Тишину в прихожей разрезал резкий звук падающих ключей. Медные, на тяжелой брелок-кольце от его мамы. Они всегда падали так, будто сердились на весь мир. Я не стала отрываться от раковины, где мыла последнюю тарелку от ужина, который даже не успел остыть. Он опоздал на три часа. Ужин остыл. Я, кажется, тоже.
Послышался топот, звук расстегиваемой куртки, шум папки, брошенной на табурет. Обычный вечерний ритуал.
— Анна! Ты где?
Как будто в нашей двушке можно было потеряться. Я вытерла руки полотенцем, висевшим на ручке духовки. Оно было уже не первого сорта белизны.
— На кухне.
Он прошел, тяжело ступая. От него пахло городом — уличной пылью, чужим кофе и легким оттенком чужого парфюма, тем, что носят в офисах. Он сел на стул, отодвинул от себя мою кружку с недопитым чаем и вздохнул, будто только что совершил подвиг.
— Слушай, в субботу приедут мама, сестра с Максимом и Петькой.
Я кивнула, взяла его кружку, начала заваривать свежий чай. Черный, крепкий, две ложки сахара. Ритуал.
— Ну и хорошо. Поставишь чайник, я пирог испеку. — сказала я, думая уже о твороге в холодильнике, которого, возможно, не хватит.
— Пирог? — он усмехнулся, но невесело. В его голосе появились нотки того нетерпеливого металла, который прорезал меня последнее время все чаще. — Нет, это не уровень. Мама хвасталась всем в своем квартале, какой у нее сын и какая у него жизнь в столице. Сестра последний раз приезжала три года назад. Надо, чтобы все ахнули.
Я поставила перед ним чашку. Пар поднимался ровной струйкой.
— Что значит «ахнули», Андрей? У нас обычная квартира. Хорошая, но обычная.
— Стол! — отрезал он, хлопнув ладонью по столу. Чай в чашке дрогнул. — Нужен стол, чтоб глаза разбегались. Холодец домашний, салаты, что-то мясное согревающее, хорошая закуска, десерт не один. Вино. Коньяк для Максима. В общем, полноценный праздничный банкет. У тебя же премия была неделю назад. Хватит.
Последние два слова он произнес не как вопрос, даже не как предположение. Это была констатация факта. Твердая, бесспорная. В его голосе не было даже оттенка просьбы или обсуждения. Это был приказ, отданный кассиру в супермаркете: «Пакет. Сдачу не надо».
Во рту пересохло. Я медленно опустилась на стул напротив него. Премия. Да, была. За проект, над которым я билась четыре месяца, оставаясь после всех, мигренью и бессонницей. Эти деньги лежали на моем отдельном счету, прикрывая дно, как подушка безопасности. На них были планы: давно нужное лечение спины, новый смеситель на кухню, который капал уже полгода. И одна маленькая, глупая мечта — курсы керамики. Чтобы наконец-то что-то создавать руками, а не только разрушать в себе нервы.
— Андрей, — начала я тихо, слыша, как голос предательски дрогнул, — эта премия… мы же договаривались, что моя зарплата…
— Мы семья! — перебил он, и его голос загремел, заполнив всю кухню. — Что значит «твоя», «моя»? Ты как ребенок. Общее всё. Вот и общая премия. И общие траты на общую семью. Какая разница, чьей картой платить? Суть одна.
Он отхлебнул чай, сморщился.
— Не очень сладко. Дай сахар.
Я механически подвинула ему сахарницу. В голове зазвучал голос его матери, Лидии Петровны. Наша свадьба, семь лет назад. Она, пышная, в платье с кружевным воротничком, держала меня за локоть чуть слишком крепко. Её голос был сладким, как прокисший сироп:
— Милая, запомни главное — кормить мужа нужно хорошо, от души. Сытый мужчина — добрый мужчина. На кухне твой главный пост. Хорошая хозяйка всегда накормит гостей так, что им будет стыдно за свой скудный стол. Это наши традиции.
Тогда это показалось милым, старомодным. Сейчас я понимала: это был не совет. Это была установка. Инструкция по эксплуатации. Мое место было у плиты, мой кошелек — общественным достоянием, а моя задача — создавать блестящий фасад для его семьи.
Я посмотрела на него. На его красивый, усталый профиль, на привычный жест, которым он поправлял волосы. На этого человека, с которым мы когда-то могли говорить всю ночь. Теперь разговоры были только о том, что сломалось, что купить, кто приедет.
— Хватит на что, Андрей? — спросила я удивительно ровно. — На то, чтобы твоя мама ахнула? На то, чтобы твоя сестра позавидовала? А что мне скажет твоя мама, когда увидит новый смеситель? «Ах, какая ты хозяйка, как ловко капли вытираешь»?
Он оторвал взгляд от телефона, который немедленно оказался у него в руке. Его глаза сузились.
— Ты что, умничать начала? Какая разница, что она скажет? Она моя мать! Она имеет право гордиться мной. А гордиться, извини, в нашей стране принято за столом. Так было и будет. Или ты против традиций? Против семьи?
Он играл на больном. На том, что сам же и отравил. Слово «семья» в его устах стало тяжелым, липким, как тот самый холодец. Оно душило.
В животе, глубоко под слоем усталости и привычки, шевельнулось что-то живое и острое. Яростное. Оно не рвалось наружу криком. Наоборот. Оно заставило меня замереть. Сжать пальцы под столом так, что ногти впились в ладони.
Я посмотрела в окно, на темные квадраты соседних домов. Где-то там тоже текли свои вечера, свои разговоры, свои тихие трагедии под видом быта.
«Входи в положение», — сказал бы он, если бы я попробовала возразить.
«Не скупись»,— сказала бы его мать.
«Мы же родные»,— подхватила бы сестра.
Их хор стоял у меня в голове годами. Громкий, уверенный, непробиваемый.
Но в тот миг, под пристальным, раздраженным взглядом мужа, в тишине, что опустилась после его «приказа», случилось странное. Внутренний шум стих. Смолк хор. Осталась только ледяная, прозрачная тишина. И в этой тишине, медленно, как первый кристалл льда на черной воде, родилась мысль. Не эмоция. Не истерика. Стратегия.
Он ждал ответа. Битвы. Слез. Оправданий.
Я медленно выдохнула и разжала руки. На ладонях остались красные полумесяцы.
— Хорошо, — сказала я голосом, который звучал как чужой, ровно и безжизненно. — В субботу. Пусть приезжают. Все ахнут.
Он напрягся, ожидая подвоха, но в моих глазах была только пустая усталость, которую он видел так часто, что перестал замечать. Он решил, что я сдалась. Устала спорить. Вошла в положение.
Его лицо мгновенно просветлело. Он потянулся через стол, похлопал меня по руке.
— Вот и умница. Я же знал, что ты все поймешь. Ты у меня самая лучшая.
