Тихий вечер, который Катя выстраивала по кирпичикам, рухнул в одно мгновение. Она только вернулась из салона, ещё наслаждаясь лёгким жжением на кончиках пальцев от свежего покрытия и бархатистым ощущением ухоженных бровей. Поставила на стол пакет с контейнерами готового ужина из нового отделения кулинарии — сил готовить сегодня не было, да и хотелось чего-то особенного. Зеркало в прихожей ещё хранило её отражение — довольное, немного уставшее, но сияющее от той мелкой женской радости, что способна затмить тяготы будней.
Ключ повернулся в замке резко, с одним щелчком. Это всегда был первый звоночек.
Максим вошёл не так, как обычно — с тяжёлым вздохом и привычным «Привет, я дома». Он ввалился, сбивая с вешалки куртку. Его лицо было не просто уставшим. Оно было искажено чем-то таким, от чего у Кати похолодело внутри — смесью ярости и беспомощного отчаяния.
— Привет, — осторожно сказала она, начиная расставлять контейнеры. — Ужин почти готов. Как день?
Он не ответил. Прошёл в гостиную, тяжёлыми шагами. Потом развернулся и уставился на неё. Взгляд упал на её руки, на идеальный миндаль ногтей нежного персикового оттенка.
— Опять в салоне была? — голос его был низким, сдавленным, будто он долго его в себе держал.
— Да… Ну, знаешь, надо же иногда… — начала она, чувствуя, как назревает буря, но не понимая её масштабов.
— НАДО?! — его крик разорвал тишину квартиры, заставив Кать вздрогнуть и отшатнуться к столу. — Да как ты МОЖЕШЬ, ходить по этим своим салонам красоты, когда моя мать ПО УШИ В ДОЛГАХ?!
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как гири. Катя почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Что? Какие долги? О чём ты?
— О чём, о чём! — Максим заходил по комнате, сжимая кулаки. — О кредитах! О трёх, Катя, о трёх! И везде — просрочка! Ей уже коллекторы названивают! А ты что? Ты ровно в это время пять тысяч рублей на ресницы и брови отдаёшь! Пять тысяч!
Он подошёл к столу и с силой ударил ладонью по поверхности. Контейнеры подпрыгнули. Среди них лежала маленькая бумажная квитанция из салона с логотипом. Максим схватил её, яростно скомкал и швырнул через всю комнату.
— Максим, успокойся! — в её голосе зазвенели слёзы. — Я ничего не знала! Твоя мама ничего не говорила! Мы ей помогаем, я всегда продукты привожу, лекарства…
— Помогаем? — он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что Кате стало физически больно. — Продуктами? Это называется «откупаться», Катя! Чтобы самой не ездить, не разговаривать! А она там одна, старая, её любая гадина могла обмануть! И обманули! И пока ты красила ногти, ей, наверное, очередной угрозы приходили!
— Это несправедливо! — выкрикнула она, чувствуя, как её собственная обида поднимается комом в горле. — Я работаю! Я на эти деньги тоже зарабатываю! Или я не имею права потратить их на себя? Мы все должны только твоей маме думать? А у меня своей жизни нет?
— Жизни? — Максим остановился напротив неё, его дыхание было тяжёлым. — У моей матери сейчас может не быть крыши над головой! Или ты не в курсе, что за долги квартиру могут забрать? Это квартира моего отца! Он её заработал! А мы тут будем салоны финансировать!
Катя смотрела на мужа, и постепенно страх сменялся холодным, спокойным гневом. Он не просто злился. Он искал виноватого. И нашёл — самого близкого и беззащитного.
— Хорошо, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Допустим, я эгоистка. Допустим. Но ответь мне на один вопрос. Почему я, твоя жена, узнаю о долгах твоей матери вот так? С криком и оскорблениями? Почему ты не сказал мне ничего неделю назад, когда узнал сам? Почему мы не сели и не обсудили это, как семья?
Максим отвёл взгляд. Его ярость схлынула так же быстро, как и накатила, оставив после себя лишь серую, выжженную усталость и стыд.
— Я не знал, как сказать, — прошептал он, опускаясь на стул. — Я сам в шоке. Она мне всё вчера, рыдая, по телефону рассказала. Просила не говорить тебе… Говорила, что ты и так её не любишь, а тут ещё это…
Катя закрыла глаза. Всё стало на свои места. Не просто долги. Не просто крик. Старая, как мир, игра в «семейные тайны», где она всегда оказывалась крайней.
Она медленно подошла к смятой квитанции, подняла её, разгладила на столе.
— Завтра, — сказала она твёрдо, не глядя на мужа. — Завтра мы едем к твоей матери. Всем составом. И выясняем всё. От и до. Кто, что, сколько и зачем. А потом будем решать. Вместе. Но если ты ещё раз позволишь себе кричать на меня из-за того, в чём я не виновата, разговор будет другой.
Она повернулась и ушла в спальню, тихо закрыв дверь. Звон разбитого вечера стоял в воздухе, смешиваясь с запахом остывающего ужина. Скандал закончился. Но что-то подсказывало Кате, что это только первая трещина. И за ней последует настоящий обвал.
Утро было серым и неприветливым, будто сама погода отражала состояние их дома. За завтраком царило тяжёлое молчание. Катя молча подавала кофе, её пальцы с новым маникюром казались теперь нелепым и вызывающим пятном на фоне общей серости. Максим, не поднимая глаз, клевал ложкой кашу. Слова, сказанные накануне, висели между ними плотной, невидимой завесой.
— Я поеду к маме один, — наконец произнёс он, не глядя на жену.
Катя замерла с чашкой в руке.
— Почему? Вчера ты сказал «всем составом».
— Потому что я не знаю, в каком она состоянии. Твой вид… твои новые ногти… это её сейчас растревожит ещё больше. Давай сначала я во всём разберусь.
В его голосе не было злости, лишь усталая покорность и какая-то новая, незнакомая отстранённость. Катя хотела возразить, сказать, что это неправильно, что она часть этой семьи и имеет право знать. Но взгляд на его осунувшееся за ночь лицо остановил её. Сейчас не время для новых битв.
— Хорошо, — тихо согласилась она. — Узнай всё. И позвони. Пожалуйста.
Кивнув, Максим вышел из-за стола. Дверь за ним закрылась негромко, но очень окончательно.
Дорога до старого спального района, где в панельной пятиэтажке жила Лидия Петровна, заняла около часа. Максим ехал на машине, автоматически следя за дорогой, а в голове проносились обрывки вчерашнего разговора, лица матери и жены. Он чувствовал себя зажатым между двумя жерновами: долгом перед матерью, которая одна его вырастила, и обидой на жену, чьи слова о справедливости задели за живое.
Квартира матери была на первом этаже. Максим, ещё подходя к подъезду, заметил, что старая входная дверь, которую он много раз собирался заменить, теперь была испещрена мелкими царапинами вокруг замка. Как будто кто-то неумело пытался её вскрыть. Холодная дрожь пробежала по спине.
Он позвонил. Из-за двери донеслись тихие, шаркающие шаги.
— Кто там? — голос Лидии Петровны, обычно твёрдый и властный, звучал слабо и испуганно.
— Мам, это я. Открывай.
Задвижка щёлкнула, дверь отворилась на цепочке, затем, после секундной паузы, открылась полностью. В проёме стояла его мать. Но это была тень той энергичной женщины, которую он знал. Лидия Петровна словно съёжилась, сгорбилась. На ней был старый, выцветший халат, волосы, всегда аккуратно уложенные, беспорядочными прядями выбивались из-под платочка. Её глаза, обычно такие живые, были красными от слёз и пустыми.
— Сынок, — прошептала она, и тут же её лицо исказила гримаса, словно от физической боли. Она развернулась и быстро пошла вглубь квартиры, утирая ладонью щёку.
Максим шагнул внутрь, закрыв дверь. В квартире пахло затхлостью, лекарствами и несвежим супом. На кухонном столе стояла нетронутая тарелка с кашей.
— Мама, что происходит? — спросил он, снимая куртку и останавливаясь на пороге кухни. — Рассказывай всё. С самого начала.
Лидия Петровна сидела на стуле, сгорбившись, и смотрела в свои переплетённые пальцы.
— Нечего рассказывать, Максюш. Сама виновата. Старая, глупая. Дай денег, говорили, хорошие проценты, всё быстро верну… А они…
— Кто «они»? — мягко, но настойчиво переспросил Максим, присаживаясь напротив.
— Да так… по телевизору реклама была… — она безнадёжно махнула рукой.
