Тишина в квартире была особенной. Не уютной, не мирной, а густой и тяжёлой, как вата. Она впитывала все звуки: мерное тиканье напольных часов в гостиной, отдалённый гул вечернего города за окном, даже собственное дыхание. Катя сидела на кухне, положив ладони на гладкую столешницу, и смотрела в окно на тёмный прямоугольник неба. Руки были холодными, хотя в комнате было тепло.
За её спиной послышались шаги. Неспешные, уверенные. Алексей вошёл на кухню, потягиваясь. На нём были мягкие домашние штаны и футболка, выцветшая от многочисленных стирок. Он только что закончил работать — свет в его кабинете погас пять минут назад.
— Чай будет? — спросил он, направляясь к чайнику. Его голос был спокойным, чуть усталым. Обычный голос в конце обычного дня.
Катя не повернулась. Она следила за одиноким огоньком на окне многоэтажки напротив.
— Алексей.
Он замолк. Наверное, что-то уловил в интонации. Шорох — он поставил чайник на стол, но не включил.
— Что-то случилось?
Она наконец оторвала взгляд от окна и медленно обернулась. Сидела прямо, спина — прямая палка. Взгляд, который она на него подняла, был пустым, вымерзшим. Таким, каким бывает лёд на озере в ноябре, перед тем как сковать всё намертво.
— Я ухожу от тебя, — сказала она. Голос не дрогнул. Слова вышли ровными, отчеканенными, будто она репетировала их много раз. — И заявление на развод уже подано. В суд.
Наступила та самая тишина, которую она теперь слышала всегда. Но сейчас в неё ворвался резкий, короткий звук — Алексей нечаянно задел локтем чашку, стоявшую на краю стола. Она качнулась, звякнув о блюдце, но не упала.
Он не побледнел сразу. Сначала его лицо просто стало неподвижным, маской. Потом, секунда за секундой, кровь начала отливать от кожи, оставляя неприятный землистый оттенок вокруг губ и под глазами. Он медленно опустился на стул напротив, не сводя с неё глаз. Глаза искали насмешку, истерику, признаки шутки. Не нашли.
— Что? — выдохнул он. Это даже не было вопросом. Просто звук, который выдавил из себя организм.
— Ты всё слышал. Я не буду повторять.
Он провёл ладонью по лицу, будто стирая невидимую паутину.
— Катя… Дорогая… Это из-за вчерашнего? Из-за того, что я сорвался из-за отчёта? Я извинялся. Я был на взводе.
Он говорил мягко, обволакивающе, тем тоном, которым обычно гасил начинающиеся ссоры. Тоном взрослого, уговаривающего капризничающего ребёнка.
— Это не из-за вчерашнего, — она покачала головой. — Это из-за всего. Из-за послезавтрашнего. Из-за каждого дня за последние… Я даже не знаю, сколько.
— То есть у тебя нет конкретной причины? — в его голосе прорвалась знакомая нотка раздражения, лёгкого высокомерия того, кто привык разбираться в проблемах по пунктам. — Просто «всё надоело»? Это же смешно. Взрослые люди так не поступают.
— Конкретная причина есть, — Катя не повысила голос. Она говорила тихо, но каждое слово падало, как камень. — Ты. Ты — причина. Ты — чужой человек, который уже много лет живёт в моём доме. И я устала притворяться, что не замечаю этого.
Алексей откинулся на спинку стула, сжав переносицу пальцами. Этот жест усталого человека, обременённого непониманием глупых людей.
— Хорошо. Давай поговорим. Как взрослые. Объясни, что случилось. Может, ты устала? Может, тебе нужен отдых? Давай купим путёвку, махнём на море…
— Я уже купила путёвку, — перебила она. — На одну. И сняла квартиру. На месяц. Пока будет идти дело.
Он опустил руку. Теперь в его глазах мелькнуло нечто похожее на страх. Настоящий, животный страх человека, который понимает, что почва не просто уходит из-под ног — её никогда и не было.
— Ты серьёзно. Боже… Катя, что я сделал? Если ты где-то что-то услышала… Сплетни… Давай всё обсудим!
— Обсуждать нечего. Всё, что можно было обсудить, ты годами откладывал «на потом». Потом не наступило.
— Так в чём я виноват? Назови хоть что-то! — голос его сорвался, стал громче. Он встал, упёрся руками в стол, навис над ней. Но её неколышущееся спокойствие было сильнее любой ярости.
Она вздохнула. В этом вздохе была такая бездонная усталость, что он отступил на шаг.
— Помнишь, год назад, у отца был юбилей? Пятьдесят лет работы на заводе. Он ждал тебя. Весь вечер поглядывал на дверь. Ты позвонил за полчаса и сказал, что «горит» проект. Не «прости», не «передай поздравления». «Горит проект». И подарил потом ему этот… этот навороченный телефон. Который он два месяца не мог освоить. А обещанный совместный отпуск в лес, на рыбалку, который он просил, так и остался обещанием.
— Я же объяснял! Это был шанс получить контракт с…
— Не важно, — она отсекла. — Потом. Мамина операция. Я просила тебя быть со мной в больнице. Хоть один день. Ты прислал деньги. И написал «купи ей что-нибудь хорошее». Как будто можно купить дочери спокойствие за мать. Как будто можно купить жене уверенность, что муж — это опора.
— Я обеспечиваю семью! — взорвался он. — Всё, что у нас есть — эта квартира, машина, твоя возможность не работать, если не хочешь — всё это моя работа! Мои ночи за чертежами, мои нервы на стройках! И да, иногда я вынужден выбирать между семейным ужином и срывом всего дела! Ты думаешь, мне легко?
— Я никогда не просила у тебя дворцов! — впервые в её голосе всколыхнулась волна, но она тут же погасила её. — Я просила мужа. А получила… источник финансирования. И ещё. Дачу. Ты знаешь, какое это для меня место. Дед построил её для бабушки своими руками. Каждое брёвнышко… А ты три месяца уговаривал меня её продать. «Нецелевое использование активов», «можно вложить в проект». Ты хотел продать моё детство. Мою память. За «перспективный проект».
— Это логично! Это инвестиция в наше будущее!
— Наше? — она горько усмехнулась. — Или твоё?
Он молчал, тяжело дыша. Глаза бегали по её лицу, ища слабину, трещину. Не находили.
— Это всё? — спросил он, и в его тоне снова появилась тень надежды. — Из-за дачи и пропущенных праздников? Катя, мы это переживём. Я исправлюсь.
— Нет, — она сказала просто. — Это не всё. Это только вершина. То, что видно над водой.
Она медленно поднялась со стула, подошла к шкафу-купе в прихожей. Алексей следил за ней, словно заворожённый. Она открыла дверцу, порылась на верхней полке и вынула старый его пиджак, серый в едва заметную полоску. Тот самый, который он не носил уже года два.
Она вернулась на кухню и положила пиджак на стол между ними.
— Помнишь эту вещь?
Он пожал плечами.
—Ну… да. Старый.
— Я хотела отдать его в благотворительный пункт. Засунула руку в карман, — она не спеша просунула руку во внутренний карман и вынула два предмета. Положила их на стол.