Эта фраза, эта дешевая похвала, стоившая мне десятков тысяч, самоуважения и мечты о курсах керамики, прозвучала как приговор. Не ему. Мне. Приговор моей старой жизни, где я соглашалась на такие сделки.
Он допил чай, поднялся.
—Я плюхаюсь перед телевизором, ноги гудят. Не шуми тут, ладно?
Он ушел, оставив на кухне запах своего дня и тяжелое эхо своего «приказа».
Я не двинулась с места. Я смотрела на его пустую чашку, на коричневый след на дне. На сахарницу. На полотенце с выцветшим узором.
«Хорошо, — повторила я про себя уже с совсем другой интонацией. — Вы хотите традиций, Лидия Петровна? Вы хотите гордиться сыном, Андрей? Вы хотите праздник, чтобы ахнуть?»
Я встала, подошла к шкафу у балкона, тому, что вверху, куда редко залезаю. Встала на цыпочки, открыла створку. Пахнуло пылью и прошлым. Я нащупала то, что искала — угол картонной коробки.
Осторожно, стараясь не шуметь, стащила ее вниз. Поставила на стол. Смахнула слой пыли. На коробке, почерком моей бабушки, было выведено: «Для больших дней».
Я открыла крышку. Там, завернутые в желтую газету почти тридцатилетней давности, лежали осколки моего детства. Фарфоровый сервиз моей бабушки. Простой, советский, с синими незатейливыми цветочками по краю. Тарелки, чашки, блюдца. Супница с одной едва заметной трещинкой, которую бабушка заклеила чем-то, и посуда прослужила еще двадцать лет.
Из этого сервиза мы ели в большие праздники. И в нем была магия. Не от богатства, а от тепла. От руки бабушки, которая накладывала мне сюда двойную порцию «картошечки». От смеха деда. От чувства, что ты часть чего-то настоящего, а не показного.
Я вынула одну тарелку. Провела пальцем по гладкому, холодному боку. Потом по едва заметной шероховатости той самой трещины на супнице. Реальность. Подлинность. А не глянец, за которым пустота.
Идея, возникшая в тишине, обрела форму. Твердую, ясную, неумолимую.
Я знала, что буду делать в субботу.
Я достала все тарелки. Все до одной. И аккуратно, бережно, как самое дорогое наследство, начала их мыть. Теплой водой, с мягкой губкой. Смывая пыль лет. Готовя к новому выходу. К последнему спектаклю.
За стеной гудел телевизор. Мой муж смотрел футбол. Он был уверен, что в субботу его ждет триумф. Что его жена, как добрая фея, приготовит ему и его родне праздник.
Он не знал, что фея устала. Устала настолько, что решила стать сказочницей. Но сказку эту она напишет сама. И конец в ней будет не по его сценарию.
Я вымыла последнюю тарелку, вытерла ее насухо. Она блестела под светом кухонной лампы, простодушно и честно.«Хорошо, — сказала я в третий раз, уже шепотом, обещая это себе. — Будет вам праздник. Какой же еще праздник у тех, кто ценит только видимость?»
Я поставила чистую тарелку на стол. Ровно посередине. Она была пуста. И в этой пустоте был весь смысл грядущего дня.
Я не могла уснуть. Рядом Андрей уже похрапывал, откинув руку на мою половину кровати, тяжелую и бессознательно властную. Я лежала на спине, глядя в темноту потолка, где плавали размытые пятна от уличных фонарей. В ушах все еще гудело от его слов: «У тебя же премия была. Хватит».
«Хватит». Это слово стало крюком, на который, как на проволочный каркас, стало наматываться все, что я годами старалась не замечать, прощать, списывать на быт. Теперь оно вытягивало наружу одно воспоминание за другим, острое и ясное, будто это случилось вчера.
Первое. Наша первая общая квартира, съемная, с подтекающими трубами. Моя первая серьезная зарплата после повышения. Я, окрыленная, купила дорогой торт и бутылку шампанского, мечтая отметить это вместе. Андрей пришел поздно, увидел стол, улыбнулся.
—Молодец! — потрепал меня по голове. — А знаешь, что мы сделаем с твоей первой зарплатой?
—Что? — спросила я, радостная.
—Мы купим мне тот спиннинг, о котором я говорил. Отличный повод!
Я опешила.
—Но я думала… мы maybe поедем на выходные куда-нибудь, отдохнем…
—Потом отдохнем! — перебил он весело. — Рыбалка — лучший отдых. А деньги надо тратить на стоящие вещи. Мы же семья, у нас общее всё. Вот, считай, это мой подарок тебе за успехи.
Спиннинг купили.На рыбалку я так и не попала. Он сказал, что там скучно для девушки. А торт и шампанское мы съели вдвоем, но праздник уже был со вкусом чего-то неправильного, несправедливого. Тогда я убедила себя, что это мелочь. Он же радуется за меня. Просто у мужчин свое понимание праздника.
Второе. Брошь. Фамильная, от моей прабабушки, серебряная, с крошечным гранатом-капелькой. Ее отдала мне мама, когда я выходила замуж. «На счастье», — сказала. Я берегла ее, надевала только по самым большим праздникам. На пятилетие нашей свадьбы приехала его сестра, Катя. Увидела брошь на мне, ахнула.
—Какая прелесть! Андрей, смотри, прямо ко мне к платью на выпускной!
Андрей обнял ее.
—Ну, если тебе так идет… Анна, ты же не против? Дай сестре поносить, осчастливь человека.
Мне было неловко отказывать при всех.«Семья же», — подумала я. Отдала. Больше я этой броши не видела. Через месяц, когда я осторожно спросила, Катя сделала круглые глаза.
—Ой, правда! Я же забыла совсем. Кажется, она у меня где-то в сумочке завалялась… Надо поискать.
Потом голос по телефону стал виноватым:«Знаешь, я, кажется, потеряла… Очень прошу прощения!». Андрей отреагировал просто: «Ну что поделать, вещь-то не золотая. Не расстраивайся, потом купим другую».
Другую мы не купили.А ощущение, что кусочек моего рода, моей истории, просто взяли и выбросили на помойку чужого равнодушия, осталось.
Третье, четвертое, десятое… Подарки его родне. На все дни рождения, восьмое марта, новогодние застолья. Я всегда выбирала тщательно, тратила время, деньги. Дорогой шарф матери, хороший коньяк отцу, модные гаджеты племяннику. И каждый раз, когда они благодарили, их взгляды и слова были обращены к нему: «Андрюш, спасибо, не забываешь! Какой ты у нас щедрый!». Он кивал, принимая эти лучи благодарности как должное, обнимал меня за плечи: «Да мы с Аней стараемся». Слово «стараемся» было ключевым. Старалась я. Платила я. А тепло, признание, семейная любовь доставались ему. Я была тенью, безликим источником благ.