— Мама, — он наклонился, пытаясь поймать её взгляд. — Ты в трёх местах брала. В трёх разных МФО. Это не спонтанно. Тебя кто-то консультировал. Кто?
Её веки задрожали. Она стиснула руки так сильно, что костяшки побелели.
— Никто. Я сама.
— Зачем тебе такие деньги? Ты что, больна? — страх сжал ему горло. — Скажи правду! Мы всё решим!
— Не решить уже! — вырвалось у неё, и она наконец подняла на него глаза, полые от ужаса. — Ничего не решить! Они все заберут! Прости меня, сынок, прости… Не лезь, пожалуйста. Лучше отойди, чтобы на тебя не брызгало…
Она зарыдала, беззвучно, содрогаясь всем телом. Максим обнял её, чувствуя, как хрупки её плечи под стареньким халатом. Он гладил её по спине, шепча утешительные слова, но в голове звенела тревога. Этот страх был не перед долгами. Этот страх был перед людьми.
Вдруг в коридоре раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Лидия Петровна вздрогнула, как от удара током, и вцепилась в рукав сына.
— Не открывай! — прошипела она, и её глаза округлились от паники. — Ни в коем случае не открывай!
Звонок повторился, затем кто-то грубо постучал кулаком в дверь.
— Лидия Петровна! Открывайте! Мы знаем, что вы дома! — прокричал грубый мужской голос.
Максим аккуратно высвободился из хватки матери и встал.
— Кто это? — тихо спросил он.
— Коллекторы… или кто они… — она закрыла лицо руками. — Они ходят… каждый день…
Максим вышел в коридор и подошёл к двери. Он посмотрел в глазок. На площадке стоял крупный мужчина в спортивном костюме, с безразличным лицом.
— Уходите! — крикнул Максим через дверь. — И больше не приходите! Все вопросы решайте через суд!
За дверью наступила тишина, затем послышалось бормотание и тяжёлые шаги, удаляющиеся по лестнице.
Когда он вернулся на кухню, мать сидела, не двигаясь, глядя в одну точку. В квартире повисла гнетущая тишина.
Тишину прервал тихий стук в оконное стекло со стороны двора. Максим подошёл к окну. Во дворе, помахивая метлой, стояла соседка, Вера Семёновна, жившая в соседнем подъезде. Она что-то живо жестикулировала, явно приглашая его выйти.
Извинившись перед матерью, Максим накинул куртку и вышел через заднюю дверь, выходившую во двор.
Вера Семёновна, бойкая пенсионерка, сразу же набросилась на него шёпотом, оглядываясь по сторонам.
— Максим, сынок, наконец-то ты приехал! Я уже думала, тебя предупредить! С мамой-то твоей беда!
— Я знаю про долги, Вера Семёновна.
— Про долги-то знаешь, а про Галю знаешь? — соседка многозначительно подняла бровь.
— Какую Галю?
— Сестру твоей мамы, младшую. Галину. Она тут последние месяцы как к себе домой приезжала. Частенько. На такси шикарном. И не с пустыми руками — то коробки конфет, то фрукты дорогие. Всё в квартиру носила. А потом они подолгу сидели, разговаривали. А после её отъездов твоя мать ходила, как в воду опущенная. А потом, смотрю, начала куда-то бегать, озабоченная. Я раз спросила — «Лида, ты куда?». А она «по делам, Вера, по делам»… И голос какой-то виноватый.
Информация обрушилась, как ушат ледяной воды. Тётя Галя. Младшая сестра, которая всегда жила на широкую ногу, но при этом вечно жаловалась на нехватку денег. Которая несколько лет назад продала свою квартиру, чтобы «вложиться в бизнес», а потом снимала жильё. У которой был талант разжалобить и втереться в доверие.
— Спасибо вам, Вера Семёновна, — сказал Максим, чувствуя, как в голове начинает складываться пугающая мозаика.
— Да чего уж… Ты маму береги. Она у вас золотая, просто слишком добрая. И доверчивая.
Вернувшись в квартиру, Максим застал мать на том же месте. Он сел рядом и взял её холодную руку.
— Мама, — сказал он очень тихо. — Это тётя Галя? Она тебя в это втянула?
При звуке имени сестры Лидия Петровна вздрогнула. По её лицу пробежала судорога. Она не сказала «да». Но она и не сказала «нет». Она просто сжала его пальцы с такой силой, словно тонула, а его рука была последней соломинкой. В её молчании был весь ответ.
— Хорошо, — выдохнул Максим, поднимаясь. — Хорошо. Молчи. Но я теперь всё понял. Я всё узнаю сам.
Он вышел на улицу, к своей машине. В голове гудело. Долги, коллекторы, испуганная мать и тётя Галя, которая вдруг стала такой заботливой. Это было не спонтанное решение. Это была ловушка. И теперь нужно было понять — какую приманку в неё положили, и кто на самом деле держит концы этой сети. Первая цель была ясна. Нужно было поговорить с сестрой, Ольгой. Она была ближе к тёте, всегда её оправдывала. Возможно, она что-то знала. Или, что было страшнее подумать, — была в курсе с самого начала.
Возвращаясь от матери, Максим чувствовал себя не просто расстроенным, а опустошённым. Картина испуганных глаз Лидии Петровны, царапины на двери, шёпот соседки о тёте Гале — всё это складывалось в зловещий пазл, в котором не хватало ключевых деталей. Он обещал Кате позвонить, но слова застревали в горле. Что он мог сказать? «Всё плохо, но я не знаю, насколько»? Он выключил телефон, отложив сложный разговор, и направился к сестре.
Ольга жила в новом микрорайоне, в квартире, которую они с мужем купили в ипотеку пять лет назад. Её жизнь всегда казалась Максиму более упорядоченной и успешной. Муж, Денис, занимался каким-то мелким, но, как он сам выражался, «прибыльным» бизнесом — то поставками стройматериалов, то сборными турами в Турцию. Ольга работала бухгалтером в частной фирме. У них не было детей, и все ресурсы уходили на поддержание статуса: новая машина, регулярный ремонт, отдых за границей.
Максим позвонил в домофон с улицы. В ответ раздался не голос Ольги, а гудок открывания двери. Его ждали.
Поднявшись на этаж, он увидел, что входная дверь в квартиру уже приоткрыта. В прихожей пахло дорогим кофе и свежей выпечкой.
— Заходи, не стой в дверях, — раздался голос сестры из глубины квартиры.
Ольга стояла на кухне, размешивая в высокой кружке капучино. Она была одета в элегантные домашние брюки и блузку, будто только что вернулась с важной встречи, а не провела утро дома. Её лицо было спокойным, даже невозмутимым.
— Присаживайся, — кивнула она в сторону барной стойки. — Кофе будет?
— Не надо, — отмахнулся Максим, оставаясь стоять. Он не мог расслабиться. — Ты в курсе того, что происходит с мамой?
Ольга медленно отпила кофе, поставила кружку на столешницу и посмотрела на него оценивающим, чуть холодным взглядом.
— В курсе. Денису ещё неделю назад звонили с какого-то номера, интересовались, как с ней связаться. Он тогда насторожился, связался со мной. Я позвонила маме. Она всё и выложила.
Максим почувствовал, как нарастает раздражение.
— И почему я узнал об этом в последнюю очередь? Почему ты мне сразу не позвонила?
— А что ты мог сделать, Макс? — Ольга слегка пожала плечами. — Наорать на неё, как ты обычно? Она и так напугана до смерти. Нужны были действия, а не эмоции. Я сразу начала думать, как решить проблему.
— Каким образом? — спросил Максим, чувствуя, как сестра берёт разговор под свой контроль, как всегда.
— Спокойно, сядь, — повторила она, и в её голосе зазвучали нотки мягкого упрёка. — Я понимаю, ты переживаешь. Я тоже. Это наша мама. Я уже провела предварительный анализ ситуации.
Она открыла ноутбук, стоявший на столе, и повернула его к брату. На экране были открыты вкладки с сайтами микрофинансовых организаций, калькулятором и какой-то юридической статьёй.
— Суммарный долг с процентами и пенями уже перевалил за полтора миллиона, — констатировала Ольга деловым тоном. — Её пенсии не хватит даже на проценты. Квартиру, если дело дойдёт до суда, действительно могут взыскать. Это реальность, Максим.
— Откуда такие деньги? Зачем они ей? — вырвалось у Максима. — Ты не знаешь, тут тётя Галя замешана?
Лицо Ольги дрогнуло. Лишь на долю секунды в её глазах мелькнуло что-то уклончивое, но она тут же взяла себя в руки.
— При чём тут тётя Галя? Мама взрослый человек, сама подписывала бумаги. Думаю, её просто обманули мошенники по телефону. Сейчас это часто бывает.
