич открыл свою папку.

–Помимо документов на квартиру и характеристик, уважаемый суд, мы хотим предоставить аудиозаписи, которые проливают свет на истинный характер отношений в семье и на мотивы истицы.

Слово «аудиозаписи» повисло в воздухе. Лидия Петровна выпрямилась. Алла недоумённо подняла бровь. Дядя Сергей нахмурился.

–Какие ещё аудиозаписи? На каком основании произведена запись? Это нарушение!

–Запись производилась одним из участников разговоров на личное устройство для возможной самозащиты, – спокойно пояснил адвокат. – В данных записях не содержится информации, составляющей личную или семейную тайну в понимании закона, но содержится прямая речь, раскрывающая намерения и методы давления. Ходатайствую о приобщении к материалам дела.

Судья, помедлив, кивнула секретарю. Та взяла флеш-карту у Максима Андреевича и вставила в ноутбук.

Первый фрагмент был недолгим. Чётко и ясно, с характерными интонациями, голос Лидии Петровны, записанный, видимо, в той самой квартире, говорил: «…Она же на тебе жениться хочет, потому что у неё другой возможности устроить жизнь просто не существует. Ты для неё — социальный лифт».

В зале стало тихо. Лидия Петровна побледнела, её пальцы вцепились в край стола.

Второй фрагмент. Голос Аллы, взвинченный, язвительный, из того самого видео-звонка: «…Одежда так себе, конечно. Но для больницы сойдёт. А вот это что?.. Фу, какая сентиментальная хрень. Выбросить, что ли?»

Алла ахнула и закрыла лицо руками.

Третий фрагмент. Самый длинный. Последний разговор Алексея с матерью. Было слышно его сдавленное дыхание, её переход от рыданий к холодным угрозам, вмешательство дяди Сергея с его предложением о «психиатрическом заключении» и «лёгком расстройстве». И тот самый, ледяной и чёткий, финал: «Признай, что она на тебя плохо повлияла, и мы поможем тебе вернуться к нормальной жизни. Мать простит… Всё можно исправить. Просто скажи, что она тебя заколдовала».

Когда запись закончилась, в зале стояла гробовая тишина. Судья переводила взгляд с бледного, как смерть, лица Лидии Петровны на Алексея, который сидел, уставившись в свои сцепленные на столе руки. Даже секретарь перестала стучать по клавиатуре.

Дядя Сергей первым пришёл в себя.

–Уважаемый суд, это… это частные разговоры, вырванные из контекста! Запись могла быть смонтирована! Эмоции в семье — это не доказательство!

–Это доказательство методов, – твёрдо сказал Максим Андреевич. – Это доказательство того, что истица и её представители оказывали систематическое психологическое давление на моего доверителя, пытаясь манипуляциями и угрозами, в том числе угрозой лишения дееспособности, добиться своих целей: разорвать его отношения с Екатериной Сергеевной и вернуть контроль над ним и его имуществом. В данном контексте финансовые переводы, на которые ссылается истец, выглядят не как инвестиция в недвижимость, а как инструмент этого контроля. Ответчик, будучи под давлением, пошёл на крайнюю меру — отказался от спорного имущества полностью, лишь бы прекратить это давление, о чём прямо сказано в последнем фрагменте записи.

Судья откинулась на спинку кресла, сложив руки.

–У меня есть вопросы к сторонам. Истец, Лидия Петровна, вы подтверждаете, что это ваш голос на записи? Что вы действительно предлагали сыну признать себя подверженным «пагубному влиянию» в обмен на отказ от суда?

Лидия Петровна молчала.Она смотрела куда-то мимо судьи, в пустоту. Всё её напряжение, вся её каменная уверенность исчезли. Осталась только пустая оболочка, в глазах которой читался шок и… стыд. Стыд от того, что её истинное лицо, её голос, её слова прозвучали в этом официальном, беспристрастном зале.

–Я… я хотела как лучше, – наконец выдавила она, и её голос был тихим, старческим. – Я хотела спасти сына.

–Предлагая ему признать себя психически нездоровым? – уточнила судья без эмоций.