Я повернулась на бок, спиной к его храпу. В окне уже светало, серый, бесцветный свет размывал очертания зданий. Я думала о Лидии Петровне. Ее «традиции» были удобным щитом. Все, что было выгодно ей и ее сыну, возводилось в ранг священной семейной догмы. Нужно кормить мужа — догма. Нужно принимать его родню как своих — догма. А то, что у невестки могут быть свои границы, свои деньги, свои чувства — это было «вредным современным веянием», «эгоизмом».
И самое страшное всплыло последним. Не о деньгах. О боли.
Три года назад. Больница. Тихая, белая, беспощадная палата. Пустота внутри, физическая и душевная, после того, как перестало биться второе маленькое сердце. Я лежала, глядя в потолок, не в силах плакать. Андрей был рядом первые два дня. Потом пришла Лидия Петровна.
Она стояла у моей койки, и в ее глазах не было сострадания. Была холодная, оценивающая проверка.
—Организм слабый, — сказала она сыну негромко, но я слышала. — Наверное, и нервы шалят. Она у тебя много работает. Может, и к лучшему все. Ребенок мог пойти в нее, характер еще тот. Тебе с таким нелегко бы пришлось.
Я застыла. Ждала, что он возмутится. Скажет: «Мама, как ты можешь!». Защитит меня. Хоть словом.
Он тяжело вздохнул. Потом сказал устало:
—Не надо сейчас, мам. Пойдем, я тебя до метро провожу.
Он не защитил. Не возмутился. Он увел ее, чтобы не ссориться. В тот момент, когда мне была нужна его стена, его «мы — вместе», он сделал шаг в сторону. В сторону своей матери, своего комфорта, своего желания избежать конфликта. Он промолчал.
Тогда что-то во мне сломалось необратимо. Не громко, а тихо, как ломается тонкая льдинка. Любовь, доверие, ощущение, что мы — одна команда. С тех пор между нами выросла невидимая стеклянная перегородка. Я продолжала жить рядом, готовить, убирать, даже улыбаться иногда. Но внутри я остыла. И стала считать. Не со зла. А для трезвости. Чтобы понимать, где я в этой «семье» нахожусь. На каком я счету.
Счет оказался простым. Я была источником ресурсов и комфорта. Удобным приложением к его жизни. И мое истинное лицо, моя боль, мои мечты были для них… неинтересны. Неудобны.
Рассвет окрасил небо в грязно-розовый цвет. Я тихо встала, накинула халат и вышла на кухню. Сервиз бабушки аккуратно стоял на столе, вымытый и высушенный. Я прикоснулась к супнице, к той самой трещине. Бабушка, простая женщина, проработавшая всю жизнь бухгалтером, никогда не позволяла себя унижать. Она говорила: «Душу гнуть можно только до определенного предела. Потом она или ломается, или выпрямляется с такой силой, что всем шишки понаставляет».
Моя душа гнулась семь лет.
Я открыла нижний ящик старого письменного стола, который служил нам архивом. Достала толстую синюю папку с надписью «Документы». Но внутри были не только счета и договоры. Там, за последний год, появились другие бумаги. Распечатки переводов. Квитанции. Выписки с моего счета, где я помечала желтым маркером определенные суммы.
Я листала их. Вот — перевод на счет Кати. Ипотечный платеж. Комментарий: «Помощь семье». Андрей попросил: «Сестра закрутилась, помоги, мы же не чужие». Я помогала. Год.
Вот— оплата дорогого санатория для Лидии Петровны. «Маме надо отдохнуть». Я оплатила.
Вот— покупка ноутбука племяннику. «Учиться надо на хорошей технике».
Мои деньги.Моя премия. Мои сверхурочные. Уходили, как вода в песок, на поддержание того самого глянцевого фасада. А мне оставалась капающая кухонная кран-букса и больная спина.
Я закрыла папку. Раньше эти бумаги вызывали во мне тупую обиду и чувство ловушки. Сейчас — только холодное подтверждение. Подтверждение того, что мой бунт не истерика. Он — бухгалтерский отчет. Акт о невозможности дальнейшего сотрудничества на прежних условиях.
Андрей проснется через пару часов. Он будет оживлен, будет говорить о предстоящем субботнем «триумфе». Он даже может попытаться меня поцеловать, довольный моей покорностью.
Он не знал, что я уже не здесь. Я мысленно уже стояла за тем самым субботним столом. И видела не лица ждущих гостей, а пустые тарелки. Ту самую пустоту, которую они все вместе годами пытались в меня залить, выдавив из меня все соки, все надежды, все «я».
«Вы хотите есть? — думала я, глядя на блестящий борт супницы. — Вы хотите пиршества? Хорошо. Я накормлю вас. Накормлю до отвала тем, что вы заслужили. Вашим же хлебом. Безвкусным, сухим, пустым».
Я подошла к окну. Город окончательно проснулся. Начался новый день. День перед спектаклем.
Мне нужно было купить всего одну вещь. Не продукты. А то, что станет финальной точкой. Последним, неоспоримым аргументом.
Я тихо вернулась в спальню, чтобы одеться. Андрей пошевелился, приоткрыл один глаз.
—Ты куда так рано? — пробурчал он спросонья.
—В магазин, — честно ответила я. — Приготовиться к субботе.
Он удовлетворенно хмыкнул, повернулся на другой бок. Его мир был в полном порядке. Его жена «вошла в положение».
Я вышла на улицу. Утренний воздух был холодным и колючим. Он обжигал легкие, но это было ощущение жизни. Настоящей, своей.
Я шла, и шаги мои были твердыми. Впервые за долгое время я знала точно, что делаю. И зачем. Это было не сладко. Но это было честно. Как тот самый фарфор с трещинкой, который не пытается казаться идеальным.
День перед приездом родни выдался странным. Неловким, как пауза в разговоре с незнакомцем. Андрей, обычно погруженный в свои мысли или телефон, вдруг стал проявлять несвойственную ему суетливую активность. Он дважды прошелся по гостиной, поправляя то вазу, то раму на картине, будто принимал высокое начальство.
— Ты цветы купишь? — спросил он, заглядывая на кухню. Я протирала уже и так сияющие бокалы из сервиза.
—Какие цветы?
—Ну, для стола. Чтобы красиво. И в вазу тоже. Мама любит живые цветы.
Я кивнула, не отрываясь от бокала. Я не куплю цветы. Они увянут за вечер, а я ненавижу наблюдать, как умирает красота, купленная для показухи.
— Ладно, — удовлетворенно бросил он. — А что по меню? Давай список, я, может, чего добавлю.
Я поставила бокал на стол, обернулась к нему. Он стоял в дверном проеме, и в его позе читалось не участие, а контроль. Он хотел убедиться, что его режиссура будет воплощена безупречно.
— Все будет, — ответила я нейтрально. — Холодец, заливное, салаты, горячее. Как ты и хотел.
— Икра есть?
—Нет.