Её ответ показался слишком гладким, отрепетированным.
— Вера Семёновна говорит, Галя тут постоянно бывала перед тем, как мама пошла по этим конторам.
— Вера Семёновна — сплетница, у которой нет своей жизни, — отрезала Ольга, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая резкость. — Не отвлекайся на слухи. Нужно решать проблему. И у меня есть план.
Она закрыла ноутбук и сложила руки перед собой, приняв официальный вид.
— Долги нужно закрывать. У нас с тобой таких свободных денег нет. Продажа её квартиры — единственный разумный выход.
Максим вскочил.
— Ты с ума сошла? Это папина квартира!
— Папы нет уже пятнадцать лет, Максим! — повысила голос Ольга. — А мама есть, и её могут вышвырнуть на улицу! Слушай меня до конца. Чтобы она не набрала новых долгов, пока мы ищем покупателя, нужно лишить её такой возможности юридически. Самый верный способ — переоформить квартиру на одного из нас. На того, кто сможет оперативно ею распорядиться.
Она сделала паузу, давая словам улечься.
— Денис проконсультировался с юристом. Чисто технически: мама дарит нам с тобой квартиру. Мы становимся собственниками. Мы берём на себя её долги, продаём квартиру, гасим эти чёртовы займы, а на оставшиеся деньги снимаем для неё хорошую, чистую однушку, платим за неё год-два вперёд. У неё будет крыша над головой, а долги исчезнут. Все в выигрыше.
Максим молчал, обдумывая. В словах сестры была чудовищная, но железная логика. Это казалось единственным спасением. Но что-то грызло его изнутри. Что-то было не так.
— А почему на нас с тобой? — медленно спросил он. — Почему не оформить сразу на одного? Так будет проще продавать.
Ольга вздохнула, как уставший учитель объясняет очевидное.
— Потому что я не хочу, чтобы у тебя или у Кати потом возникали вопросы. Совместная собственность. Всё прозрачно. Все решения — вместе. Деньги от продажи — на общий счёт, оттуда же платим за аренду. Я даже договор предварительный могу составить, чтобы ты был спокоен.
Она говорила так убедительно, так разумно. Это был голос взрослого, решающего проблему, в отличие от его паники и слёз Кати.
— А что мама на это говорит? — спросил Максим.
— Мама согласна, — уверенно сказала Ольга. — Она сказала: «Делайте, что хотите, лишь бы этот кошмар закончился». Она в депрессии, Максим. Она не способна сейчас принимать решения. Мы должны взять ответственность на себя.
Максим снова сел, потирая виски. Усталость наваливалась на него всей тяжестью прошедших суток. Предложение Ольги выглядело как спасательный круг. Но почему-то в её глазах, когда она говорила о «прозрачности», он не видел тепла. Он видел холодный расчёт.
— Мне нужно подумать, — глухо произнёс он. — И посоветоваться с Катей.
На лице Ольги мгновенно появилось выражение лёгкого презрения.
— С Катей? Той самой Катей, которая предпочитает салоны красоты проблемам семьи? Максим, она тебя в тупик заведёт эмоциями. Здесь нужен трезвый ум и быстрые действия. Коллекторы уже двери царапают! Думать некогда!
Её слова попали точно в больное место, в ту самую рану, которую она, казалось, знала о вчерашнем скандале. Но как? Откуда? Мать? Или она просто угадала?
— Всё равно, — упрямо повторил Максим, поднимаясь. — Я не могу принимать такое решение один. Это слишком серьёзно. Я позвоню тебе завтра.
Ольга не стала его удерживать. Она лишь кивнула, и её лицо снова стало гладким и нечитаемым.
— Хорошо. Но помни, каждый день — это новые проценты. И новые визиты тех ребят. Ты видел их? Я — нет. И видеть не хочу. Подумай, что важнее: призрачные сомнения или безопасность матери.
Максим вышел, чувствуя, как его разрывают на части. С одной стороны — логичный, чёткий план спасения от сестры. С другой — леденящее чувство, что он заглядывает в какую-то глубокую, тёмную яму, прикрытую аккуратно подстриженным газоном её слов.
Он сел в машину и наконец включил телефон. Там ждали три пропущенных вызова от Кати и одно сообщение: «Макс, как ты? Как мама? Я волнуюсь».
Он смотрел на экран, но не мог заставить себя нажать кнопку вызова. Ему нужно было сначала разобраться в хаосе собственных мыслей. И первым делом — поговорить с тем, кто был вне этой семейной системы и мог посмотреть на всё со стороны. Но для этого нужно было вернуться домой. И ему впервые за долгое время было страшно переступать порог собственного дома.
Дом встретил Максима гробовой тишиной. В прихожей горел свет, но в гостиной было темно. Он снял обувь и медленно прошёл в спальню. Катя сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в экран планшета. Она подняла на него глаза. В них не было упрёка, лишь усталое ожидание и глубокая тревога.
— Ты не звонил, — тихо сказала она.
— Прости. Не мог. Голова шла кругом.
— Рассказывай.
Максим опустился рядом и, тяжело дыша, начал говорить. Про испуганную мать, про царапины на двери, про коллекторов, про соседку и тётю Галю. И наконец, про план Ольги. Он излагал всё сбивчиво, путаясь в деталях, но стараясь донести главное: казалось, выход есть, но он страшит своей необратимостью.
Катя слушала, не перебивая. Её лицо было каменным. Когда он закончил, она медленно отложила планшет.
— Подарить квартиру вам с сестрой, продать, закрыть долги, снять маме жильё, — перечислила она монотонно. — Звучит идеально. Слишком идеально.
— У нас нет другого выхода, Кать. Долги растут.
— Есть выход, — резко сказала она и встала. — Сначала понять, что происходит на самом деле. А потом действовать. Твоя сестра всегда считала меня дурой с намазанными ногтями. Пусть так. Но дура, по крайней мере, знает, где искать помощь.
— Что ты хочешь сделать?
— У меня есть однокурсница, Наташа. Она работает юристом в крупной фирме, занимается как раз финансовыми делами. Я уже писала ей сегодня утром. Она ждёт нас завтра в десять. Мы везём ей всё, что есть: паспортные данные мамы, названия этих МФО, всё, что знаем.
Максим смотрел на жену с удивлением. В её глазах горел не эмоциональный огонь обиды, а холодный, сосредоточенный свет. Она уже действовала, пока он метался между матерью и сестрой.
— Ольга сказала, что консультировалась с юристом, — неуверенно произнёс он.
— С каким? С тем, которого ей муж Денис подсунул? Нет уж, Максим. Мы поедем к моему. Независимому. Или ты не доверяешь мне?
В её вопросе прозвучала такая боль и такая твёрдость одновременно, что он не нашёл возражений. Он просто кивнул.
На следующее утро они ехали в офисный центр в молчании. Катя сидела, прижав к груди папку с распечатками, которые Максим с горем пополам добыл у матери — выписки и договоры, которые та прятала в шкатулке под бельём. Сам вид этих бумаг, испещрённых мелким шрифтом, вызывал тошноту.
Наташа встретила их в современном, но не пафосном офисе. Женщина лет сорока, с умными, проницательными глазами, без тени формальности в поведении.
— Катя, Максим, проходите. Рассказывайте с самого начала, не спешите.
Они просидели больше часа. Максим, запинаясь, излагал историю. Катя вставляла реплики, точные и деловые. Наташа внимательно слушала, листала документы, что-то помечала в блокноте. Потом она взяла в руки одну из распечаток, договор с первой МФО, и её лицо постепенно окаменело.
— Хорошо, — сказала она наконец, откладывая бумагу. — Давайте я вам объясню, что здесь происходит. Потому что это, к сожалению, стандартная и очень грязная схема.
Она повернула монитор, чтобы они видели.
— Ваша мама, Лидия Петровна, действительно является заёмщиком. Вот её подписи. Суммы изначально были не такие гигантские: триста, пятьсот тысяч. Но проценты в этих конторах грабительские, а сроки — мизерные. Просрочка в несколько дней ведёт к огромным пеням. Это раз.
Второе, и это ключевое. Посмотрите сюда.
Она ткнула пальцем в нижнюю часть одного из договоров, где мелким, почти нечитаемым шрифтом шли дополнительные условия.
— Здесь указан поручитель. Человек, который несёт солидарную ответственность. Которому также будут звонить коллекторы и которого могут привлечь к выплате. Смотрите.
Максим и Катя наклонились. В графе «Поручитель» чётким, знакомым почерком было вписано: «Иванова Ольга Денисовна» и стояла её подпись.