–Он был не в себе! Он и сейчас не в себе! – вдруг выкрикнула она, и в её глазах вспыхнул последний огонёк отчаяния. Она указала пальцем на Катю. – Из-за неё! Она всё разрушила! Она украла моего сына!

–Ваша честь, – мягко, но громко произнесла Катя. Её голос прозвучал впервые, и все взгляды устремились на неё. – Я ничего не крала. Я полюбила человека. А он сделал свой выбор. Свободный выбор. И я прошу суд этот выбор увазить.

Судья посмотрела на Катю, потом на Алексея, потом на груду документов истца и на скромную папку ответчика. Она закрыла глаза на секунду, словно снимая усталость.

–Судебное заседание объявляется закрытым для вынесения решения. Оглашение решения состоится через пятнадцать минут.

Когда судья и секретарь удалились, в зале воцарилось тягостное молчание. Дядя Сергей что-то быстро и сердито шептал Лидии Петровне, которая не слушала, безучастно глядя перед собой. Алла тихо плакала. Алексей поднялся и вышел в коритор, ему нужен был воздух.

Катя последовала за ним. Он стоял у высокого окна, курил, его руки всё ещё дрожали.

–Ты записывал, – тихо сказала она, не вопрос, а утверждение.

–Да, – кивнул он, не глядя на неё. – С того самого дня в ЗАГСе. Сначала просто в памяти телефона, потом купил диктофон. Я думал… я думал, что это пригодится. Что когда-нибудь мне понадобятся доказательства того, что я не сошёл с ума. Что это всё было на самом деле.

Она обняла его за талию, прижалась щекой к его спине.

–Это было жестоко, – прошептала она.

–Это было необходимо, – ответил он, повторяя её же слова из прошлой главы. – Чтобы они наконец увидели себя со стороны. Чтобы суд услышал не их красивые юридические конструкции, а голую правду.

Через пятнадцать минут их снова вызвали в зал. Лидия Петровна сидела, отрешенно глядя на свои руки, сложенные на столе. Она, казалось, уже всё поняла.

Судья зачитала решение монотонным, быстрым голосом. Юридические формулировки сливались в одно целое, но смысл был ясен: «…в удовлетворении исковых требований Лидии Петровны Волковой отказать в полном объёме. Доводы истца о неосновательном обогащении ответчика признаны несостоятельными ввиду отсутствия доказательств наличия договорённости о совместной покупке или возврате средств. Доводы о пагубном влиянии на ответчика и его возможной недееспособности оставлены без внимания ввиду отсутствия надлежащих доказательств. Аудиозаписи, представленные стороной ответчика, приняты судом во внимание как отражающие характер взаимоотношений сторон».

Проще говоря, они выиграли. Квартира оставалась за Алексей. Никаких денег возвращать не требовалось.

Когда судья произнесла последние слова, Алексей не почувствовал радости. Он почувствовал опустошение. Он посмотрел на мать. Она медленно подняла голову. Их взгляды встретились. В её глазах не было уже ни ненависти, ни любви. Только глубокая, бездонная пустота и осознание полного, окончательного поражения. Она проиграла не суд. Она проиграла сына. Навсегда.

Не сказав ни слова, она поднялась и, не глядя по сторонам, пошла к выходу, слегка пошатываясь. Дядя Сергей, хмурый и раздражённый, поспешил за ней. Алла, бросив на брата быстрый, полный смеси обиды и страха взгляд, убежала следом.

Они остались одни в пустом зале суда. Звонкий стук каблуков судьи, уходящей в совещательную комнату, затих в коридоре.

–Всё, – сказал Алексей глухо.

–Всё, – согласилась Катя.

Они вышли из здания суда на холодный, осенний ветер. Небо было затянуто сплошной серой пеленой. Победа была за ними. Но пахла она не торжеством, а пеплом. Пепел сгоревших родственных связей, пепел иллюзий, пепел той жизни, что осталась позади.

Они шли, не зная, куда. Но теперь они шли вместе. И больше никто не мог им помешать. Цена этой свободы оказалась непомерно высокой. Но они её заплатили. До конца.