Первый — смятый листок из школьной тетради в клетку. На нём детскими, но старательными линиями был нарисован дом с трубой и два человечка, держащиеся за руки. Никакой подписи.
Второй — маленький картонный прямоугольник, пробник духов. Ленточка была потрёпана, флакончик почти пуст.
Алексей замер. Всё его тело напряглось. Он смотрел на эти вещи, и в его глазах промелькнуло что-то неуловимое — не вина, а скорее паника, стремительный поиск объяснения.
— И что? — выдавил он. — Откуда это?
— Я надеялась, что ты мне расскажешь. Я нашла это полгода назад. Спросила тебя тогда — чей рисунок? Ты пожал плечами, сказал «наверное, с прошлой химчистки, выброси». А про духи — «коллега на работе пробники раздавала, забыл в кармане».
— Так оно и есть! — он оживился, увидев логичное, по его мнению, объяснение. — Я же говорил!
— Ты соврал, — тихо сказала Катя. — Эти духи… у них очень стойкий, специфический запах. Сладковатый, с горчинкой. Я чувствовала его на тебе. Не раз. Ты говорил, что это от нового одеколона. Но я узнала этот запах. Я молчала. Ждала, что ты… расскажешь сам. Но ты только лучше стал скрывать.
Она сделала паузу, давая словам достичь цели.
— И ещё. Этот рисунок… Он не один. Я рылась в твоих старых коробках на балконе, когда искала зимние вещи. Там, среди книг, была целая папка таких рисунков. Одинаковых. Домики. Человечки. Все — как под копирку. Что это, Алексей? Ты рисуешь домики с кем-то по ночам?
Его лицо исказилось. Он побледнел ещё больше, губы плотно сжались. Он не смотрел на неё, уставившись в стол.
— Ты… рылась в моих вещах? — это прозвучало хрипло и глухо.
— Ты — мой муж. Вернее, был им. У нас общий дом. А теперь у меня ощущение, что я жила с незнакомцем, у которого в шкафу целое кладбище скелетов. И это… это даже не самое страшное.
Она обвела взглядом кухню — их общую кухню, с фотографиями на холодильнике, с его любимой кружкой, с занавесками, которые они выбирали вместе.
— Хуже всего то, что ты убил во мне веру. Я не могу тебе доверять. Ни в чём. Я ловлю себя на мысли, что проверяю, не врут ли твои слова о пробках. Сомневаюсь, действительно ли задерживаешься на работе. Я не верю даже тому, что небо синее, если это сказал ты. Понимаешь? Доверие — не как чашка, которую можно склеить. Оно как воздух. Когда его нет — ты задыхаешься. Я задыхаюсь здесь уже очень долго.
Она замолчала. Сказала всё. Выпустила наружу ту тишину, что копилась годами.
Алексей сидел, сгорбившись. Он не спорил больше. Не оправдывался. Он просто сидел, глядя на тот дурацкий детский рисунок, и его плечи медленно, почти незаметно опускались под невидимой тяжестью.
За окном погас одинокий огонёк в многоэтажке. Кто-то тоже ложился спать. Или не спать.
— Так кто она? — наконец спросил он, не поднимая головы. — Тот человек, ради которого ты это делаешь? Ты же не одна решилась на такое.
Катя вдруг почувствовала дикую усталость. До костей.
— Никого нет, Алексей. В этом и весь ужас. Если бы был кто-то, это давало бы хоть какой-то смысл. А так… Я просто ухожу от тебя. От нас. От призраков, которые ты поселил в нашем доме. Я устала быть сторожем на кладбище чужих секретов.
Она повернулась и вышла из кухни, оставив его одного с рисунком, с пустым флакончиком и с грохочущей тишиной, которая теперь, наконец, была озвучена.
Ночь прошла в тяжёлом, каменном молчании. Алексей так и не лёг спать. Он слышал, как Катя за стенкой двигала мебель, доставала сумки, открывала и закрывала шкафы. Эти приглушённые звуки были страшнее любого крика. Они звучали как похоронный марш по их общей жизни. Он сидел в гостиной в темноте, курил одну за другой — хотя бросил года два назад, — и смотрел на тлеющую точку в темноте, пока не начинало жечь пальцы.
Он всё перебирал в голове. Да, был виноват — пропускал важные даты, слишком много работал, был резок. Но разве это причина для развода? Для того, чтобы, не сказав ни слова, подавать заявление? И этот дурацкий рисунок… Он стиснул зубы, пытаясь выдавить из памяти связанные с ним образы. Больницы, бледные стены, запах антисептика. Нет. Он запер этот ящик в самом дальнем углу сознания и ни за что не откроет его. Даже сейчас.
Под утро шум за стеной стих. Алексей, окончательно разбитый, провалился в короткий, тяжёлый сон на диване. Его разбудил резкий звук дверного звонка. Не короткий, вежливый «звонок в один удар», а длинный, настойчивый, нервный гудок, который не прекращался.
Он вскочил, голова гудела. Взглянул на часы — без десяти восемь утра. Кто, чёрт возьми…
Распахнул дверь. На пороге стояла Людмила Петровна, мать Кати. Невысокая, плотная женщина с короткой седой стрижкой. На её лице застыло выражение суровой, праведной ярости. Она не поздоровалась, просто прошла мимо него в прихожую, как ледокол.
— Где Екатерина? — спросила она, сбрасывая пальто на вешалку не глядя. Пальто соскользнуло и упало на пол. Она даже не наклонилась его поднять.
— Мама… Людмила Петровна, — Алексей попытался собраться. — Она… в спальне, кажется. Собирает вещи.
— Так и знала, — прошипела женщина, направляясь в коридор. — Так и знала, что дождаться можно только такого. Позор.
Алексей поднял пальто, повесил. Руки слегка дрожали от бессонницы и нарастающей злости. Сейчас ему меньше всего хотелось видеть её.
Людмила Петровна распахнула дверь в спальню. Катя стояла на коленях перед открытым чемоданом, аккуратно складывала свитера. Она взглянула на мать, и её лицо на мгновение исказилось — не то чтобы радостью, а скорее облегчением от того, что тяжёлое решение принято и уже не надо притворяться.
— Мама, я же просила не приезжать…
— Не приезжать? Когда моя дочь разваливает семью? — голос Людмилы Петровны звенел, как натянутая струна. — Без единого звонка матери! Узнала от Иры, соседки, она видела, как ты носила коробки в машину вчера вечером! Позор!
Катя медленно поднялась, отряхнула колени.
— Я не разваливаю. Она уже развалена. Окончательно. Я только констатирую факт.
— Из-за чего? — Людмила Петровна повернулась и ткнула пальцем в сторону Алексея, который замер в дверях. — Из-за него? Что он натворил? Другую завёл? Деньги пропивает?
— Нет, мама. Всё гораздо скучнее и страшнее.
— Ага, «страшнее»! — Людмила Петровна фыркнула и набросилась на Алексея. — И ты стоишь, как истукан? Ни слова не можешь сказать в свою защиту? Или нечего сказать? Помнишь, на какие клятвы разбрасывался, когда в нашу семью входил? Без гроша в кармане, кстати! Отец Екатерины тебе тогда первую серьёзную работу подкинул, помнишь? Через своего товарища! А ты что? В долгу не остался? Жену довёл до бегства!