—Надо было купить. Ладно, в следующий раз.
Он удалился в зал, включил телевизор. Его «в следующий раз» повисло в воздухе, как всегда. Обещание, которое никогда не станет реальностью, потому что в следующий раз снова будут другие «надо».
Я дождалась, пока он уйдет в спортзал — его субботний ритуал. Тогда я закрылась в маленькой комнате, что служила нам и кабинетом, и кладовкой. На антресолях, за старыми чемоданами, лежала небольшая картонная коробка. Я сняла ее. Внутри, аккуратно завернутая в мягкую ткань, лежала та самая фамильная брошь. Серебряная, с гранатом-капелькой. Я нашла ее полгода назад, разбирая вещи после визита Кати. Она закатилась под тумбу в прихожей. Видимо, выпала из той самой «сумочки». Я подняла ее, подержала в ладони, чувствуя холод металла. И не сказала никому ни слова. Просто спрятала. Инстинктивно. Как прячут свидетельство преступления.
Теперь я развернула ткань. Брошь блеснула тусклым светом. Она была не просто украшением. Она была символом всего, что у меня пытались отнять: памяти, связи с родом, права на что-то личное, неприкосновенное. Я сжала ее в кулаке. Острый штифт слегка впился в ладонь. Боль была крошечной, ясной и настоящей.
Я положила брошь в карман халата. Потом взяла со стола папку — ту самую, синюю, с финансовыми отчетами. И еще одну вещь, купленную вчера в кассе дальнобойщиков на выезде из города. Простой бумажный пакет с надписью.
С этими вещами я вернулась на кухню. Сервиз стоял на столе, готовый. Я открыла верхний шкафчик, достала две новые, красивые коробки из-под презентов. Одну побольше, другую поменьше. Работа закипела.
В большую коробку я положила то, что купила вчера. Затем на листе бумаги, тем самым желтым маркером, которым помечала переводы, вывела крупно: «На дорожку. Чтобы не был голодным». Приклеила листок к крышке.
В маленькую коробку я положила то, что распечатала утром на работе, зная, что дома принтер давно сломан, а Андрею нет до этого дела. Это был билет. Электронный, но я превратила его в осязаемое доказательство. Распечатка с номером заказа, местом, временем. На сегодняшний вечер. Рейс до города его матери.
Рядом с билетом я положила брошь. Не как подарок. Как вещественное доказательство. Как напоминание о том, что теряется, когда берут чужое без спроса.
Я закрыла обе коробки, перевязала их простым джутовым шпагатом. Никаких бантов. Все должно было быть просто, даже аскетично. По-правдешнему.
Потом я взяла со стола одну тарелку из бабушкиного сервиза. Тяжелую, прохладную. Я долго смотрела на синий незамысловатый цветочек по краю. Вспоминала бабушкины руки, шершавые и добрые, которые ставили такую тарелку передо мной, полную горячих, пахнущих летом щей.
Теперь она будет пустой.
Я взяла маркер, который лежал рядом с коробками. Тот самый, перманентный, черный. И на обратной стороне тарелки, по глазури, где никто не увидит, пока не перевернет, я вывела одну цифру: «7».
Семь лет. Семь лет я ставила на стол еду, а сама оставалась голодной. Голодной по уважению, по справедливости, по простой человеческой бережности.
Я положила эту помеченную тарелку обратно в стопку. Теперь в сервизе был тайный знак. Мой личный счет, в прямом смысле слова.
Из соседней комнаты донеслись звуки спортивной передачи. Андрей вернулся. Я услышала, как он открывает холодильник.
— Анна! А где закуска? Я думал, ты уже что-то приготовила для сегодня.
Я вышла на кухню. Он стоял с банкой маринованных огурцов, разочарованно глядя на полки.
— Все будет к приезду гостей, — сказала я спокойно. — Не волнуйся.
Он хмыкнул, открутил крышку и достал огурец.
—Ты чего такая замкнутая? — спросил он, жуя. — Волнуешься? Не надо. Мама с Катей обычные люди, не королевы.
Ирония этой фразы была настолько чудовищной, что у меня даже не хватило сил на нее реагировать. Он искренне считал, что я волнуюсь из-за желания угодить. Он не видел, что я уже по ту сторону этого желания.
— Я не волнуюсь, — ответила я, отворачиваясь к плите, хотя ничего на ней не готовилось. — Все готово.
Это была правда. Готово было главное — решение. Оно сидело во мне холодным, тяжелым и невероятно прочным слитком. Все остальное — суета.
Весь день мы двигались по квартире как два независимых спутника по разным орбитам. Он — на волне предвкушения своего «триумфа». Я — в поле тяжести своего замысла. Иногда орбиты пересекались: он спрашивал про соль для заливного, я показывала, где лежат новые скатерти. Разговор был деловым, безэмоциональным. Он, кажется, даже радовался моей «собранности» и «деловитости». Видел в этом поддержку своего плана.
За час до приезда гостей я надела простое черное платье. Без украшений. Только часы на руке, которые тикали, отсчитывая последние минуты прежней жизни.
Андрей, в новой рубашке, вышел из спальни, поправляя манжет.
—Отлично ты выглядишь! — одобрил он. — Солидно. Мама оценит.
Он подошел, попытался обнять меня за талию. Я слегка, почти неуловимо, отклонилась, сделав вид, что поправляю полотенце на ручке духовки. Его рука повисла в воздухе. Он нахмурился, но тут же отвлекся на звонок в дверь.
— Встречай! — бросил он, загораясь, и бросился открывать.
Я осталась стоять посреди кухни. Прислушалась. В прихожей поднялся шум голосов: высокий, пронзительный голос Лидии Петровны, смущенный смех Кати, грубоватый бас ее мужа Максима, топот ног подростка Пети.
Их мир ворвался в мой дом. Своим гомоном, своей уверенностью, своими ожиданиями полного и безоговорочного гостеприимства.
Я глубоко вдохнула. Потом выдохнула, выпуская из себя последние сомнения. Я подошла к столу, проверила расстановку тарелок. Все было на своих местах. Пустые, чистые, готовые к представлению.
Я взглянула на две коробки, спрятанные пока в углу под столом. На супницу с той самой трещинкой.
«Вы пришли на пир, — подумала я без злорадства, с холодной констатацией. — Ну что ж. Приятного аппетита».
И, выпрямив спину, я пошла в прихожую навстречу своим гостям. Навстречу точке невозврата.
Гости ввалились в прихожую, как шквал, наполняя пространство гомоном, запахом поезда и чужих духов, порывистыми движениями. Все разом начали снимать обувь, вешать пальто, перекидываться репликами, и в этом хаосе четко читался их статус: они здесь хозяева. Временные, но уверенные.
Во главе, конечно, была Лидия Петровна. Она встала посреди прихожей, как монумент, оглядывая пространство оценивающим, хозяйским взглядом. На ней было теплое пальто с меховым воротником, которое она не спешила снимать.