Глава 8: Не мамин, не папин, а свой

Решение суда не принесло облегчения. Оно принесло тишину. Ту самую, оглушительную тишину, что наступает после долгой канонады. Телефоны молчали окончательно и бесповоротно. Давление спало, исчезла постоянная угроза нового удара, но на его месте образовалась вакуумная пустота, которую нечем было заполнить. Они выиграли войну, но поле битвы было усеяно обломками их прежних жизней, и дышать этим воздухом было тяжело.

Алексей больше не работал грузчиком. Он вернулся в свою IT-компанию, куда его, к удивлению, взяли обратно после неловкого, но сдержанного разговора с начальником, который, видимо, слышал какие-то слухи, но предпочёл не лезть в личное. Катя устроилась медсестрой в частную клинику, подальше от муниципальной больницы и воспоминаний. Их дни обрели новый, будничный ритм. Они вставали, работали, возвращались в свою комнату в хрущёвке. Всё было правильно. Всё было спокойно. И от этого спокойствия Алексей сходил с ума.

Квартира – та самая, проклятая, из-за которой всё началось – висела на нём тяжким, незримым грузом. Он не был там с того дня последнего разговора. Ключи лежали в ящике стола, словно не предмет, а неразорвавшаяся граната. Он чувствовал её присутствие в своей жизни каждый день, через банковские напоминания об очередном платеже по коммуналке, через мысли, которые неизбежно возвращались к матери, сидящей там, в одиночестве, среди вещей, которые она когда-то для него выбирала.

Однажды вечером, за ужином, он положил ложку и сказал, глядя в тарелку:

–Надо продать квартиру.

Катя не удивилась.Она ждала этого.

–Ты уверен? Это же твоя собственность теперь. По закону.

–По закону – да, – он покачал головой. – Но не по совести. Не по… правде. Я не могу там жить. Каждый сантиметр там будет кричать. И я не могу оставить её себе просто как актив. Это не просто квадратные метры, Катя. Это воплощение всей той лжи, контроля и манипуляций. Пока она у меня есть, я чувствую себя связанным с этим прошлым. Намертво.

Он помолчал, подбирая слова.

–И есть ещё кое-что. Деньги. Те самые, что она вложила в первый взнос. Суд сказал, что я не обязан их возвращать. Но… я обязан. Не ей. Самому себе. Чтобы не чувствовать, что я что-то украл. Даже если это была попытка купить меня. Эти деньги – часть её жизни. Её пенсии, её отказов от чего-то. Я не могу их просто присвоить. Я верну их ей. Всю сумму, которую она предоставила в суде. А остальное… остальное будет нашим. Началом.

Катя долго смотрела на него. Она видела не только решимость, но и боль. Боль от необходимости совершить этот последний, ритуальный акт расставания.

–Хорошо, – тихо сказала она. – Продадим. Но с одним условием.

–Каким?

–Мы сделаем это вместе. От постановки на продажу до передачи ключей. Не будет никаких тайн, никаких недомолвок. Это будет наш общий шаг. В новую жизнь. Пусть и купленный такой ценой.

Они обсудили это с риелтором – энергичной женщиной по имени Виктория, которая, выслушав их краткую, без эмоций историю, лишь кивнула и сказала: «Понимаю. Чисто технические вопросы решим быстро. Эмоции оставим за дверью». Квартира ушла за месяц. Рынок был живой. Покупатели – молодая пара без сложной истории. Алексей на встречу по передаче ключей не пошёл. Подписал доверенность на Катю и Викторию. Он не мог переступить тот порог снова.

В день, когда деньги поступили на его счёт, он совершил ещё один поступок, который дался ему тяжелее, чем побег из ЗАГСа. Он пошёл в отделение банка, оформил перевод на карту Лидии Петровны на ту самую сумму, с копиями старых выписок на руках. В назначении платежа он написал: «Возврат финансовой помощи. Алексей». Ни «мама», ни просьб о прощении. Просто констатация. Возврат долга, которого по закону не существовало, но который висел на нём гирей.

Спустя час ему пришло смс от Аллы. Короткое, злое: «Деньги пришли. Доволен? Теперь ты совсем чужой». Он не ответил. Удалил сообщение. С этого момента он перестал быть для них сыном и братом. Он стал «чужим». И в этой чужеродности была страшная, горькая свобода.