Катя закрыла глаза.
— Мама, прекрати. Не надо про папу.
— Надо! Чтобы помнил! — женщина была разъярена. — Чтобы не думал, что он тут сам всего добился! Почва под ногами у него была наша, семейная! А теперь он на этой почве что вырастил? Развод!
Алексей почувствовал, как по его шее и щекам разливается горячая, густая волна стыда и гнева. Эта старая песня. «Мы тебе помогли». Как будто эти двадцать лет он только тем и занимался, что расплачивался за ту помощь, а не строил свою жизнь.
— Людмила Петровна, — начал он, сдерживаясь из последних сил. — Я всегда был благодарен вашей семье. Но то, что происходит между мной и Катей — это наше дело. Мы попытаемся…
— Какое ещё «наше дело»? — перебила она. — Когда семья рушится, это дело всех родных! И я вижу, кто её рушит! Кто вечно на работе! Кто вечно уставший! Кто забыл, когда последний раз цветы жене приносил! Ты думаешь, я слепая? Я всё видела!
— Видела, но молчала, — тихо вставила Катя. — Как и я. Пока не стало поздно.
В этот момент раздался ещё один звонок в дверь — менее агрессивный. Алексей, охотно пользуясь поводом уйти от тёщи, пошёл открывать.
На пороге стояла его сестра, Ирина. Она была на пять лет младше, с озабоченным, вытянутым лицом. В руках — сумка с контейнерами, пахло свежей выпечкой.
— Лёш, я… я услышала от Людмилы Петровны, она звонила мне, — быстро затараторила Ирина, заглядывая ему за плечо в квартиру. — Что тут у вас происходит? Катя… правда?
Он молча пропустил её. Чувство полной потери контроля над происходящим накрывало его с головой. Теперь здесь был целый совет по чрезвычайным ситуациям.
Ирина, увидев Катю с чемоданом и разгневанную Людмилу Петровну, резко скисла.
— Катюш, милая, да что такое? — поставила сумку на пол и бросилась к невестке. — Объясни! Может, он дурак что-то натворил, мы его вразумим!
Катя мягко, но твёрдо высвободилась из её объятий.
— Ира, спасибо. Но вразумлять уже некого и нечего.
— Как это? — Ирина обернулась к брату. — Алексей, что ты наделал?
— Он ничего не наделал! — неожиданно для всех взорвалась Людмила Петровна. — Он просто уничтожил всё постепенно! Доверие, любовь, уважение! Капля по капле!
— Подождите, подождите все! — Ирина подняла руки, пытаясь навести подобие порядка. — Давайте сядем и спокойно поговорим. Я пирог принесла, чайку сделаем…
— Какая ещё беседа за чаем? — Людмила Петровна фыркнула. — Здесь не беседовать нужно, а вещи собирать и увозить дочь домой, пока не стало совсем худо!
— Худо от чего? — не выдержал Алексей. Его терпение лопнуло. — Объясните мне, наконец, чего все так испугались? Что я, преступник? Я работал! Я обеспечивал этот дом! Да, возможно, мало внимания уделял, но я же не от счастливой жизни пропадал на работе! У меня обязательства! Ответственность!
— Перед кем? — вновь вступила Катя. Её спокойный голос резал, как нож. — Передо мной? Или перед кем-то ещё?
В комнате повисла опасная пауза. Ирина метнула на брата испуганный, предостерегающий взгляд, который не укрылся от Кати.
— Какие ещё обязательства? — насторожилась Людмила Петровна.
— Никаких! — резко сказал Алексей. — Я говорю о работе! О проектах! О людях, которые от меня зависят!
— Ага, и поэтому у тебя в карманах детские рисунки и чужие духи? — холодно бросила Катя.
Людмила Петровна ахнула, схватившись за сердце. Ирина побледнела.
— Какие рисунки? — прошептала Ирина. — Лёш, о чём она?
— Не важно! — он крикнул. — Это не имеет никакого отношения к нам!
— Вот видите! — воскликнула Людмила Петровна, обращаясь к Ирине, как к союзнице. — Скрывает! У него тайны от жены! А семья строится на доверии!
Ирина, однако, не поддержала её. Она смотрела на брата, и в её глазах читался не гнев, а жалость и страх. Страх, что вот-вот всплывёт что-то, о чём знала только она.
— Может быть… может быть, всё не так страшно, — заговорила она, запинаясь. — Людмила Петровна, может, не надо торопиться? Пусть успокоятся, поговорят…
— Разговаривать он не умеет! — Катя закрыла чемодан с щелчком. Звук прозвучал, как приговор. — Он умеет только отмалчиваться, отгораживаться и врать по мелочи. А из этих мелочей и сложилась стена. Я уезжаю. Мама, ты поедешь со мной или останешься тут читать мораль?
Людмила Петровна, тяжело дыша, подошла к дочери, взяла её за плечи.
— Конечно, поеду. Я не оставлю тебя одну в такой момент.
Ирина металась на месте, словно загнанный зверёк.
— Катя, подожди… Лёша, ну скажи же что-нибудь! Объяснись!
— Что я могу объяснить? — голос Алексея сорвался. В нём послышалась хриплая, неподдельная боль. — Она уже всё для себя решила. Суд, квартира… Она даже не попыталась докопаться до правды! Она нашла какую-то ерунду и построила на ней целую теорию заговора!
— Правду? — Катя повернулась к нему. В её глазах стояли слёзы, но они не текли. — А какая правда может быть, Алексей? Ты скажешь, что эти рисунки — невинное хобби? Что духи — действительно от коллеги? Хорошо. А куда ты пропадал каждое двадцатое число, почти без исключений, последние шесть лет? Говорил, что «встречи с инвесторами в другом городе». Но в один из таких дней я случайно видела твою машину возле старой городской больницы, на задней парковке. Что ты там делал? Инвесторы в хирургическом корпусе заседают?
Алексей остолбенел. Казалось, земля окончательно ушла у него из-под ног. Он видел, как Ирина судорожно сглатывает, её глаза становятся круглыми от ужаса.
— Ты… следила за мной? — выдавил он.
— Нет. Я ехала к зубному. И увидела. Это была случайность. Которая перестала быть случайностью, когда я сложила её с остальными пазлами.
Людмила Петровна смотрела на зятя с таким отвращением, словно он был чем-то гадким и липким.
— Больница? Всё ясно. Всё окончательно ясно.
— Что вам ясно-то? — вдруг вступила Ирина, и её голос прозвучал резко, защищающе. — Вы ничего не знаете! Вы даже не пытаетесь понять! Вы сразу — в суд, скандал, развод! А он… он просто не хотел обременять…
— Ирина, замолчи! — рявкнул Алексей таким тоном, от которого сестра вздрогнула и отшатнулась. — Ни слова больше. Это не твоё дело.
— Вот видишь, видишь! — закричала Людмила Петровна. — И сестру свою запугал! Катя, собирайся быстрее. Здесь нечем дышать.