У Максима перехватило дыхание.
— Это… Это значит…
— Это значит, — чётко, почти жёстко продолжила Наташа, — что ваша сестра не просто «консультировалась» или «узнала постфактум». Она участвовала в оформлении этих займов с самого начала. Более того, как поручитель, она была напрямую заинтересована в их получении. Иначе какой смысл ей брать на себя такие риски?
В комнате воцарилась тишина, которую разрезал лишь тихий гул компьютера.
— Но зачем? — выдохнул Максим. — Зачем ей это? Чтобы потом продать квартиру и долги закрыть? Как она говорила?
Наташа медленно покачала головой, и в её глазах появилось что-то похожее на жалость.
— Максим, Катя, давайте смотреть на вещи трезво. Если цель была просто «спасти маму от долгов», можно было взять один нормальный потребительский кредит в банке под меньший процент, где ваша сестра также могла бы выступить поручителем. Или собрать деньги семьёй. Но здесь — три разных МФО, краткосрочные, с дикими процентами. Это не для того, чтобы получить деньги. Это для того, чтобы СОВЕРШИТЬ ДЕФОЛТ. Создать искусственную ситуацию полной невозможности выплаты.
Она сделала паузу, дав им осознать сказанное.
— Сценарий, который вам озвучила сестра, — это лишь второй акт пьесы. Первый акт уже отыгран: вашу маму втянули в невыплачиваемые долги, в которых она, как заёмщик, а ваша сестра, как поручитель, оказываются должны гигантскую сумму. Дальше, под давлением коллекторов и страха, мама соглашается на «спасительную» схему: дарит квартиру. Кому? Вам двоим? Или, как часто бывает, под каким-то предлогом — только ей, как более ответственной? А дальше… а дальше квартиру продают. Часть денег якобы уходит на долги. Но какие долги? Формально — те самые, по которым она же и поручитель. То есть деньги по большому счёту возвращаются в её же карман, только уже очищенные от истории с мамой. А ваша мама остаётся без жилья, с арендой, оплаченной на год-два. А потом что? Пенсии не хватит на новую аренду. И она окажется на улице. Или на вашем иждивении. А квартира, которая стоила значительно больше, чем эти долги, будет у сестры.
Катя побледнела. Максим чувствовал, как комната начинает медленно плыть перед глазами.
— Это… это преступление, — хрипло сказал он.
— Это мошенничество, — поправила Наташа. — Введение в заблуждение с целью завладения имуществом. И состав преступления уже налицо. Подписи-то настоящие. Но доказывать, что маму ввели в заблуждение, а сестра действовала со злым умыслом, будет очень сложно. Суды по таким делам — тёмный лес.
— Что нам делать? — спросила Катя, и её голос дрогнул. — Мы не можем позволить этому случиться.
— Первое — никаких подписей, никаких договоров дарения, купли-продажи. Ничего. Блокируйте этот сценарий. Второе — нужно собрать все доказательства. Переписки, записи разговоров, если есть. Третье — формально начать решать вопрос с долгами. Не поддаваться на панику. Да, коллекторы — это страшно, но закон строго ограничивает их методы. На каждое их действие можно написать жалобу в Роскомнадзор и прокуратуру. Это будет долго, неприятно, но это сохранит квартиру.
Она посмотрела на Максима.
— Самое главное — вам с женой нужно быть единым фронтом. И понять: против вас не просто алчная сестра. Против вас — продуманная схема, где, я почти уверена, замешан и её муж. Они играют на ваших чувствах: на вашей любви к матери, на чувстве вины, на страхе. Вы должны перестать реагировать эмоционально. Только холодный расчёт.
На обратном пути в машине царило оглушительное молчание. Слова юриста висели в воздухе, тяжёлые и неумолимые. Предательство, расчёт, холодный, как лезвие ножа, умысел.
Первым заговорил Максим, не отрывая глаз от дороги.
— Я… я не верил ей. Но я не думал, что настолько. Свою мать. Свою мать, Катя!
В его голосе звучала не ярость, а глубокая, детская растерянность и боль.
Катя положила руку ему на плечо. Это был жест поддержки, в котором не было торжества «я же говорила».
— Теперь мы знаем, — тихо сказала она. — Теперь мы видим врага в лицо. И мы не одни. Наташа поможет консультациями. Но сражаться придётся нам. И начать нужно с твоей мамы. Ей нужно всё рассказать. Она должна понять, что её дочь её не спасает, а топит. Иначе она и дальше будет верить Ольге и подпишет всё, что та подсунет.
Максим кивнул, сжав руль так, что пальцы побелели. Сомнения, метания, чувство вины перед всеми — всё это развеялось, как дым. Осталась только ясная, чёткая цель: защитить мать. И страшная, гнетущая истина: война будет не с чужими людьми. Война будет с родной кровью. И пощады в этой войне ждать не приходилось.
Они вернулись домой не в тот же день. После визита к юристу им требовалось время, чтобы переварить услышанное. Они отправились в парк, бродили молча по промёрзшим аллеям, и хруст снега под ногами был единственным звуком, нарушавшим тяжёлое молчание.
Дома они также избегали разговоров. Катя приготовила ужин — простую яичницу, на большее не было сил. Максим сидел на кухне, бесцельно водя пальцем по кругу от пролитой капли воды. Слова Наташи, холодные и точные, как скальпель, всё ещё резали изнутри. «Поручитель… схема… предательство». Самые страшные слова в мире оказались не «долги» и не «коллекторы», а «ваша сестра».
Катя поставила перед ним тарелку, села напротив. Они ели, не глядя друг на друга. Когда она встала, чтобы помыть посуду, Максим наконец заговорил, глядя в стол.
— Прости меня.
Катя замерла у раковины,не оборачиваясь.
— За что именно? За то, что кричал? Или за то, что не верил мне с самого начала?
— За всё, — тихо сказал он. — Я был слеп. И глуп. Я видел, как Ольга всегда к тебе относилась, с каким презрением. Но я думал, это просто… женское. Соперничество какое-то. А она… она оказалась монстром.
Катя медленно вытерла руки, повернулась к нему. Её лицо было усталым, но спокойным.
— Она не монстр, Максим. Монстр — это что-то иррациональное, страшное. Она — рациональная. Расчётливая. И от этого ещё страшнее. Ты не мог этого сразу увидеть. Она же твоя сестра. Вы выросли вместе.
— Это не оправдание! — он ударил кулаком по столу, и тарелки звякнули. — Я позволял ей годами относиться к тебе свысока! Я отмалчивался, когда она отпускала свои колкости! Я думал, что сохраняю мир в семье! А на самом деле я просто боялся конфликта. Боялся, что мне придётся выбирать.
— А сейчас придётся? — спросила Катя, и в её голосе не было вызова, лишь усталая констатация факта.
Максим поднял на неё глаза. Впервые за долгие дни он по-настоящему разглядывал её лицо. Тонкие морщинки у глаз, которые раньше он считал милыми, теперь казались следами усталости. Синяки под глазами. И в этих глазах — не упрёк, а глубокая, тихая печаль.
— Выбора уже нет, — прошептал он. — Она выбрала за всех нас. Она объявила войну. Не только маме. Нам с тобой тоже. Потому что мы — препятствие. Мы мешаем ей забрать квартиру.
Катя подошла и села рядом. Между ними на столе лежала скомканная вчерашняя квитанция из салона. Она медленно разгладила её.
— Ты знаешь, почему я туда хожу? — спросила она неожиданно. — Не потому что я легкомысленная. И не потому что мне наплевать на твою семью.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
— Когда мы поженились, твоя мама и Ольга сразу взяли меня в плотное кольцо. «Максим у нас единственный мужчина, он должен помогать», «мама одна, её нельзя бросать», «семья — это главное». И я соглашалась. Я вливалась в эту роль. Откладывала свои желания, свои деньги, свои планы. Потому что думала, что так и должно быть. Что я становлюсь частью чего-то большого.
Она ткнула пальцем в квитанцию.
— А потом я поняла, что становлюсь не частью семьи. Я становлюсь приложением. Фоном. Обслугой. Которая должна молчать, соглашаться и отдавать. Моя работа, мои успехи — это просто источник дополнительных доходов для общего котла. Мои неудачи — это повод для осуждения. И эти походы в салон… это были мои пятнадцать минут в неделю. Где я была не чьей-то женой, не чьей-то невесткой, а просто женщиной. Которую видят, которой восхищаются, которая имеет право на какую-то глупую, никому не нужную красоту. Это был мой тихий бунт. Криком я не умею.