— Ну, здравствуй, здравствуй, — протянула она ко мне, позволяя поцеловать себя в щеку. Ее щека была прохладной и упругой. — Ой, какая ты бледная. Наверное, на работе замоталась. Надо бы витаминов попить.
Ее забота была легкой пощечиной — намеком, что я плохо слежу за собой, а значит, и за ее сыном.
— Здравствуйте, Лидия Петровна. Проходите, пожалуйста, — сказала я, отступая в сторону.
— Андрюша, сынок! — она расцвела, увидев мужа, и потянулась обнимать его, оставляя на его новой рубашке следы пудры. — Выглядишь отлично! Видно, что жизнь хорошая.
Сестра Катя, тонкая и жеманная, с завитушками, уже явно сделанными к визиту, бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд — от маникюра до тапочек.
— Аня, привет. Какая милая кофточка. — Ее комплимент прозвучал как констатация факта, без тепла. Она обняла Андрея. — Братик, как же я соскучилась!
Ее муж Максим, крупный, краснолицый, просто кивнул, пожимая мою руку влажной, тяжелой ладонью. Племянник Петя, долговязый подросток в наушниках, пробормотал что-то невнятное и тут же уткнулся в телефон.
Их внесенные сумки, свертки с гостинцами (бутылка дешевого вина и коробка конфет «ассорти»), заняли всю банкетку. Воздух стал густым, насыщенным чужими голосами, чужими жизнями.
— Ну, показывай, что тут у вас новенького! — скомандовала Лидия Петровна, и процессия двинулась в гостиную.
Андрей засуетился, сияя. Он показывал новый телевизор («Аня премию получила, вот и решили обновить»), хвастался видом из окна, рассказывал о своих успехах на работе. Он был в своей стихии — центр внимания своей вселенной. Его родня восхищенно ахала, кивала, ловила каждое слово. Я стояла чуть в стороне, как служанка, которой пока не дали приказа.
— А что это у тебя ваза? — Лидия Петровна подошла к полке, где стояла хрустальная ваза, купленная мной на первые деньги с новой должности. Она взяла ее в руки, повертела.
—Да, недавно купили, — быстро вставил Андрей.
—Очень изящно. Чувствуется вкус, — кивнула она, ставя вазу на место, но взгляд ее скользнул по мне с легким удивлением, будто она не ожидала, что у меня может быть вкус.
Сердце стучало ровно и гулко где-то в районе горла. Я наблюдала за этим спектаклем, и каждая фраза, каждый взгляд лишь укрепляли меня в правоте моего решения. Они были единым организмом, а я — инородным телом. Полезным, но чужим.
Наконец, ритуал осмотра завершился.
—Ну что, хозяюшка, — обернулась ко мне свекровь, и в ее голосе прозвучала привычная снисходительная нотка, — чем порадуешь? В поезде-то одна сухомятка.
Все взгляды устремились на меня. В глазах Андрея — предвкушение триумфа. В глазах остальных — привычное ожидание.
Я улыбнулась. Улыбка получилась странной, неживой, но они, кажется, не заметили.
—Все готово. Прошу к столу.
Они двинулись на кухню, шумной, веселой гурьбой. Андрей шепнул мне на ходу:
—Молодец. Вижу, все шикарно накрыто. Спасибо.
Его благодарность была последней каплей. Он благодарил меня за то, чего еще даже не видел. За иллюзию, которую я должна была создать.
Стол, действительно, выглядел торжественно. Белая скатерть, сверкающий бабушкин сервиз, хрустальные бокалы. В центре — супница с крышкой, вокруг нее — большие блюда, тоже накрытые. Все как положено. Только не было запаха еды. Но этого, ослепленные блеском фарфора и предвкушением, они пока не уловили.
— Ого! Вот это да! — протянул Максим, потирая руки. — Это я понимаю, встреча!
—Уютно, чисто, красиво, — одобрительно кивнула Лидия Петровна, занимая почетное место во главе стола, куда ее тут же усадил сын.
—Прямо как в ресторане, — завистливо вздохнула Катя.
Все расселись. Андрей поймал мой взгляд и самодовольно подмигнул: «Все идет по плану». Он взял в руки ложку, чтобы постучать по бокалу для внимания, как делал всегда перед тостом.
— Дорогие мои… — начал он.
— Подожди, — тихо, но отчетливо сказала я. Все взгляды переместились ко мне. Я стояла на своем месте, не садясь. — Пусть сначала гости оценят главное.
Андрей нахмурился, удивленный моим вмешательством, но списал на волнение.
—Ну, давай, показывай свое искусство, — разрешил он снисходительно.
Я медленно обошла стол. В наступившей тишине был слышен только шелест моей одежды и тяжелое, прерывистое дыхание Максима. Я подошла к супнице, взялась за фарфоровые ручки-барашки. Они были холодными.
— Первое, — объявила я голосом официантки в дорогом ресторане. И сняла крышку.
Звонкий стук фарфора о фарфор прозвучал громко в тишине. Под крышкой не было ничего. Абсолютно пустая, чистая, сухая супница. Лишь синий цветочек на дне смотрелся насмешкой.
Наступила полная, оглушительная тишина. Лидия Петровна замерла с полуулыбкой. Катя перестала поправлять завиток. Максим перестал дышать. Петя наконец оторвался от телефона и уставился на пустоту.
— Что… это… — начала свекровь, но я ее перебила.
— Второе, — сказала я и сняла крышку с первого блюда. Пусто.
—Третье. — Пусто.
—И закуски. — Я открыла все блюда. Ни крошки. Ни капли. Только белый фарфор, синие узоры и тишина, натянутая как струна.
Лицо Андрея из розового стало багровым, потом пепельно-серым. Он медленно поднялся.
—Анна… — его голос был хриплым, полным не верящего ужаса. — Ты… что это? Шутка? Где еда?!
Я повернулась к нему. Внутри не было ни страха, ни злорадства. Только пустота, зеркально отражающая ту, что лежала на столе.
—Еда? — переспросила я, как бы уточняя. — Какая еда, Андрей? Ты привел гостей на ужин, оплаченный моей премией. Ты посадил их на мои стулья, в моей квартире. Ты показываешь им мои вещи. Ты даришь своей семье мою щедрость, выдавая ее за свою. — Я сделала паузу, давая словам впитаться. — Так вот. Сегодня — твой идеальный подарок. Видимость. Пустота. Прямо как в наших с тобой отношениях последние три года.
В комнате взорвалось.
— Как ты смеешь! — взревел Андрей, ударяя кулаком по столу. Тарелки звеняще подпрыгнули. — Ты с ума сошла! Опозорила меня на всю семью!
—Да что это такое?! — взвизгнула Лидия Петровна, вскакивая. Ее лицо исказилось благородным гневом. — Это что за издевательство?! Сыночек, ты видишь, как она с нами обращается?!