Катя взглянула на Ирину, на её испуганное, виноватое лицо. Потом на Алексея — закрытого, непробиваемого, сжавшегося в комок собственной гордыни и страха. И окончательно похолодела внутри. Тайна была. Большая и страшная. И он предпочёл похоронить их брак, но не открыть её. Это был окончательный приговор.
Она взяла чемодан, сумочку.
— Всё. Я пошла.
— Катя, подожди… — Ирина бросилась за ней, но Людмила Петровна преградила ей путь.
— Оставь. Твоему брату сначала надо научиться быть честным. Хотя бы с самим собой.
Мать и дочь вышли в коридор. Алексей не двинулся с места. Он стоял, глядя в пол, кулаки бешено сжаты по швам. Он слышал, как хлопнула входная дверь.
Ирина, оставшись с ним наедине, осторожно прикоснулась к его руке.
— Лёш… Может, всё же сказать ей? Объяснить про Сашу? Она может понять…
— Нет, — отрезал он, не глядя на неё. Голос был пустым и мёртвым. — Никогда. Это моя ноша. И она уже всё для себя решила. Ты слышала — суд, заявление. Всё кончено.
Он посмотрел на пустую вешалку, где ещё час назад висело пальто Кати. На зеркало в прихожей, в которое она смотрелась каждое утро. На всё это молчаливое, привычное свидетельство жизни, которая только что закончилась.
— Уходи, Ира. Оставь меня одного.
Ирина постояла ещё минуту, беспомощно пошевелила губами, но, видя его окаменевшее лицо, не решилась больше ничего сказать. Она подняла с пола свою сумку с нераспакованным пирогом и тихо выскользнула в подъезд.
Алексей медленно дошёл до окна в гостиной. Через минуту внизу, у подъезда, появились Катя и её мать. Они закинули чемодан в багажник старой материной машины. Катя, перед тем как сесть, на мгновение подняла голову и посмотрела вверх, на их окно. Он инстинктивно отпрянул вглубь комнаты, в тень. Он не хотел, чтобы она видела его сейчас.
Когда машина тронулась и скрылась за поворотом, он опустился на пол возле дивана, прислонился спиной к холодной стене, закрыл лицо руками. Всё его тело начало мелко и неудержимо дрожать. От злости. От стыда. От невыносимого, всепоглощающего чувства провала. И от леденящего ужаса перед тем, что тайна, которую он хранил как зеницу ока, уже не была полностью его. Она вырывалась наружу, и он был бессилен её удержать.
Где-то в кармане того старого пиджака, валявшегося теперь на кухонном столе, лежал ключ. Не от двери, а от того самого места, куда он ездил каждое двадцатое число. От замка, который он сам себе выковал.
Опустевшая квартира гудела тишиной. Но теперь это была другая тишина — не тяжёлая и напряжённая, а пустая, вымершая, как после отъезда жильцов. Алексей так и не поднялся с пола. Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку на паркете, где луч утреннего солнца выхватывал из пылинок золотые блёстки. Дрожь в теле постепенно утихла, сменившись оцепенением, ледяной внутренней неподвижностью.
Он перебирал в голове последние слова, как чётки. «Каждая двадцатое число… городская больница…» Он думал, что всё продумал, что его система надёжна. Автоплатежи на счёт пансионата, который именовался в выписках «ООО Медсервис-Плюс». Встречи с директором в нейтральных кафе, на другом конце города. Он даже никогда не звонил оттуда при Кате. И вот — случайность. Роковая, дурацкая случайность. Она увидела машину.
Он зажмурился, чувствуя, как под веками нарастает жар. Не от слёз — слёз не было. От бессильной ярости на самого себя. И на эту неумолимую логику подозрений, которую Катя выстроила. Она была почти права. Почти. Но эта «почти» делала всю разницу в мире.
Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Отрывистый, нетерпеливый. Он поднялся, костяшки ног хрустнули от долгого неподвижного сидения. Кто теперь? Ирина вернулась? Или мать Кати что-то забыла?
Он открыл. На пороге стояла Катя. Одна. Без чемодана. Лицо было бледным, под глазами — тёмные, почти синие тени. Она не смотрела на него, её взгляд скользнул куда-то за его плечо, внутрь квартиры.
— Я не всё забрала. Косметичка в ванной. И… документы, — сказала она глухо.
Он молча отступил, пропуская её. Она прошла мимо, не снимая куртки. Запахло холодным уличным воздухом и чем-то едва уловимым, знакомым — её шампунем. Этот запах ударил по нему с неожиданной силой, вызвав целый рой мгновенных воспоминаний: утро, ванная, пар, её смех сквозь шум воды.
Он закрыл дверь и остался в прихожей, не решаясь последовать за ней. Слышно было, как она открывает шкафчик в ванной, как что-то кладёт в сумку. Потом шаги по коридору в спальню. Он представил, как она проходит мимо их постели, мимо фотографии на тумбочке — они в Крыму, ей двадцать пять, ветер разметал её волосы, а он смотрит на неё, а не в объектив.
Шаги вернулись. Она вышла в прихожую, в руке — синяя папка с их общими документами: свидетельства, договоры, страховки.
— Всё, — сказала она и направилась к двери.
— Подожди.
Слово вырвалось само, против его воли. Она остановилась, не оборачиваясь, рука уже на дверной ручке.
— Катя… — голос его сломался, он прокашлялся. — Неужели… всё? Вот так вот? Без… без права на защиту? Без попытки понять?
Она медленно повернулась. В её глазах он увидел ту самую пустоту, которая была в её голосе утром. Но теперь в глубине этой пустоты тлела искра. Не надежды, а чего-то другого — горького, обжигающего.
— Понимать что, Алексей? Твоё враньё? Твое отсутствие? Я пыталась понимать годами! Я искала оправдания! Устал, много работы, характер такой, мужчины не выражают эмоции! Я читала дурацкие статьи в журналах! Я сама себя убеждала, что всё нормально! А что получила? Спину, повёрнутую ко мне. Стену. И вот это, — она ткнула пальцем в сторону кухни, где на столе всё ещё лежал злополучный пиджак. — Это уже не непонимание. Это предательство.
— Я НЕ ПРЕДАВАЛ ТЕБЯ! — крикнул он, и эхо разнеслось по пустой квартире. Он не сдерживался больше. Всё, что копилось в нём — боль, злость, отчаяние — вырвалось наружу одним рёвом. — Никогда! Ни разу! Ты слышишь? Ни одной другой женщины не было! Никогда!
— А что было? — она кричала в ответ, и наконец-то в её голосе прорвалось всё, что сдерживал ледяной тон. — Кто она? Кому ты дарил свою заботу, своё время, свои поездки в больницу? Кому ты посвящал эти… эти идиотские рисунки? Скажи! У меня есть право знать, во имя чего разрушена моя жизнь!
— Твоя жизнь? — он захохотал, и этот смех звучал дико и болезненно. — А моя? Ты думаешь, моя жизнь была сахаром? Я пахал как вол, чтобы здесь всё было! Чтобы ты ни в чём не нуждалась! Чтобы у нас была эта дурацкая дача, которую ты так любишь! Чтобы мы могли позволить себе детей, когда решим! Я ломал себя! А ты… ты теперь обвиняешь меня в том, что я слишком много работал? В том, что обеспечивал тебя?