Оставшиеся после возврата долга деньги были не такими большими, как могло показаться. Рынок, ипотека, проценты… Но их хватило на первоначальный взнос. Не на квартиру в престижном районе, не на просторные метры. На небольшую, однокомнатную квартиру в строящемся доме на самой окраине города. В том районе, где улицы ещё пахли не асфальтом, а полем, а из окон верхних этажей была видна не панорама мегаполиса, а бесконечные линии ЛЭП и краны новых строек.

Впервые они приехали туда поздним ноябрьским вечером. Дом был уже сдан, но подъезд ещё пах штукатуркой и свежей краской. Их квартира была на девятом этаже. Лифт работал. Дверь открылась в пустоту.

Пустота была абсолютной. Никакой мебели, никаких штор, голый бетонный пол, белые стены, пахнущие грунтовкой. Большое окно от пола до потолка открывало вид в чёрное, бархатное небо, усеянное редкими жёлтыми точками фонарей новостроек. В комнате было холодно, сквозило от балконной двери, которую ещё не успели как следует утеплить.

Они стояли на пороге, держась за руки, и смотрели на это пустое пространство. Не было ни радости, ни торжества. Была усталость. Глубокая, пронизывающая до костей усталость от всей этой истории.

–Наш дом, – сказала Катя, и её голос отдался лёгким эхом в голых стенах.

–Да, – ответил Алексей. – Наш.

Они зашли внутрь, оставили следы на пыльном полу. Подошли к окну. Город лежал внизу россыпью далёких огней, чужой и безразличный. Здесь, наверху, в этой бетонной коробке, их было только двое. И весь этот громкий, скандальный, полный боли мир остался где-то там, далеко.

–Страшно? – спросил он, не глядя на неё.

–Страшно, – честно призналась она. – У нас нет даже стула, чтобы сесть. Ни тарелок, ни чайника. Ничего.

–Зато есть, – он обернулся к ней, и в его глазах, впервые за много месяцев, появилось что-то, отдалённо напоминающее мир, не счастье, а просто отсутствие войны. – Зато нет её. Нет Аллы. Нет дяди Сергея. Никаких ультиматумов. Никаких записей. Никаких судов. Только эта пустота. И мы. И мы можем заполнить её чем захотим. Чем угодно. Даже если это будут самые дешёвые стулья из «Икеи».

Она слабо улыбнулась, прижалась к его плечу. Они стояли так молча, смотря в чёрный прямоугольник окна. В нём отражались их бледные, уставшие силуэты – два островка в море голого бетона.

–Знаешь, что я хочу сделать в первую очередь? – тихо спросила Катя.

–Что?

–Покрасить одну стену. Не белой. Не бежевой. Каким-нибудь… дерзким цветом. Тёмно-синим. Или глубоким зелёным. Как лес. Чтобы она была не как у всех.

–Давай, – кивнул он. – Сделаем зелёную. И купим одно огромное растение. Какой-нибудь фикус. Чтобы ему было, где расти.

Они строили планы. Тихие, простые, бытовые. О краске для стен, о месте для книжной полки, о том, как поставить кровать, чтобы утром свет из окна падал на подушку. В этих словах не было пафоса, не было обещаний вечной любви. Была договорённость двух очень уставших людей, которые прошли через ад и теперь, обожжённые, пытались найти точку опоры в этом пустом, холодном пространстве.

Через несколько дней они перевезли свои скудные вещи из комнаты в хрущёвке: два чемодана одежды, коробку с книгами, ноутбук, старый чайник и два спальных мешка, которые расстелили прямо на полу в центре комнаты. Первую ночь в новом доме они провели так: в спальных мешках, под одним одеялом для тепла, глядя в потолок, где от уличных фонарей танцевали странные тени.

–А что, если она… позвонит? – вдруг спросила Катя в темноте. – Не сейчас. Через год. Через пять. Скажет, что простила. Что хочет увидеть.