—Я в шоке, просто в шоке… — запричитала Катя, прижимая руки к щекам.
—Нормально, — хмыкнул Максим, но в его глазах читалось смутное уважение к такому беспрецедентному ходу.
Я не обращала на них внимания. Я наклонилась, достала из-под стола две коробки. Поставила их перед Андреем.
— Это тебе, — сказала я. — От меня. Новогодний подарок с опозданием.
Он, трясясь от ярости, дернул шпагат, сорвал крышки. В маленькой коробке лежали распечатка билета и брошь. Он узнал ее. Его глаза расширились.
—Что… это…
—Билет на поезд. До мамы. На сегодняшний вечер. И твоей сестре передай, что она, кажется, забыла у меня свою «потерю». — Я посмотрела на Катю. Та побледнела и отшатнулась, как от призрака.
Андрей выхватил из большой коробки… пустую тарелку. Ту самую, с цифрой семь на обратной стороне. Он смотрел на нее, не понимая.
—А это? — он прошипел.
—На дорожку, — ответила я ледяным тоном. — Чтобы не был голодным. Но, судя по всему, к голоду ты и твоя семья привыкли. К духовному. Главное — чтобы тарелки на столе блестели.
Тишина, которая наступила после моего последнего слова, была страшнее любого крика. Она была гулкой, тяжелой, все заполняющей. В ней висело семь лет лжи, семь лет молчаливого согласия, семь лет пустых тарелок, которые я наполняла чужими ожиданиями.
Лидия Петровна первая нашла голос. Но это был уже не гнев. Это было холодное, смертельное презрение.
—Вон из моего сына, — сказала она четко, отчеканивая каждое слово. — Ты ему не пара. Никогда не была. Ты просто… пустое место.
Я посмотрела на нее, потом на своего мужа. Он стоял, сжимая в руках ту самую тарелку, и смотрел на меня взглядом, в котором кипела ненависть, стыд и полное, абсолютное непонимание. Он не понимал, что случилось. Он думал, это шутка, истерика, бунт на корабле, который можно подавить. Он не видел, что корабль уже затонул.
— Я не вон из твоего сына, Лидия Петровна, — тихо сказала я. — Я просто перестала быть его служанкой. А вы… приятного вам аппетита.
И, повернувшись, я вышла из кухни. Оставила их там — среди блеска пустого фарфора, в звенящей тишине скандала, который был громче любого грома. Я пошла в спальню, закрыла дверь. Но не для того, чтобы плакать. А для того, чтобы в одиночестве дождаться, когда закончится этот спектакль. Когда они уйдут. И начнется что-то новое.
За дверью спальни еще долго гудели голоса. Сначала гневные, потом шипящие, потом приглушенные. Я сидела на краю кровати, не двигаясь, слушая, как рушится мир, который я сама и взорвала. Руки лежали на коленях ладонями вверх. Я разглядывала линии на них — какие-то глубокие, какие-то едва заметные. Карта семи лет, ведущая в тупик.
Наконец, в прихожей послышался шум — звуки надевания пальто, сердитое бормотание, резкий голос Лидии Петровны:
—Поедем. Сейчас же. Я в такой дом ни ногой.
Дверь хлопнула.Так громко, что вздрогнули стены. И наступила тишина. Не мирная, а тяжелая, густая, как смола после взрыва.
Я досчитала до ста, медленно, давая им время уйти от подъезда. Потом встала и вышла.
Кухня выглядела как после бури. Тарелки так и стояли пустые. Крышки от супницы и блюд валялись где попало. На столе лежала смятая салфетка, уронил кто-то в спешке. Та самая коробка с билетом была брошена на стул, брошь выпала и лежала рядом, сверкая холодным гранатовым глазком.
Андрей стоял у окна, спиной ко мне. Его плечи были неестественно напряжены, руки сжаты в кулаки по швам. Он смотрел в черное стекло, в котором отражалось только его искаженное гневом лицо и я — призрачная фигура в дверном проеме.
— Ну? — произнес он, не оборачиваясь. Голос был низким, хриплым, налитым ядом. — Довольна? Унизила меня перед моей же семьей. Выставила идиотом. Ты вообще понимаешь, что ты натворила?
Я не ответила. Подошла к столу, подняла брошь. Застегнула ее на лацкане своего черного платья. Она лежала там, где ей и положено было быть — у моего сердца. Потом начала спокойно собирать тарелки. Снимала со стола одну за другой, складывала в раковину. Звон фарфора был единственным звуком в квартире.
Мое молчание, кажется, взбесило его больше, чем любые слова. Он резко обернулся.
—Я с тобой разговариваю! Ты слышишь?! У тебя крыша поехала окончательно? Что это было, Анна? Объясни! Объясни сейчас же!
Я поставила последнюю тарелку, вытерла руки о то самое полотенце. Потом обернулась к нему.
—Объяснить? Хорошо. Сядь.
— Я не буду садиться по твоему приказу! — взорвался он.
—Тогда стой, — пожала я плечами. — Но смотреть будешь сюда.
Я вышла из кухни, прошла в маленькую комнату и вернулась с той самой синей папкой. Бросила ее на стол перед ним. Папка шлепнулась с мягким, увесистым звуком.
—Объяснение номер один. Открой.
Он смерил меня взглядом, полным ненависти и подозрения, но любопытство пересилило. Он щелкнул застежкой, открыл папку. Первые листы — счета за коммуналку, договоры. Он пролистал их с раздражением.
—Что это? Твои бухгалтерские заморочки?
—Листай дальше.
Он перевернул несколько страниц. И замер. Перед ним были те самые распечатки, которые я делала последний год. Выписки с моего счета, где желтым маркером были обведены суммы, а рядом моим почерком написаны пояснения.
Он начал читать вслух, сначала бегло, потом все медленнее, и голос его терял гнев, наполняясь недоумением.
—«Перевод на счет Екатерины В. — ипотечный платеж. Согласовано с Андреем. Помощь семье»… Это что?
—Это значит, что уже год я плачу ипотеку твоей сестре. Из своей зарплаты. Потому что «мы же семья, надо помочь». Помощь, которую ты так щедро обещал.
Он молчал,листая дальше.
—«Оплата путевки в санаторий «Сосны» для Лидии П.»… «Покупка ноутбука «Эппл» для Петра В.»… «Перевод Андрею — на покупку подарка отцу к юбилею»…
Он переводил взгляд со строчек на меня и обратно. Его лицо бледнело.
—Это… это не все сразу. Это же за год…
—За год, Андрей. Посчитай, если хочешь. Сумма в конце есть.
Он лихорадочно пролистал до последнего листа. Там была выведена общая сумма. Цифра была внушительной. Очень. Больше, чем его трехмесячная зарплата.
— Ты вела учет? — прошептал он с каким-то животным ужасом. — Ты… подсчитывала?