— Я не просила обеспечивать! Я просила быть рядом! — её щёки залились густым румянцем, слёзы, наконец, хлынули, но она не вытирала их. — Я нуждалась в муже, а не в инкассаторе! Мне нужен был человек, который придёт и скажет: «Я с тобой», когда у мамы операция! А не который пришлёт деньги! Их у меня и своих хватило бы!
— Так в чём дело? — он подошёл к ней вплотную, дыша ей в лицо. — В деньгах? Ты хочешь раздел? Хочешь бизнес? Половину квартиры? Так и скажи! Не прикрывайся какими-то духами и рисунками! Хочешь меня уничтожить — да? Забрать всё, что я построил?
Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными ужаса и омерзения.
— Ты… ты действительно не понимаешь. Ты думаешь, это про деньги? Боже… Алексей, я хочу понять, куда пропал тот парень! — её голос сорвался на высокую, почти детскую ноту. — Тот парень, который мог целый день гулять со мной по парку, разговаривая о всякой ерунде! Который смеялся до слёз над глупыми шутками! Который… который делал бумажные самолётики!
Последние слова повисли в воздухе. Для Алексея они прозвучали как удар под дых. Всё внутри него оборвалось и рухнуло в какую-то бездну.
Вспышка.
Не их просторная светлая кухня,а тесная комнатка в общежитии. Пахло дешёвой лапшой и пылью. За окном — хмурый ноябрьский вечер, первого курса. У него сессия на носу, надо учить, а он сидит и из тетрадного листа складывает самолётик. Катя, его Катюша, смотрит с верхней полки, подперев голову рукой, улыбается.
—Ты чего?
—Экспериментирую. Аэродинамика, — серьёзно отвечает он.
—И куда полетит этот лайнер?
—К счастью.
Он подходит к окну,распахивает форточку. Ледяной воздух врывается в комнату. Он запускает самолётик. Тот планирует в темноту двора, теряется из виду.
—Пропал, — грустно говорит Катя.
—Ничего. Сделаем новый. Проект №1 — «Наше будущее». Будут у нас деньги, запустим настоящий.
И он пишет на крыле следующего самолётика эти слова:«Проект №1». И снова запускает в ночь. А она спускается с полки, обнимает его сзади, прижимается щекой к спине.
—Главное — вместе его строить, этот проект. А?
—Обязательно вместе, — клянётся он, поворачивается и целует её в макушку.
Конец вспышки.
Всё это пронзило его сознание за долю секунды. Он отшатнулся от Кати, будто её слова были раскалённым железом.
— Зачем ты об этом… — прошептал он.
— Потому что он умер! — закричала она. — Ты его убил! Твоей ложью, твоим высокомерием, твоим вечным «я сам, я разберусь, не лезь»! Ты похоронил его под грудой своих чертежей и своих тайн! И я два года назад перестала его искать! Я сдалась! А сегодня просто подвела черту!
Она вытерла лицо ладонью, оставив на щеке мокрый блестящий след.
— Я ухожу не потому, что ты плохой. Я ухожу потому, что тебя больше нет. Здесь живёт твоя тень. А я устала быть сторожем призрака.
Она резко дернула дверную ручку и вышла на лестничную площадку. Дверь осталась открытой.
— Катя! — он бросился за ней, схватил её за руку выше локтя. — Стой! Ты не всё знаешь!
— Отпусти! — она вырвалась с такой силой, что он едва удержал равновесие. — Я знаю всё, что мне нужно! Я видела, как ты смотрел на тот рисунок! Я видела ужас в твоих глазах, когда я сказала про больницу! Это не вина, Алексей. Это страх, что тебя раскрыли! Я не хочу жить со шпионом в собственном доме!
Она повернулась и побежала вниз по лестнице. Её шаги гулко отдавались в подъезде, становясь всё тише.
— НЕ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ ПРАВДУ? — заорал он ей вслед, свесившись через перила. Его голос, полный отчаяния и ярости, грохотал в бетонной шахте. — ТАК И НЕ ЗНАЙ! ЖИВИ СВОИМИ ДОГАДКАМИ! ТЫ ПРАВА — Я ЧУЖОЙ! И СТАНУ ЕЩЁ БОЛЬШИМ ЧУЖИМ, ЧЕМ БЫЛ!
Внизу хлопнула входная дверь подъезда. Эхо долго катилось по этажам, пока не растворилось в тишине.
Алексей стоял, вцепившись в холодные перила, весь дрожа. В ушах звенело. Перед глазами всё ещё стоял её взгляд — полный ненависти, разочарования, потери. И тот бумажный самолётик из прошлого, который бесследно растворился в ноябрьской тьме. Он провёл аналогию, от которой стало физически плохо: их брак был таким же самолётиком. Он его запустил когда-то с такой верой. А потом просто… перестал следить за полётом. Думал, он летит сам. А он рухнул.
Он медленно вернулся в квартиру, закрыл дверь. Обошёл все комнаты, будто впервые. Вот пятно на обоях в гостиной, где они когда-то пробовали передвинуть диван и задели ножкой. Вот скол на подоконнике на кухне — уронил тяжелую сковороду в первые месяцы жизни здесь. Каждый угол хранил следы их совместного бытия, которое теперь казалось чужим, как декорация в спектакле, где актёры разошлись навсегда.
Он подошёл к кухонному столу. Пиджак лежал там же. Он взял в руки смятый рисунок. Домик. Два человечка. Его пальцы сжали бумагу, готовые смять её в комок и швырнуть в стену. Но он не сделал этого. Он осторожно, почти нежно, разгладил листок на столе, пытаясь убрать заломы. Не получилось. Морщины остались.
Он опустился на стул и уставился на этот детский домик. А потом медленно, очень медленно, положил голову на стол прямо рядом с рисунком и закрыл глаза. Внутри была пустота, больше даже не боль. Просто чёрная, беззвёздная пустота, в которой плавали обломки всех его принципов: «справлюсь сам», «не обременю», «я сильный».
Где-то там, за городом, в тёплом, светлом корпусе частного пансионата «Родник», его брат Саша, тридцатитрехлетний мужчина с умом семилетнего ребёнка, вероятно, сейчас рисовал точно такой же домик. Сто пятидесятый, двухсотый по счёту. Он их не считал. Для него мир и заключался в этом домике, в двух человечках, в которых была вся необходимая ему вселенная. Алексей платил за то, чтобы эта вселенная была безопасной. А сам в своей собственной вселенной устроил такой пожар, что спасать уже было нечего.
Мысль о том, чтобы позвонить Кате и выложить всё, промелькнула и погасла. Нет. Слишком поздно. Она сказала «суд». Это слово перечёркивало все возможные объяснения. Оно ставило их по разные стороны баррикады, где нет места доверию, а есть только адвокаты, иски и дележ имущества.