–Я не знаю, – честно ответил Алексей. Он долго молчал. За окном проехала машина, луч фар скользнул по стене. – Не знаю. Слишком много сломано. Слишком много сказано. Иногда рана заживает, но шрам остаётся навсегда. И ты не можешь делать вид, что его нет. Возможно, когда-нибудь… будет какое-то общение. Безличное. Вежливое. Но мамой и сыном мы уже не будем никогда. Это плата. Моя плата за тебя. И я её вношу. Без сожалений.

Она протянула руку в темноте, нашла его руку и сцепила пальцы.

–Мне жаль, – прошептала она.

–Мне тоже. Но жаль – не значит «жалею о выборе». Жаль, что так получилось. Жаль, что любовь одной стороны оказалась такой удушающей. Жаль, что нельзя было всего этого избежать. Но я не жалею, что выбрал тебя. Ни на секунду.

Они лежали так в темноте, слушая, как в пустой квартире гудит ветер в вентиляции, как где-то далеко ездят постылые грузовики. У них не было ничего. Ни гаража, ни дачи, ни наследства, ни одобрения семьи. Были долги по ипотеке на двадцать пять лет впереди. Была маленькая квартира на окраине. Была работа, которую нельзя было потерять. Была память о перенесённой боли, которая, наверное, никогда полностью не уйдёт.

Но была и эта пустота вокруг. Голая, честная, ничем не обременённая. В неё можно было принести свои вещи, свои мечты, свои ссоры и примирения. Можно было ошибаться, не боясь, что за спиной кто-то злорадствует. Можно было молчать, не опасаясь допросов. Можно было просто быть. Двумя людьми, которые любят друг друга, устали от войны и теперь учатся жить в хрупком, выстраданном мире.

Утром Алексей проснулся первым. Сквозь незавешенное окно лился холодный, серый свет зимнего рассвета. Он осторожно высвободился из спального мешка, встал и подошёл к окну. Внизу медленно просыпался новый район: зажигались фары первых машин, в одном из окон напротив зажёгся свет. Мир продолжал жить своей жизнью, не зная и не интересуясь их драмой.

Он обернулся. Катя спала, укрывшись одеялом с головой, только прядь тёмных волен виднелась на подушке. Он посмотрел на это хрупкое существо, прошедшее через все круги его семейного ада и оставшееся с ним. Посмотрел на голые стены, на коробки в углу, на свой собственный след на пыльном полу.

И впервые за много-много месяцев он почувствовал не боль, не гнев, не страх, а нечто иное. Ощущение пути. Долгого, трудного, непредсказуемого пути, который лежал теперь перед ними. Пути, на котором не было готовых решений и гарантий, но на котором они были одни. По-настоящему одни. И значит — свободны.

Он тихо подошёл к спальному мешку, опустился на колени и нежно коснулся её волос.

–Катя. Проснись. Смотри, рассвет.

Она открыла глаза,сонные, доверчивые. Он помог ей выбраться из мешка, и они вместе подошли к окну. На востоке, над линией тёмных крыш, небо постепенно из серого становилось перламутрово-розовым, затем золотым. Лучи ещё невидимого солнца окрашивали облака в нежные, невозможные цвета.

–Красиво, – прошептала она.

–Да, – согласился он, обнимая её за плечи. – Это наш первый рассвет здесь. В нашем доме.

Они стояли и смотрели, как новый день медленно вступает в свои права, отвоёвывая пространство у ночи. Впереди был бесконечный список дел: вызвать замерщиков, выбрать краску, купить холодильник, бесконечные поездки по строительным рынкам. Впереди были трудности, споры о деньгах, усталость от работы и быта. Впереди была обычная жизнь. Та самая, простая, трудная, лишённая громких скандалов, но наполненная тихим, ежедневным выбором — быть вместе.

И этот выбор, стоя в лучах зимнего рассвета в своей пустой, холодной, никому не принадлежащей, кроме них, квартире, они делали снова. Молча. Без пафоса. Просто стояли рядом, чувствуя, как холодный воздух от окна смешивается с теплом их тел. Двое против всего мира, который остался где-то там, внизу, в прошлом. И этого сейчас было достаточно. Больше чем достаточно. Это было всё.