—Да. Чтобы понять, на что уходят мои деньги. Оказалось — на создание твоего имиджа щедрого сына и брата. Я была твоим казначеем. Безмолвным.
—Но это же для семьи! — вырвалось у него, но в голосе уже не было прежней уверенности, была паника. — Мы же делились! Ты не должна была…
—Должна была что? Молчать? Тратить свои деньги на твои семейные обязательства и радоваться, когда твоя мама хвалит тебя за «заботу о сестре»? Я работала сверхурочно, мигрени, усталость, а ты раздаривал мою усталость, как конфетки.
Он закрыл папку, отшвырнул ее от себя, как будто она жгла пальцы.
—Ладно! Допустим! Деньги… я не знал, что ты так… щепетильна. Но этот сегодняшний цирк! Пустые тарелки! Это же просто… сумасшествие! Из-за денег?!
—Не из-за денег, Андрей, — сказала я тихо, и в моем голосе впервые за вечер дрогнуло что-то человеческое, не ледяное. — Из-за всего. Из-за того, что мы с тобой уже три года как чужие люди. И точка невозврата была не сегодня. Она была три года назад. В больнице.
Он вздрогнул, как от удара. Его глаза округлились, в них мелькнуло что-то похожее на страх. Он знал, о чем я.
—При чем тут это… — начал он, но голос сорвался.
—При том. Твоя мама стояла у моей койки и говорила тебе, что, может, и к лучшему, что ребенок не родился. Что характер у меня «еще тот». И что тебе с таким будет нелегко.
Я говорила ровно, без слез, но каждое слово падало, как камень.
—И ты знаешь, что я ждала в тот момент? Я ждала, что ты скажешь ей: «Мама, уйди». Ждала, что ты встанешь между мной и этим чудовищным равнодушием. Защитишь меня. Хоть словом. А ты… ты вздохнул. И сказал: «Не надо сейчас, мам». И увел ее. Ты увел ее, чтобы не ссориться. Оставив меня одну с этой фразой. С этой пустотой.
Он отшатнулся, как будто его оттолкнули. Его лицо исказилось.
—Я… я не мог с ней ругаться! Она же мать! Она волновалась, она не так выразилась…
—Она выразилась именно так, как думала, — холодно перебила я. — А ты согласился. Молчанием. С того дня для меня все кончилось. Ты перестал быть мужем. Ты стал… соседом. Которому я готовлю, стираю и плачу по его счетам. И сегодняшние пустые тарелки — это не месть. Это диагноз. Диагноз нашей семье. Внутри она была пуста уже три года. Просто сегодня я сняла крышку.
Он молчал. Весь его гнев, вся напускная уверенность куда-то ушли. Он стоял, ссутулившись, и смотрел куда-то мимо меня, в ту точку прошлого, которую так старательно замазывал.
—Я не знал… что ты так… — пробормотал он.
—Знаешь, в чем самая страшная правда, Андрей? — спросила я, и голос мой снова стал тихим и усталым. — Ты не жадный. И не злой. Ты просто слабый. И очень, до дрожи, боишься своей матери. Ты все эти годы покупал ее любовь и одобрение. Твоя карьера, твоя показная щедрость — все это крик: «Мама, посмотри на меня! Я хороший сын! Я состоялся!». И ты готов был отдать на этот крик все. В том числе и меня. Мои деньги, мое время, мое достоинство. Ты требовал от меня верности кошельку, потому что в глубине души боялся проверить, останусь ли я с тобой, если он опустеет.
Он поднял на меня глаза. В них не было больше ненависти. Только растерянность, стыд и какое-то детское недоумение. Словно мальчик, которого поймали на воровстве конфет и объяснили, что это плохо.
—Что… что мы будем делать теперь? — спросил он глухо.
В его вопросе прозвучала капитуляция. Он сдался. Не как мужчина, а как командир, который вдруг осознал, что все карты у противника.
Я посмотрела на брошь у своего сердца. Потом на пустые тарелки в раковине. На папку с цифрами, лежащую на столе.
—Теперь, — сказала я, — ты поедешь к маме на том билете, который я тебе купила. Останешься там на неделю. А за это время я съеду. Временно. Пока мы не решим, как быть дальше. Но этот дом, эта жизнь… они кончились, Андрей. Ты понимаешь?
Он медленно кивнул. Он понял. Наконец-то понял. Ценой пустого стола, всеобщего позора и разорванной в клочья иллюзии.
Он больше ничего не сказал. Прошел мимо меня, не глядя, в спальню. Через минуту я услышала звук упаковываемой сумки.
Я осталась на кухне. Опустилась на стул. Дрожь, которую я сдерживала все это время, наконец накрыла меня. Но это была не истерика. Это была реакция тела на только что пережитую битву. Битву, которую я выиграла, но после которой не осталось ни победителей, ни побежденных. Осталась только правда. Горькая, неприглядная, утомительная правда. И два очень уставших, очень одиноких человека в разных концах тихой, опустевшей квартиры.
Утро пришло тихо, украдкой. Серый свет заползал в комнату через щели в шторах, медленно проявляя очертания знакомых вещей. Я не спала. Сидела в кресле у окна, завернувшись в плед, и наблюдала, как ночь отступает. Тело ныло от усталости, будто я всю ночь таскала мешки с цементом, но внутри была странная, хрустальная пустота. Не больно. Не страшно. Просто пусто. Как чистая чашка перед тем, как налить в нее чаю.
Я слышала, как за стеной ворочался Андрей. Он тоже не спал. Потом звуки сборов: скрип шкафа, шаги, журчание воды в ванной. В шесть утра он вышел из спальни с дорожной сумкой. Он остановился в дверях гостиной, увидел меня в кресле. Мы помолчали.
— Я поехал, — наконец сказал он. Его голос был сиплым, безжизненным.
—Поезд в девять двадцать, — откликнулась я так же ровно. — Не опоздай.
Он кивнул, сделал шаг, будто хотел что-то добавить, но слова застряли. Он развернулся и пошел к выходу. Я услышала, как он надевает куртку, как щелкает замок на сумке. Потом — тихий стук закрывающейся входной двери. Не хлопок. Именно стук. Окончательный.
Он уехал. К маме. В тот мир, где он был вечным мальчиком, нуждающимся в одобрении. Мой мир теперь был здесь. Или уже нет?
Я еще долго сидела неподвижно, прислушиваясь к тишине. Она была иной. Не враждебной, не гнетущей. Просто тишиной пустого пространства, где наконец можно услышать собственное дыхание.
Потом я встала. Плед мягко соскользнул на пол. Я прошла на кухню.
Стол все еще стоял нетронутым. Свидетель ночного крушения. Пустые блюда, супница, разбросанные крышки. Я принялась за работу. Не спеша, методично, как ритуал очищения. Сначала собрала всю посуду, аккуратно сложила в раковину. Потом начала мыть. Теплая вода, мягкая пена. Я смывала с фарфора не только пыль, но и следы того вечера, отпечатки чужих пальцев, энергию скандала. Каждую тарелку, каждую чашку я вытирала насухо тем самым полотенцем, которое висело на духовке.