Он поднял голову. Взгляд упал на синюю папку с документами, которую Катя не взяла. Она лежала на табуретке в прихожей. Он встал, подошёл, взял её в руки. Раскрыл. Первое, что увидел — их совместное свидетельство о браке. Фотография. Молодые, глупо улыбающиеся. Он в дешёвом костюме, она в белом платье, которое шила её мама.
Он швырнул папку на пол. Бумаги веером рассыпались по паркету. Он прошёл в спальню, повалился на кровать, на ту половину, которая была всегда её. Уткнулся лицом в подушку. От неё пахло ей. Той самой, настоящей, прежней Катей. Катей с бумажными самолётиками.
Внезапно его тело содрогнулось от первого, глухого, давящего рыдания. Потом от второго. Потом они пошли уже неостановимо, сотрясая его, вырываясь наружу хриплыми, нечеловеческими звуками. Он плакал так, как не плакал с детства. Плакал о том парне, которого, как сказала Катя, он убил. Плакал о том домике на рисунке, в который ему уже не суждено было войти. Плакал о брате, который никогда не узнает, что стал невидимой миной, взорвавшей чужую жизнь. Он плакал обо всём сразу, и слёзы, горячие и солёные, впитывались в ткань её подушки, не принося никакого облегчения, потому что с ними наружу выходила только боль, но не решение. А решение, единственно верное, по-прежнему было заперто внутри него под страхом семи печатей. Он не мог его выпустить. Он не умел.
Неделя пролетела в странном, разорванном времени. Для Кати дни были похожи на густой, серый туман. Она жила в съёмной квартирке-студии, которую нашла заранее. Маленькая, безликая коробка с мебелью под цвет слоновой кости и одним большим окном во двор-колодец. Здесь не было ни одного их общего предмета. Это было одновременно и облегчением, и новой, незнакомой пустотой.
Людмила Петровна звонила каждый день, подробно расспрашивая, как дела в суде, не звонил ли Алексей, не угрожал ли. Катя отмалчивалась или давала односложные ответы. Материнская поддержка, которая в первые дни давала силы, теперь начинала давить своей безапелляционностью, своей полной уверенностью в том, что «всё к лучшему, лишь бы уйти от этого лжеца».
Катя же не чувствовала облегчения. Она чувствовала выжженную землю. И странную, не отпускающую уверенность, что в её картине мира зияет огромная прореха. Её обвинения были железобетонны, логичны. Но где-то в глубине души шевелился червячок сомнения. Не в фактах — факты были. А в их интерпретации. Взгляд Алексея, когда она сказала про больницу — это был не взгляд виновного, пойманного на измене. Это был взгляд загнанного зверя, который боится не наказания, а чего-то другого.
Она пыталась заглушить эти мысли. Перебирала вещи, раскладывала их по полкам, пыталась обжить новое пространство. Но в двух коробках, которые она привезла из дома в первую очередь, лежало то, что она не решалась разбирать. Старые альбомы. Его подарки. И та самая картонная коробка с балкона.
Она стояла в углу, задрапированная старой скатертью, будто труп. Катя обходила её стороной. Сначала думала — выбросить, не открывая. Потом решила — отдать Ирине, пусть разбирается с наследием брата. Но что-то останавливало.
На восьмой день, поздно вечером, когда тишина в чужой квартире стала невыносимой, она налила себе большую чашку крепкого чая, подошла к коробке и сдернула скатерть. Обычная картонная коробка из-под офисной бумаги, потертая по углам, перетянутая бечёвкой. Она принесла её тогда, в день скандала, почти машинально — как вещественное доказательство, как последний гвоздь в крышку гроба их отношений.
Бечёвка развязалась туго. Узел затянулся от времени. Она порвала его ножницами. Откинула створки.
Пахнуло пылью, старыми чернилами и чем-то ещё — слабым, лекарственным, неуловимым запахом, от которого ёкнуло сердце.
Сверху лежали книги. Старые учебники по архитектуре, несколько художественных — Хемингуэй, Стругацкие. Его юношеская библиотека. Она отложила их в сторону. Под книгами оказалась папка с чертежами — самыми первыми, студенческими, неловкими. Потом — конверт с фотографиями. Она заглянула: молодой Алексей с отцом, которого она никогда не видела — высокий, суровый мужчина; Алексей с матерью, маленькой, хрупкой женщиной с добрыми глазами. Было несколько снимков Алексея с Ириной-подростком. И всё. Ни одного фото, где они были бы вместе полной семьёй. Странная лакуна.
Под фотографиями лежало то, что она искала тогда, на балконе. Толстая папка, туго набитая листами. Она вытащила её. Листы были одного размера, вырваны из блокнотов для рисования. И на каждом — тот самый рисунок. Домик с трубой. Два человечка, держащиеся за руки. Линии в одних и тех же местах, одни и те же пропорции. Как будто кто-то пытался достичь идеала, повторяя одно и то же действие сотни раз. Катя перебирала листы. Их было десятки. Возможно, больше ста. От этого однообразия стало жутко.
Она уже хотела закрыть папку, когда заметила, что некоторые рисунки подписаны. Не по-детски коряво, а аккуратным, взрослым почерком, синими чернилами. Она присмотрелась.
«Для Саши. 19.10»
«Саше.Дом. 03.12»
«Дом и мы.Для брата. 01.03»
Брат.
Слово ударило со звоном в виски.У Алексея был брат? О чём он… Никогда. Ни единого упоминания за все двенадцать лет.
Руки сами потянулись глубже в коробку. Под папкой лежали тетради в толстых переплётах. Не его, почерк был другим — женским, угловатым, но аккуратным. Она открыла верхнюю. Первая страница.
«Городская клиническая больница №4, отделение неврологии. История болезни №…»
Она захлопнула тетрадь, как будто обожглась. Сердце забилось где-то в горле. Это было не её дело. Это были чужие тайны, чужие болезни. Надо остановиться.
Но её пальцы уже листали страницы другой тетради, поменьше, в клетку. Это были не медицинские записи. Это было письмо. Несколько писем на листах, вырванных из общей тетради.
«Алёшенька, мой родной.
Приезжать не надо,так далеко, а тебе учёба. У нас всё по-старому. Сашенька сегодня опять весь день рисовал свой домик. Принесла ему новые фломастеры, обрадовался. Спрашивает про тебя всё время: «Леша приедет? Леша дом построит?» Я говорю, обязательно построит, ты у нас архитектор. Он улыбается. Держись, сынок. Не беспокойся о нас. Целую. Мама».
Письмо было датировано пятнадцатилетней давностью. Катя замерла. «Сашенька». «Брат». Значит, так. У него был брат. Болел? Жил с матерью. Алексей учился тогда в институте. Она знала, что его отец ушёл из семьи, когда Алексей был подростком. Но про брата… Ни слова.
Следующее письмо было на официальном бланке, но тоже от руки.
«Уважаемый Алексей Викторович.Ваша мама, Анна Степановна, просила передать Вам, что состояние Саши стабильное. Но её собственное здоровье вызывает опасения. Ей тяжело одной. Рассмотрите возможность…» Письмо обрывалось, было не дописано.
Дальше — снова письма от матери, но почерк становился всё более неровным, дрожащим.