Максим слушал, и ему казалось, что он разбивается на тысячи острых осколков. Он слышал в её словах правду, которую годами отказывался замечать. Его «сохранение мира» было трусостью. Его помощь матери — попыткой откупиться. А её молчание — вовсе не согласием, а отчаянием.
— Я тебя потерял, да? — хрипло спросил он. — Из-за них. Из-за своей слепоты. Я тебя почти потерял.
Катя покачала головой.
— Нет. Не потерял. Потому что сегодня утром ты сел в машину и поехал со мной к юристу. Ты доверился мне. Впервые за долгое время ты увидел во мне не проблему, а союзника. И это… это даёт надежду.
Она взяла его руку, холодную и тяжёлую.
— Я злюсь на тебя. Да. Очень. И мне больно. Но я не по ту сторону баррикады, Максим. Я здесь. И мы должны решить, что будем делать дальше. Не как обиженная жена и виноватый муж. А как команда. Как партнёры, на которых напали.
В её словах была не жалость, а сила. Та самая сила, которую он раньше принимал за холодность. Он перевернул ладонь и сжал её пальцы.
— Она предложила встретиться завтра. Всей семьёй. Обсудить её «план», — сказал Максим. — Я согласился. Думал, буду тянуть время. А теперь… теперь мы можем подготовиться. Наташа дала нам рычаги. Мы знаем про поручительство. Мы можем поставить её в тупик.
— Нет, — неожиданно сказала Катя. — Не мы. Ты.
— Я?
— Если мы придём вместе, она сразу начнёт играть в своё любимое: «Катя настраивает тебя против семьи», «она хочет развалить всё». Она будет давить на твоё чувство вины, на твою связь с матерью. Ты должен встретиться с ними один. С мамой и с ней. Как сын и брат. И задать правильные вопросы. Не как обвиняющий, а как растерянный, пытающийся понять. Ты должен заставить её проговориться. Или, наоборот, загнать в угол её уверенность.
Максим смотрел на жену с изумлением. В её глазах горел стратегический, почти военный огонь.
— А ты? Что будешь делать?
— Я буду здесь. Ждать. И готовить следующий ход. Если твой разговор провалится, и они начнут давить на маму, чтобы та подписала документы, у нас должен быть запасной план. Мне нужно ещё раз поговорить с Наташей, узнать, как мы можем юридически заблокировать любые сделки с квартирой прямо сейчас. И… я попробую найти тётю Галю.
— Зачем? Она ведь на их стороне.
— Чтобы понять масштаб. Узнать, как её втянули, какие ей обещали. Может, и её можно перетянуть на нашу сторону, или хотя бы вывести из игры. Враг моего врага — не всегда друг, но иногда — полезный свидетель.
Максим смотрел на эту хрупкую, казалось бы, женщину, которая в один день превратилась в его главного тактика и союзника. В нём бушевали противоречивые чувства: стыд, благодарность, гордость и леденящий страх перед предстоящей битвой.
— Я боюсь, — признался он шёпотом, впервые за многие годы позволив себе эту слабость. — Боюсь завтрашнего дня. Боюсь увидеть в глазах сестры ту ненависть или тот расчёт, которые она скрывала. Боюсь не справиться.
Катя придвинулась ближе и обняла его, положив голову ему на плечо. Это был простой, человеческий жест, которого им так не хватало все эти годы.
— Я тоже боюсь, — прошептала она. — Но теперь мы боимся вместе. И это уже не так страшно. Мы допустили одну ошибку: мы думали, что имеем дело с семьёй. А имеем дело с врагом, который притворяется семьёй. Так давайте вести себя соответственно. Без лишних чувств. Только факты, только логика, только цель. Цель — спасти твою мать и сохранить то, что осталось от нашей семьи. Нашей с тобой.
Они сидели так в тишине кухни, среди запаха остывшей еды и разбитых иллюзий. Мост между ними, давно дававший трещины, не восстановился в одночасье. Но на его обломках они начали строить нечто новое — крепость, за стенами которой можно было отсидеться и подготовиться к осаде. И впервые за многие месяцы Максим почувствовал, что он не один в этой крепости. И это чувство было сильнее любого страха.
Утро началось с тяжёлого предчувствия, которое сидело где-то под ложечкой и не давало сделать полноценный вдох. Максим одевался молча, тщательно подбирая слова для предстоящего разговора. Катя молча наблюдала за ним, сидя на краю кровати. В её руках был планшет, но она не читала, просто перебирала пальцами по холодному корпусу.
— Ты готов? — наконец спросила она, когда он застегнул куртку.
— Нет. Но это неважно, — ответил он, встречая её взгляд. В её глазах он искал и находил ту самую опору, которой ему так не хватало. — Помни наш план. Никаких эмоций. Только факты.
— Только факты, — повторила она и встала, чтобы поправить воротник его куртки. Это был простой, почти нежный жест, который многое значил после всех дней молчания и скандалов. — Звони в любой момент. Я буду на телефоне.
Дорога до матери казалась бесконечной. Максим прокручивал в голове сценарии, готовил фразы, пытался предугадать ходы сестры. Он парковался у знакомого подъезда и заметил припаркованный чуть дальше серый внедорожник — машину Дениса. Значит, муж Ольги тоже здесь. Это усложняло игру.
В квартире пахло тем же: затхлостью, лекарствами, но теперь к этому миксу добавился резкий запах дорогого мужского парфюма. В тесной гостиной, за столом, накрытым старой скатертью, уже сидели все действующие лица. Лидия Петровна — на своём привычном месте у окна, сжавшаяся в комок, её глаза были опущены. Напротив, развалившись на диване, сидел Денис, его поза излучала спокойную уверенность и лёгкую скуку. И Ольга — она заняла центральное место, будто председательствующая на собрании. Перед ней аккуратной стопкой лежали бумаги.
— Ну, наконец-то, — сказала Ольга без улыбки, кивком указав на свободный стул. — Садись. Мы как раз начали обсуждать детали.
Максим кивнул матери, та лишь мельком взглянула на него, полным страха взглядом, и снова уставилась в свои руки. Он сел, чувствуя, как напряглась атмосфера в комнате.
— Мама объяснила, что согласна на наше предложение, — начала Ольга деловым тоном. — Это единственный разумный выход. Я подготовила предварительный договор дарения. Вчитывайся.
Она протянула ему несколько листов. Максим взял их, сделал вид, что бегло просматривает. Сердце колотилось где-то в горле. Он отложил бумаги в сторону.
— Прежде чем что-либо подписывать, у меня есть вопросы, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, даже устало. — Я всю ночь не спал, думал. Не сходится у меня что-то.
— Что именно? — спросила Ольга, прищурившись.
— Зачем маме понадобились такие деньги? Полтора миллиона. Она не покупала машину, не делала ремонт. Тётя Галя, говоришь, ни при чём. Тогда кто? Или что?
Лидия Петровна заёрзала на стуле. Денис, игравший с телефоном, на секунду оторвался от экрана.
— Я же говорила, вероятно, мошенники, — отмахнулась Ольга. — Развод по телефону. Она пожилая, доверчивая.
— На три разных займа? В трёх разных конторах? Слишком сложно для телефонных мошенников. И ещё. — Максим сделал паузу, глядя прямо на сестру. — Я смотрел договоры. Там везде, в графе «Поручитель», стоит твоя подпись, Оль. Ты что, тоже по телефону уговорилась? Или ты была там, в этих конторах, вместе с мамой?
Тишина в комнате стала абсолютной, звенящей. Денис медленно убрал телефон в карман. Ольга не моргнув выдержала взгляд брата. Но в её глазах, таких спокойных секунду назад, промелькнуло что-то острое и настороженное.
— Ну и что? — наконец произнесла она, слегка пожав плечами. — Да, я была. Мама просила поддержать её, съездить. Я, как дочь, не могла отказать. Я думала, она берёт одну небольшую сумму на лечение. А она, оказывается, по нескольку раз обращалась. Я была в шоке, когда узнала.
Ложь лилась гладко, но теперь, зная правду, Максим видел в ней трещины. Слишком уверенное, слишком отрепетированное оправдание.
— Странно, — сказал Максим, наклоняясь вперёд. — Если ты была поручителем, значит, знала о рисках. Значит, должна была контролировать выплаты. Почему допустила просрочки? Почему не предупредила меня, когда поняла, что мама не справляется? Зачем ждала, пока долги вырастут до таких размеров?
— Ты меня в чём-то обвиняешь? — голос Ольги зазвенел, в нём впервые появились нотки раздражения. — Я делала, что могла! Я же не следила за её кошельком каждый день!