Помыв, я не стала убирать сервиз в коробку. Нет. Я открыла буфет, тот, что стоял в столовой, и где всегда красовался новый, блестящий, но бездушный гарнитур, купленный «для гостей». Я освободила всю верхнюю полку. И начала расставлять бабушкин сервиз. Тарелки, блюдца, чашки, супницу с той самой заклеенной трещинкой. Он занял свое место. На виду. Не как музейный экспонат, а как повседневная посуда. Моя посуда. Часть моей настоящей, а не показной жизни.
Потом я взяла в руки ту самую тарелку, с цифрой «7» на обороте. Я поднесла ее к свету. Черная цифра, выведенная маркером, уже не казалась символом обиды. Она была просто отметкой. Границей, которую я перешла. Я сполоснула тарелку еще раз, как будто хотела смыть и эту цифру, но она была перманентной. Как и те семь лет. Их не сотрешь. Но можно положить на полку и больше не пользоваться каждый день.
Я поставила эту тарелку в самый конец стопки. Пусть лежит. Напоминание, чтобы больше никогда не голодать молча.
Следом я принялась за папку. Синюю, толстую, с финансовыми отчетами. Я вынула из нее все листы с моими пометками, счета, распечатки. Сложила в аккуратную стопку. Это было мое досье. Моя доказательная база. Но суд закончился. Приговор вынесен. Эти бумаги больше не нужны. Я порвала их. Не мелко, а на крупные куски, чтобы не мог сложиться обратно цельный лист. И выбросила в мусорное ведро. Пусть едет на свалку, вместе со вчерашними объедками, которых не было.
Затем я пошла в спальню. Открыла свой шкаф. Достала не большую сумку, а старый, добротный чемодан на колесиках, с которым когда-то приехала в эту квартиру. Я стала складывать в него не все подряд, а только свое. Ту одежду, которую выбрала сама, которая нравилась мне. Книги с тумбочки. Фотографии в рамках, где была я с родителями, с подругами. Свою косметичку. Аптечку. Ноутбук и зарядки.
Я не срывалась с места в панике. Я собиралась осознанно, как человек, который едет в долгую, запланированную командировку. На неопределенный срок.
В самом конце я подошла к зеркалу. Брошь все еще сверкала на черной ткани. Я сняла ее, подержала в ладони. Потом нашла в шкатулке небольшую бархатную коробочку из-под каких-то старых сережек. Уложила брошь туда. Щелкнула крышкой. Положила коробочку в внутренний карман чемодана, туда, где лежат самые важные документы. Рядом с паспортом.
Чемодан был готов. Я оглядела комнату. Она была наполовину пустой. Вернее, в ней освободилось мое пространство. Пространство Андрея — его костюмы, его трофеи с рыбалок, его коллекция дорогих аксессуаров — все это осталось нетронутым. Как музейная экспозиция чужой жизни.
Я выкатила чемодан в прихожую. Поставила у двери. Потом вернулась на кухню.
Время было около одиннадцати. Я вскипятила воду в обычном чайнике. Выбрала из бабушкиного сервиза ту самую чашку, с маленьким сколом на ручке, который всегда цеплял палец. Бабушка говорила, что скол — это метка живого, что идеальная посуда бывает только в магазине, а в доме вещи должны иметь характер.
Я насыпала в чашку заварки — обычного черного листового чая, не из пакетиков. Залила крутым кипятком. Пахнуло травой, деревом, чем-то простым и безусловным. Я не стала ничего добавлять — ни сахара, ни лимона. Просто поставила чашку на стол. Села на свое обычное место.
Передо мной на столе лежал только что распечатанный лист — заявление о предоставлении отпуска за свой счет. Я подписала его. С понедельника. На две недели. Мне нужно было остановиться. Выдохнуть. Найти временное жилье. Поговорить с юристом. Разобраться в том, как делить то, что, как выяснилось, было не общим, а лишь совместно нажитым в одностороннем порядке.
Но все это было потом.
Сейчас было только это утро. Эта тишина. И чашка горячего чая передо мной.
Я подняла ее. Фарфор был горячим, почти обжигающим. Я сделала маленький глоток. Горечь ударила в язык, потом раскрылась тонкой терпкостью, теплом, которое разлилось по груди.
Я поставила чашку. Она не была пустой.
В ней был покой. Тяжелый, выстраданный, горьковатый и честный, как этот чай. Вкус моей новой, одинокой и спокойной жизни. Я знала, что впереди меня ждут неприятные разговоры. Бумажная волокита. Возможно, злобные звонки от Лидии Петровны или растерянные — от Кати. Юридические споры о квартире, купленной на деньги от продажи моей дачи. Все это будет. Завтра. Послезавтра. Через неделю.
Но сегодня… Сегодня я просто пила чай. Сидела в своей, еще пока общей, но уже чужой квартире, и слушала тишину. Больше никто не требовал от меня накрыть стол. Никто не распоряжался моими деньгами. Никто не заглядывал через плечо, оценивая, достаточно ли щедро я отдаю себя.
Я была одна. И это одиночество не было похоже на ту ледяную пустоту, что сковала меня в больнице три года назад. Оно было тихим, просторным и полным возможностей. Как чистый лист. Пустой, да. Но на нем можно написать свою историю. Без посторонних редакторов.
Я допила чай до дна. На блюдце осталась лужица темно-янтарного цвета. Я убрала чашку в раковину, вымыла ее и поставила на полку в буфете, к остальному сервизу.
Потом надела пальто, подошла к чемодану. Взяла его за ручку. Оглянулась на кухню в последний раз. Солнечный луч упал на полку, и синие цветочки на бабушкиных тарелках будто ожили, заиграли скромным блеском.
Я вышла, закрыла дверь. Не громко. Просто щелкнул замок.
Внизу, на улице, меня ждал прохладный воздух и такси, которое я вызвала полчаса назад. Я поставила чемодан в багажник, села на заднее сиденье.
— Куда едем? — спросил водитель.
Я назвала адрес небольшой гостиницы в центре,которую присмотрела еще вчера. На пару недель. Пока не найду съемную квартиру.
Машина тронулась. Я смотрела в окно на знакомые улицы, которые проплывали мимо. Они были те же, но видны как-то по-новому. Четче.
Я положила руку на карман пальто, где лежала та самая бархатная коробочка. Сквозь ткань я чувствовала ее маленький, твердый квадратик.Мое наследство. Не денежное. Душевное. Умение отличать настоящее от показного. И сила, чтобы сказать «нет», когда твою жизнь пытаются положить на чужую тарелку.
Поездка только начиналась. Но я была сытой. Впервые за долгие-долгие годы.