«Алёша,прости, что пишу редко. Руки совсем не слушаются. Саша в порядке, мы ходим в парк. Он ждёт тебя. Я не жалуюсь, сынок. Ты не вини себя. Ты помогаешь, как можешь. Мы обнимаем тебя».
Катя читала, и ком в горле сжимался всё туже. Перед ней разворачивалась другая жизнь. Жизнь Алексея, о которой она не знала ничего. Жизнь, полная тихой, отчаянной борьбы где-то на периферии её собственного благополучного мира.
Она почти дошла до дна коробки. Там лежала стопка официальных бумаг. Договоры. Она взяла верхний лист. «Договор об оказании услуг по долговременному уходу и проживанию». Название учреждения: «Частный пансионат «Родник» для людей с ментальными особенностями». В графе «Плательщик» стояли имя и фамилия Алексея Викторовича. Суммы ежемесячных платежей заставили её вздрогнуть. Это были очень серьёзные деньги. Очень.
Она листала договоры. Они шли в хронологическом порядке, на несколько лет назад. Суммы росли. В последнем, текущем, была уже астрономическая цифра. И дата подписания — три месяца назад. Как раз тогда он начал особенно активно уговаривать её продать дачу.
К договорам была подколота записка на листе в клетку, тем же почерком матери, но совсем уж слабым.
«Алёшенька.Директор «Родника» был тут. Говорит, цены с нового года сильно поднимутся из-за нового оборудования и врачей. Не знаю, что делать. Может, поищем что-то попроще? Хотя здесь Саше так хорошо… Он даже немного говорит теперь, научился сам одеваться. Не отказывайся от него, сынок. Он ничего не понимает, он просто любит тебя. Мама».
Записка была датирована ноябрём прошлого года.
Катя отложила бумаги. Её руки тряслись. Она поднялась, подошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло. В голове, с грохотом обрушивая всё, что она думала, что знала, складывалась новая, чудовищная картина.
Не измена. Не другая женщина.
Брат.Больной брат. Мать, которой уже нет в живых (она помнила, как Алексей, мрачный и замкнутый, вернулся с похорон шесть лет назад, почти ничего не рассказывая). Дорогой пансионат. Гигантские расходы. Его вечная работа, его усталость, его раздражение. Его попытки найти деньги — продать дачу… Его скрытность. Его ложь.
«Каждая двадцатое число».
О Боже.Он ездил к брату. Платить. Навещать. Она представила его: он стоит в холле или в комнате этого «Родника», смотрит на взрослого мужчину с детскими глазами, который рисует один и тот же домик. И, наверное, улыбается ему, своему брату Леше, который «построит дом».
И он ей ничего не сказал. Ни слова. Всё нес на себе. Потому что… Почему?
Ответ пришёл сам, всплыв из обрывков его редких фраз о детстве, о бросившем их отце. «Он не выдержал, что Саша… не такой». Это прорывалось в самом начале отношений, в пьяном откровении, и больше никогда. Отец ушёл от «позора», от «не такого» ребёнка. Алексей, мальчиком, дал себе клятву: никогда не быть слабым. Никогда не быть обузой. Никогда не показывать свою боль, свои проблемы. Быть скалой. Обеспечивать. Контролировать. Нести всё в одиночку.
И он нёс. Его любовь, его забота о семье выражалась в деньгах, в работе, в попытках создать финансовую неуязвимость. А её потребность в близости, в доверии, в разделённой жизни он воспринимал как слабость, как угрозу этому хрупкому, выстроенному на лжи благополучию. Он не хотел, чтобы она смотрела на него как на жертву обстоятельств. Как на человека с «проблемным» братом. Он хотел быть для неё сильным, успешным, идеальным. И в итоге стал чужим. Лжецом.
Катя сжала виски пальцами. Всё внутри переворачивалось. Да, он был виноват. Виноват в том, что не доверился. В том, что построил стену. В том, что предпочёл одинокое геройство совместной борьбе. Но его мотив… Его мотив не был подлым. Он был искажённым, изуродованным старой травмой, но в своей основе — это была та же самая гипертрофированная ответственность, то же самое желание защитить. Защитить брата. И… защитить её от этой тяжести, как он думал.
Она обернулась, глядя на разбросанные по полу письма, договоры, рисунки. На сто двадцать одинаковых домиков. На строчку: «Не отказывайся от него, сынок. Он ничего не понимает, он просто любит тебя».
И она поняла самый страшный парадокс. Своим уходом, своим обвинением в измене и предательстве, она сделала именно то, чего он боялся всю жизнь. Она отвернулась от его «не такого», от его боли, от его тайного стыда. Она стала, в его картине мира, тем самым отцом, который ушёл, не выдержав сложностей.
Ей стало физически плохо. Она побежала в ванную и стошнило. Не от отвращения, а от осознания чудовищной ошибки. Не его ошибки. Их общей. Его — в молчании. Её — в готовности поверить в худшее, не докопавшись.
Она умылась ледяной водой, глядя на своё бледное, искажённое отражение в зеркале. Что теперь? Прибежать к нему? Сказать: «Я всё знаю, прости»? Но её слова в тот день, в подъезде… «Я не хочу жить со шпионом». И его крик: «Так и не знай! Живи своими догадками!»
Он не простит этого вторжения. Даже сейчас. Особенно сейчас. Узнав, что она рылась в его коробке, вывернула наизнанку его самое больное место, он окаменеет окончательно. Его гордыня, его раненое самолюбие не позволят принять её жалость, её понимание.
Она медленно вернулась в комнату, села на пол среди бумаг. Взяла в руки один из рисунков. Домик. Два человечка. Она всегда думала, что эти два человечка — он и какая-то другая. А это были он и его брат. Или он и его мама. Или, может быть, в его сокровенных мыслях — он и она, Катя. Дом, который он так и не смог построить для них двоих, потому что всё время достраивал стены другой, невидимой ей крепости.
Она сидела так долго, пока за окном не начал светать. Сизая полоска зари зажглась над крышами. Она собрала все бумаги аккуратно, в том же порядке, сложила обратно в коробку. Закрыла её.
Заявление в суде. Процесс. Раздел. Это было уже запущено. Остановить это теперь значило признать свою неправоту. А он — свою. Они оба были в плену своих принципов, своих обид, своих образов друг друга. Даже теперь, зная правду, она не видела моста. Только пропасть, ставшую ещё глубже от осознания, что на её дне не злоба и не предательство, а два исковерканных, не умеющих говорить о главном, одиноких человека.
Она подошла к столу, взяла телефон. Палец замер над его номером. Но она так и не набрала. Вместо этого она написала короткое сообщение Ирине. Без объяснений. Просто: «Ира, нам надо встретиться. Очень надо. Только ты и я».
Ответ пришёл почти мгновенно: «Я знала, что ты найдёшь. Завтра в полдень, в том кафе на Ленина. Я всё расскажу».
Кафе на Ленина было тихим, полупустым в этот будний полдень. Пахло кофе и свежей выпечкой. Катя пришла раньше, заняла столик в углу у окна и сидела, сжимая в руках холодную чашку чая, которую ещё не пила. Она смотрела на улицу, но не видела её. Перед глазами всё ещё стояли ровные строчки из писем и детский, однообразный домик.