— А теперь предлагаешь единственное решение — продать квартиру, — продолжил Максим, не отводя взгляда. — И стать её совладельцем. Получается, ты, как поручитель, провалила контроль, допустила гигантские долги, и теперь единственный способ их закрыть — это забрать у мамы её единственное имущество, став его владельцем. Это как-то… слишком удобно, не находишь?
Денис резко поднялся с дивана.
— Послушай, Максим, хватит строить из себя следователя! Мы здесь все для одной цели — помочь твоей маме! Оля рвала жопу, чтобы найти выход, а ты тут со своими подозрениями!
— Я задаю вопросы, на которые имеет право любой человек, прежде чем подписать документы на всю жизнь, — холодно парировал Максим, даже не глядя на шурина. Его внимание было приковано к сестре. — Ответь, Оль. Почему ты не предложила другой вариант? Взять, например, обычный кредит в банке, где мы все поручимся, и рефинансировать эти долги? Почему сразу — радикальная продажа?
Ольга встала. Её спокойствие дало трещину. Глаза сузились, губы сжались в тонкую белую полоску.
— Потому что время кончилось! Потому что коллекторы уже ломятся в дверь! Потому что у неё кредитная история теперь убита, и никто в банке ей не даст ни копейки! Потому что ты, как обычно, витаешь в облаках и не понимаешь реальности! А я тут одна тащу на себе всё! И маму, и её проблемы, и тебя, вечного ребёнка!
Она почти кричала, и в её крике была такая искренняя, яростная убеждённость в своей правоте, что на секунду Максим усомнился. А что, если он и правда несправедлив? Что если она, грубо, но честно, пытается спасти ситуацию?
И в этот момент тихий, надтреснутый голос Лидии Петровны разрезал напряжённую тишину.
— Хватит… Хватит врать, Оленька.
Все замерли. Мать подняла голову. Слёз в её глазах не было. Был только бесконечный, выжженный стыд и усталость.
— Что, мам? — Ольга обернулась к ней, и в её голосе прозвучала неподдельная угроза.
— Хватит врать сыну, — повторила Лидия Петровна, глядя не на дочь, а куда-то в пространство перед собой. — Ты же сама… ты и Галя… вы мне сказали, что это… что это для Дениса, на бизнес, что всё быстро вернёте… что это просто формальность… Я не понимала эти бумаги… Вы сказали — подпиши здесь, и всё будет хорошо… А теперь… теперь вы хотите забрать мою квартиру.
Слова падали, как камни, в полную тишину. Денис побледнел. Ольга стояла, будто окаменев, её лицо исказила гримаса ярости и паники.
— Мама, ты не соображаешь что говоришь! Ты в стрессе! Мы же для тебя стараемся!
— Нет, — тихо, но чётко сказала Лидия Петровна. — Вы для себя. Галя тогда говорила: «Сестрёнка, помоги, потом долю в бизнесе получишь, квартиру новую купишь». А ты… ты говорила, что нужно оформить правильно… А теперь выходит, что это я всё должна… И квартира моя вам нужна.
Она наконец посмотрела на Максима, и в её взгляде была мука.
— Прости, сынок. Меня запугали. Сказали, если кому-то расскажу, Дениса в тюрьму посадят, бизнес разорят, и мы все останемся ни с чем… Я боялась…
Максим вскочил, чувствуя, как бешеная волна гнева и боли накрывает его с головой. Он уставился на сестру.
— Вот оно. Правда. Вы с тётей Галей в сговоре. Втянули мать, оформили на неё долги, а теперь под шумок хотите прибрать к рукам её жильё. И всё это под соусом «спасения». Ты что, тварь… родная мать!
Ольга отступила на шаг под его взглядом. Все её маски, вся уверенность рухнули, обнажив озлобленное, затравленное существо.
— А что ты хотел?! — закричала она в ответ, и в её голосе зазвенели слёзы бешенства. — Чтобы мы с Денисом прогорели? Чтобы нас по кредитам раздавили? У нас ипотека! У него контракты сорвались! Надо было срочно деньги вкладывать! А где их взять? Галя предложила схему… мама согласилась помочь! Она же наша мать! Она должна была помочь!
— Помочь? Пусть себя на улицу выставит, чтобы помочь? — Максим не верил своим ушам.
— Мы же не выставили бы! Мы бы сняли ей жильё! — вступил Денис, но голос его звучал глухо, без прежней уверенности.
— На год? На два? А потом? — Максим переводил взгляд с одного на другого. — А потом «извини, мама, денег нет, выкручивайся сама»? Или «переезжай к Максиму с его стервой»? Так, что ли?
— Да пошёл ты! — выдохнула Ольга, её лицо исказилось ненавистью. — Ты всегда был мамин любимчик! Тебе всё досталось: и внимание, и любовь! А я что? Я всегда в тени! Папа на тебя одного смотрел! А теперь у тебя есть всё: работа, жена, а у меня? Сплошные долги и стресс! И эта квартира — единственный шанс выкарабкаться! Она мне, как дочери, должна была оставить её в любом случае!
В её крике вырвалась наружу вся гниль, всё то, что копилось годами: зависть, обида, ощущение несправедливости. Это не была холодная схема. Это была месть, приправленная отчаянием и жадностью.
Максим смотрел на сестру и не видел в ней родного человека. Перед ним стоял враг, озлобленный и опасный.
— Всё понятно, — тихо сказал он. — Никаких документов мама подписывать не будет. Долги будем решать другим путём. А вы… вы больше не дочь ей. Вон из её дома.
— Это ещё посмотрим! — прошипела Ольга, хватаясь за свою сумку. — У меня есть её расписки! Я поручитель! Я имею право требовать! И мы через суд эту квартиру всё равно получим, как предмет залога!
— Попробуй, — сказал Максим, и в его голосе впервые прозвучала не детская обида, а взрослая, железная решимость. — Но сначала объясни суду, как ты, поручитель, помогала своей матери-пенсионерке брать грабительские займы. Удачи.
Он подошёл к матери, которая сидела, закрыв лицо руками, и мягко положил руку ей на плечо.
— Всё, мам. Всё кончилось. Они уходят.
Денис уже тащил Ольгу за руку к выходу. Та сопротивлялась, оборачиваясь, её глаза метали молнии.
— Ты пожалеешь, Максим! Пожалеешь! Это ещё не конец!
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стёкла в серванте. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, тяжёлыми всхлипами Лидии Петровны. Максим опустился перед ней на колени, обнял её за плечи.
— Прости, мама. Прости, что не уберег. Что не увидел раньше.
Она лишь мотала головой, не в силах вымолвить ни слова. Битва была выиграна. Но война, как он и предполагал, только начиналась. И теперь он точно знал, с кем воюет.
После отъезда Ольги и Дениса в квартире матери воцарилась тишина, которую нарушали лишь сдавленные всхлипывания Лидии Петровны. Максим долго сидел рядом, держа её за руку, не в силах подобрать слова утешения. Какие слова могли исцелить предательство родной дочери?
Он позвонил Кате, кратко описал произошедшее. В её голосе не было торжества, лишь глубокая усталость и тревога.
— Теперь она опасна по-настоящему, Максим. Она загнана в угол. И человек в таком состоянии способен на всё. Нужно забирать маму к нам. Сейчас же.
Пока мать в полной прострации собирала вещи в старенький чемодан, Максим метался по квартире, проверяя замки, закрывая форточки. Его взгляд упал на оставленную Ольгой на столе папку с документами. Он машинально сунул её под мышку. Возможно, юристу Наташе это пригодится.
Дорога до их дома прошла в молчании. Лидия Петровна смотрела в окно, и по её лицу катились беззвучные слёзы. Катя встретила их на пороге, обняла свекровь, не говоря ни слова, и увела в гостевую комнату, помогая устроиться. Простые, будничные действия — постелить бельё, принести стакан воды, — казалось, немного вернули старую женщину к реальности.
Когда они остались на кухне вдвоём, Максим опустил голову на руки.
— Я не понимаю, Кэт. Откуда в ней столько ненависти? «Папин любимчик»… Да папа нас обоих любил! Он просто… он просто больше со мной возился, потому что я был младше и хулиганистей. А она всегда была такой… самостоятельной. Я думал, ей это нравится.
— Ей нравилось чувствовать себя умнее и взрослее, — тихо сказала Катя, садясь напротив. — А когда вы выросли, это ощущение исчезло. Осталась только обида. И зависть к тебе. А потом добавились её собственные проблемы. Они с Денисом, я уверена, живут не так шикарно, как пытаются казаться. Ипотека, кредиты на машины, на отдыхы… Это как дом из карт. И мамина квартира стала для них последней картой, которую можно было вытащить из основания, чтобы всё не рухнуло.
— Но тётя Галя… Зачем ей это? Что она с этого получит?
— Не знаю. Но я почти нашла её. У неё старый номер не отвечает, но я через знакомых вышла на её бывшую коллегу. Та дала новый. Я позвоню ей завтра. Но сначала, — Катя положила руку на папку с документами, — нужно понять, что здесь. И выработать стратегию. Угроза судом — не пустой звук.
Они провели за чтением бумаг несколько часов. Среди набросков договора дарения, расчётных таблиц с суммами долгов, Максим нашёл закладку — исписанный листок из блокнота. Это были черновые заметки, сделанные рукой Ольги. Цифры, стрелки, имена. В центре — «КВ» (квартира). От неё стрелка к «М» (мама). От «М» — стрелки к «МФО-1», «МФО-2», «МФО-3». А от всех МФО стрелки сходились к букве «Д». И была пометка: «Д. — доля 40% после реализации. Г. — 10%. Наши — 50%. Срок до 01.03».
Максим показал листок Кате. Та побледнела.
— Это не просто схема. Это бизнес-план. Они расписали доли. «Д» — это, скорее всего, Денис. «Г» — тётя Галя. «Наши» — это Ольга. Они планировали не просто продать квартиру и закрыть долги. Они планировали получить прибыль. А мама… мама для них просто инструмент.
В этот момент из гостевой комнаты раздался приглушённый звук. Тихий разговор. Лидия Петровна говорила по телефону.
Максим и Катя переглянулись и осторожно приблизились к двери. Дверь была приоткрыта.
— …нет, пожалуйста, не надо… Я всё сделаю, как вы скажете… Только оставьте её… — шёпот матери был полон такого животного ужаса, что у Максима похолодела кровь. — Да… да… он здесь… Хорошо. Я передам.
Щёлчок. Звонок завершился.
Максим откашлялся и вошёл в комнату. Мать сидела на кровати, сжимая в руках старый кнопочный телефон, её пальцы дрожали.
— Мам, с кем ты говорила?
Лидия Петровна вздрогнула и попыталась спрятать телефон за спину. Но её выдавшее всё лицо.
— Это… это Оленька… Она… она просит прощения.
— Мама, — Максим сел рядом и мягко, но настойчиво забрал у неё телефон. В списке последних вызовов был незнакомый номер. — Ты боишься. Скажи мне правду. Кто звонил? Что они сказали?
Мать закрыла лицо руками и снова заплакала. Но теперь это были не тихие слёзы обиды, а рыдания полного, беспросветного отчаяния.
— Это Денис… Он сказал… что если я не уговорю тебя отдать квартиру, с Олей что-то случится. Что у него есть… есть люди, которые за долги могут покалечить. Что она, глупая, ещё и ему должна… крупно. А он этих людей боится больше всего. И теперь они придут за ней. Или за мной. Он сказал: «Выбирай, кого больше любишь».
Катя, стоявшая в дверях, ахнула. Максим почувствовал, как его сердце остановилось, а потом заколотилось с бешеной силой.
— Это шантаж. Чистой воды шантаж, — прошептала Катя.
— Он не шутит, — всхлипывала мать. — У него глаза были… как у волка, когда они в последний раз приезжали. Он говорил Оле: «Или ты со мной до конца, или я тебя сдам вместе с тёткой». Она его боится. Она мне потом сказала… что он связан с какими-то страшными людьми. Из-за его бизнеса.
Всё встало на свои места. Страх в глазах Ольги во время разговора. Её ожесточение. Она была не только жадной. Она была загнана в ловушку собственным мужем. Он использовал её, её связи с семьёй, чтобы решить свои проблемы. А тётя Галя, видимо, была таким же пешкой или посредником.
— Мама, слушай меня внимательно, — Максим взял её за плечи, заставив поднять голову. — Они играют на твоём страхе. Они хотят, чтобы мы сдались. Но если мы сдадимся, они выиграют, а Ольга не станет безопасней. Эти «люди» Дениса просто получат свои деньги и исчезнут. А Ольга останется с мужем, который её продал. Или без него, но с ощущением, что можно безнаказанно гробить родных. Мы не можем им уступить.
— Но она же моя дочь! — выкрикнула мать. — Я не могу позволить, чтобы с ней что-то случилось!
— И ничего не случится, — твёрдо сказала Катя, входя в комнату. — Потому что мы теперь знаем их слабое место. Не Ольга. Денис. Он боится этих людей больше, чем мы его. И он боится огласки. Ему нельзя, чтобы его схемы всплыли наружу. Мы должны ударить по нему. По его репутации, по его бизнесу. Сделать так, чтобы ему стало не до манипуляций.
Она посмотрела на Максима, и в её глазах горел тот самый холодный огонь стратега.
— Запись, Максим. Ты же надиктовал на телефон наш разговор с мамой, когда она всё про Галю рассказывала? Там, в машине?
Максим кивнул. После того визита к матери он включил диктофон, когда она, уже в безопасности его машины, рыдая, выкладывала всю историю про уговоры сестры и обещания «доли в бизнесе».
— Это наше оружие. Не для суда — доказательная сила там сомнительна. Но для Дениса. Мы можем дать ему послушать. И объяснить, что копии уже у независимого юриста, и если с мамой, с Ольгой или с нами что-то случится, эти записи и все документы улетят не только в прокуратуру по факту мошенничества, но и к его «партнёрам». С вопросом: «А куда делись деньги, которые вы, собственно, искали?» Думаю, ему будет что обсудить с этими людьми.
Лидия Петровна смотрела на невестку широко раскрытыми глазами, в которых боролись страх и надежда.
— Но это… опасно. Он же озвереет.
— Он уже озверел, — сказал Максим, вставая. — Но сейчас он думает, что имеет дело с запуганной старушкой и её чувствительным сыном. Он не знает, что у нас есть ты, Кать. И что мы готовы бить его же методами. Я позвоню ему. Сегодня. И приглашу на разговор. Тет-а-тет.
— Ни в коем случае один! — воскликнула Катя.
— Не один, — Максим попытался улыбнуться, но получилось жалко. — С ним будет говорить его же страх. А я просто буду тем, кто его озвучит. Это нужно сделать. Чтобы обрубить концы. Чтобы он понял, что игра закончена, и ему выгоднее отступить и решать свои проблемы без нашей семьи.
Вечером, когда мать наконец уснула под действием лёгкого успокоительного, Максим вышел на балкон. В руках он сжимал телефон. Он нашёл в документах визитку Дениса. Сделал глубокий вдох и набрал номер.
Трубку взяли на третьем гудке.
— Алло? — голос Дениса был напряжённым, настороженным.
— Это Максим. Нам нужно встретиться. Завтра. Без Ольги. Поговорить как мужчины. У меня для тебя есть деловое предложение. И предупреждение.
В трубке повисла пауза. Затем Денис хрипло рассмеялся.
— Ого. Любимчик повзрослел. Ладно. Где?
— В нейтральном месте. В кафе на Проспекте. В два часа. И, Денис… — Максим понизил голос, вкладывая в него всю холодность, на которую был способен. — Если с моей сестрой хоть волос упадёт до нашей встречи, разговор будет совсем другим. И закончится он не в кафе.
Он положил трубку, не дав тому ответить. Руки дрожали. За спиной он почувствовал тепло. Катя стояла в дверях балкона, завернувшись в плед.
— Всё? — тихо спросила она.
— Всё. Завтра будет решающий день. Или мы его сломаем. Или… — он не стал договаривать.
— Мы его сломаем, — просто сказала Катя, обнимая его за талию. — Потому что нам некуда отступать. А у него — есть. Ему есть что терять. И он это знает.
Они стояли так в темноте, глядя на огни ночного города. Война из семейной склоки превратилась в нечто большее. Теперь на кону была не только квартира. На кону была безопасность, а может, и чья-то жизнь. И Максим понимал, что перейти эту черту назад будет уже невозможно.
Кафе на Проспекте было выбрано неслучайно — людное, с панорамными окнами, расположенное в центре деловой жизни города. Здесь нельзя было исчезнуть, здесь всё было на виду. Максим пришёл за полчаса, занял столик у окна и заказал двойной эспрессо. Кофе был горьким и крепким, как и его нынешние мысли. В кармане пиджака лежал диктофон, но не для записи. В нём был сохранён единственный файл — рыдающий голос матери, подробно рассказывающий, как её обманули родные. Ещё в кармане — распечатанная схема с долями «Д», «Г» и «Наши».
В два часа пять минут в кафе вошёл Денис. Он был один. Его лицо, обычно самоуверенное, было бледным и подтянутым. Он оглядел зал, увидел Максима и направился к нему тяжелой, развалистой походкой, пытаясь сохранить браваду.
— Ну, вот и встретились, бизнесмены, — хрипло произнёс он, опускаясь на стул. — Говори, что за предложение такое срочное. Время, знаешь ли, деньги.
Максим не стал ничего заказывать для него. Он отпил глоток кофе, давая напряжению нарасти.
— Предложение простое. Ты отстаёшь от моей семьи. Навсегда. И забираешь с собой Ольгу. Больше вы не звоните, не пишете, не пытаетесь связаться с матерью. Никаких судов, никаких претензий на квартиру.
Денис фыркнул, но в его глазах не было прежней насмешки, лишь лихорадочный блеск.
— И с чего это вдруг? Ты думаешь, я так просто откажусь от полутора миллионов? Это же твоя сестра их должна, в конце концов, как поручитель!
— Она не должна, — тихо, но чётко сказал Максим. — Она — соучастник мошеннической схемы по втягиванию пенсионерки в невыполнимые долги с целью завладения её имуществом. Статья 159 Уголовного кодекса. Особо крупный размер. А ты, как организатор и выгодоприобретатель, — соисполнитель. Или даже организатор.
Денис замер. Его пальцы, постукивавшие по столу, остановились.
— Ты ничего не докажешь. Мама сама всё подписывала. Она в здравом уме.
— В здравом уме, но введённая в заблуждение родной дочерью и сестрой, — поправил Максим. Он достал из кармана небольшой плеер с наушниками и положил его на стол. — Хочешь послушать, как выглядит «здравый ум», когда понимает, что его предали? Это запись разговора с мамой. Она называет имена, суммы, обещания. И твою роль, Денис. Твою и тёти Гали.
Он протянул наушники. Денис не двигался, глядя на устройство, будто на гремучую змею.
— Это незаконная запись! Суд её не примет!
— Возможно, — согласился Максим. — Но её примут твои «партнёры». Те самые, которым ты, судя по всему, должен ещё больше, чем МФО. Им не нужны суды. Им нужны деньги. Им будет очень интересно узнать, что ты пытался развести родственников на жильё, чтобы отдать долг им. И что у тебя ничего не вышло, потому что всё всплыло. Как ты думаешь, кого они будут винить в срыве их планов? Мою маму? Или тебя?
Лицо Дениса покрылось мелкими каплями пота. Он медленно, будто против воли, взял наушники, вставил в ухо один и нажал кнопку воспроизведения. Максим наблюдал, как его лицо теряло остатки цвета, как скула задёргалась нервным тиком. Он слушал минуту, две, потом резко сорвал наушники и швырнул их на стол.
— Это… это бред старой бабки! Она ничего не понимает!
— Понимает она или нет — неважно, — холодно сказал Максим, забирая плеер. — Важно, что это есть. И копии уже не у меня. Они у моего юриста. И есть чёткая инструкция: если со мной, с моей женой, с моей матерью или даже, как ни парадоксально, с Ольгой что-то случится — будь то несчастный случай, давление коллекторов или внезапный визит твоих «друзей» — эти материалы в тот же день уйдут в прокуратуру по факту вымогательства и мошенничества. И, что ещё важнее, анонимная копия с пояснениями уйдёт по адресам, которые мы уже вычислили через ту же тётю Галю. Ты же не думал, что мы с Катей будем просто сидеть и ждать?
Денис откинулся на спинку стула, его дыхание стало тяжёлым и шумным. Он проиграл. И он понимал это. Все его козыри — угрозы, давление, знание о «страшных людях» — были биты его же оружием. Максим играл на его главном страхе — страхе перед теми, кому он был должен по-настоящему.
— Чего ты хочешь? — выдохнул он, и в его голосе уже не было угрозы, лишь усталая злоба загнанного зверя.
— Я уже сказал. Полный уход. Отказ от всех претензий. Ольга пишет расписку, что снимает с себя поручительство и претензии на имущество матери. Мы с ней потом разберёмся отдельно. А ты… ты гасишь часть маминых долгов. Как моральную компенсацию за причинённый вред.
— Какие ещё деньги?! У меня их нет!
— Найдешь. Продашь что-то, перезаложишь. Сумму мы определим с юристом, чтобы она была ощутимой, но выполнимой. Не все долги, но процентов тридцать. Чтобы ты запомнил. И чтобы у мамы было хоть какое-то облегчение. Это не обсуждение, Денис. Это ультиматум. Либо ты соглашаешься, и мы всё оформляем юридически — отказы, расписки, график твоих выплат. Либо… ну, ты сам понимаешь «либо».
Молчание повисло между ними, густое и тяжёлое. Денис смотрел в стол, его челюсти работали. Он явно просчитывал риски, искал лазейки. И не находил их.
— Хорошо, — проскрипел он наконец. — Чёрт с тобой. Но Ольга… она не согласится просто так.
— Она твоя жена. Уговаривай. Или объясни, что альтернатива — это не только потеря денег, но и риск оказаться в одной камере с теми, кого она так боится. Думаю, она поймёт.
Максим встал, оставив на столе деньги за кофе.
— Завтра в десять утра ты и Ольга будете в офисе нашего юриста. Адрес пришлю. Без опозданий. И, Денис… — он наклонился чуть ближе. — Это твой единственный шанс выйти из этой истории с наименьшими потерями. Не упусти его.
Он развернулся и вышел из кафе, не оглядываясь. Только на улице, за углом, он прислонился к холодной стене и закрыл глаза, пытаясь справиться с дрожью в коленях. Он сделал это.
Процедура в офисе Наташи была быстрой и безэмоциональной. Ольга пришла с опухшим от слёз лицом, не глядя ни на кого. Она молча подписала все бумаги об отказе от поручительства и претензий на квартиру. Денис, мрачный и сжатый, подписал обязательство о выплате части долга матери по графику. Наташа всё объясняла сухим юридическим языком, и каждое её слово звучало как приговор.
Когда всё было заверено, Ольга подняла глаза на Максима. В них не было ни ненависти, ни раскаяния. Была пустота.
— Ты счастлив? — тихо спросила она.
— Нет, — честно ответил он. — Я не счастлив. Мне грустно и противно. Но теперь ты не представляешь опасности для мамы. И для себя тоже.
Она ничего не ответила, просто взяла свою сумку и вышла, не дожидаясь мужа. Денис бросил на Максима взгляд, полный немой злобы, и последовал за ней.
— Война закончилась? — спросила Катя, когда они вышли на улицу.
— Закончилась, — кивнул Максим. — Но мир не наступил.
Лидия Петровна так и осталась жить у них. Она словно сжалась, стала меньше, тише. Она помогала по дому, молча готовила, смотрела телевизор. Иногда по ночам Максим слышал её сдержанные всхлипывания за стеной. Рана от предательства дочери заживала медленно, оставляя толстый, некрасивый рубец на душе.
Долги пришлось реструктуризировать. Продали машину, взяли свой, более адекватный кредит в банке, где поручителем выступил Максим. Это были годы тяжелой финансовой дисциплины, отказов от многого, на чём они даже не заостряли внимание раньше.
Через полгода они узнали, что Денис и Ольга продали свою квартиру и уехали в другой город. Говорили, что у него там какие-то дела. Больше они о себе не напоминали.
Однажды вечером, разбирая старые бумаги, Максим наткнулся на ту самую квитанцию из салона красоты, смятую в ночь первого скандала. Он разгладил её и принёс Кате.
— Знаешь, — сказал он. — Давай в эти выходные сходим куда-нибудь. И ты… ты сходи, сделай себе всё, что хочешь. Маникюр, причёску, всё.
Катя взяла квитанцию, посмотрела на неё, и в уголках её глаз собрались морщинки от слабой улыбки.
— Не надо. Уже не хочется. Понимаешь, тогда это был мой крик о помощи. А сейчас… сейчас мне не нужно кричать. Меня слышат.
Она порвала квитанцию и выбросила в урну.
Максим обнял её, глядя в окно на темнеющее небо. Они выстояли. Они сохранили и маму, и свой дом, и что-то очень хрупкое, но важное между собой.
Но иногда, глядя на кредитный график выплат или на молчащую, погружённую в себя мать, он думал, что война всё-таки оставила после себя выжженную землю. Доверие, как и кредитная история его матери, было восстановить куда сложнее, чем просто выплатить долги. Можно было простить, но забыть — никогда. И эта горечь навсегда останется привкусом к той жизни, которая у них была до того рокового вечера. Они были другими людьми. И их семья теперь была другой — не той, о которой мечтали, но той, которую они смогли отстоять. Ценой, которая оказалась непомерно высокой.