Ирина вошла ровно в двенадцать. Она выглядела постаревшей и очень уставшей. Увидев Катю, она слабо улыбнулась, но в улыбке не было радости — только грусть и напряжение. Она сняла пальто, повесила на спинку стула и опустилась напротив.
— Заказала? — спросила она тихо.
—Нет. Ждала тебя.
—Я тоже ничего. Так поговорим.
Они сидели молча несколько минут, будто обе набирались сил. Ирина первая не выдержала. Она опустила глаза на стол, начала ровнять краешек бумажной салфетки.
— Ты нашла коробку. Я так и думала, что не выбросишь. Хотя он мне клялся, что уничтожил всё.
—Почему ты ничего не сказала? — голос Кати прозвучал хрипло. — Все эти годы. Ты же видела, что у нас проблемы. Ты могла намекнуть, объяснить хоть что-то.
—Я дала слово, Катя. Ему. И маме перед её смертью. Это была их воля — его и мамы. Чтобы Саша… чтобы это не стало твоей проблемой. Чтобы ты не смотрела на Лёшу как на инвалида, которому приходится тянуть на себе больного брата. Он этого панически боялся.
Катя резко подняла на неё взгляд.
—Инвалида? Ты серьёзно? Он же мой муж! Мы должны были всё делить пополам! И радости, и трудности! А он… он сделал меня чужой в собственной семье!
—Он не считал это твоей семьёй, — тихо, но чётко сказала Ирина. — Семья — это он, ты и ваши будущие дети. А всё, что связано с Сашей, мамой, с тем домом… Это была его личная крепость. Его долг. Он так это видел. После того как отец ушёл… — она вздохнула, замявшись. — Ты же знаешь, отец их бросил, когда Саше поставили диагноз. Просто собрал вещи и ушёл, сказав маме: «Я не могу жить с таким позором». Лёше тогда четырнадцать было. И он сказал себе: «Я никогда не буду таким. Я буду нести всё. Один. Чтобы никто больше не пострадал». Это не здравый смысл, Кать. Это детская травма, которая стала его жизненным правилом.
Катя слушала, и ком в горле сжимался всё туже. Она представляла этого мальчика — подростка, который в одночасье стал мужчиной в доме, где осталась безутешная мать и ребёнок, который никогда не станет взрослым.
— Расскажи мне про Сашу. Всё, что знаешь. Не из бумаг. Из жизни.
Ирина кивнула,сделала глоток воды.
—Саше сейчас тридцать три. Он выглядит взрослым мужчиной, но внутри… ему навсегда семь. Он не говорит сложными фразами, только простые слова, просьбы. Он понимает больше, чем может выразить. Он любит рисовать. Только домик и два человечка. Это он и мама. Потом — он и Лёша. Больше ему ничего не надо. Он живёт в этом рисунке. Его мир очень маленький, очень хрупкий и очень… чистый. Он не знает, что такое злость, предательство, ложь. Он просто любит тех, кто с ним. И ждёт.
— Ждёт чего?
—Что Лёша построит такой дом. Настоящий. И они будут жить там все вместе. Он каждый раз, когда Лёша приезжает, дарит ему новый рисунок и спрашивает: «Дом построил?» А Лёша берёт этот рисунок и говорит: «Скоро, братик, скоро». И кладёт его в папку. У него их, наверное, сотни.
Катя закрыла глаза. Она вспомнила папку, туго набитую одинаковыми листами. Его «скоро» длилось десятилетия. И каждый рисунок был немым укором и обещанием одновременно.
— А мама?
—Мама умерла от рака. Быстро. Она до последнего скрывала, как ей тяжело, чтобы Лёша не бросал институт. Когда он узнал, было уже поздно. Он тогда с тобой только начинал встречаться. Помнишь, он на две недели пропал, сказал, что у отца в другом городе проблемы?
—Помню, — прошептала Катя. — Вернулся мрачный, неразговорчивый. Я думала, с отцом поссорился.
—Это были похороны. И… оформление Саши в интернат. Первый, государственный. Это был кошмар, Кать. Саша плакал, бился в истерике, не хотел оставаться. А Лёша должен был уезжать — сессия, работа. Он уезжал, а Саша кричал ему вслед. Он потом рассказывал, что это был самый страшный звук в его жизни. Он дал себе слово — забрать его оттуда и поместить в лучшее место, какое найдётся. Через три года, когда он уже начал работать и получать первые серьёзные деньги, он перевёл Сашу в «Родник». Это частный пансионат. Там с ним занимаются, гуляют, лечат. Это стоит бешеных денег. Все деньги, которые Лёша зарабатывает, уходят туда. И на нашу жизнь, и на ипотеку, и на всё остальное. Он никогда не позволял мне помогать, хотя я предлагала. Говорил: «Это моя ответственность».
— И он… он думал, я не пойму? Что я отвернусь от него из-за этого?
Ирина посмотрела на неё долгим,печальным взглядом.
—Катя, дорогая. Ты отвернулась от него, не зная этого. Представь, что бы было, узнай ты об этом в начале отношений? В двадцать два года? Когда вся жизнь впереди, а у твоего парня такой… груз.
—Я любила его!
—Любила. Но он этого не знал. Он знал только одно: его отец любил маму, но не выдержал «позора» и ушёл. Любовь, в его понимании, — хрупкая вещь, которая ломается под тяжестью проблем. Он решил эти проблемы на тебя не взваливать. Чтобы твоя любовь к нему оставалась чистой, лёгкой, не обременённой. Это глупо. Это больно. Но это его правда. Истинная правда.
Катя чувствовала, как слёзы наконец прорываются наружу. Они текли по её щекам тихо, без рыданий, сковывая горло.
—А эти духи? Этот запах…
—Это медсестра Саши, Лена. Она иногда передаёт вещи, письма. Она пользуется этими духами. Лёша, наверное, как-то близко с ней общался, когда передавал деньги или получал вещи Саши. Запах въелся в одежду. Он не обращал внимания. Ему не до того было.
Всё сходилось. Каждая деталь, каждый намёк, который она трактовала как доказательство измены, имел другое, куда более трагическое и простое объяснение.
— И дачу… он хотел продать, чтобы оплатить подорожание пансионата?
—Да. Цены подняли в полтора раза. Он метался, как зверь в клетке. Занять было не у кого — все деньги уже в обороте. Продать свою долю в бизнесе — значит, потерять доход в будущем. Дача была единственным активом, который можно было быстро превратить в деньги. Он знал, как она тебе дорога. И ненавидел себя за эту мысль. Но другого выхода не видел. Он между молотом и наковальней: брат, который полностью от него зависит, и жена, которую он не хочет обременять. Он выбрал брата. Потому что Саша совсем беззащитен. А ты… он думал, ты сильная, ты справишься. А если узнаешь про дачу — ну, поругаетесь, но он как-нибудь потом всё объяснит.
— Как-нибудь потом, — с горькой усмешкой повторила Катя. — У него вся жизнь была «как-нибудь потом». Поговорим потом. Объясню потом. Отдохнём потом. И вот это «потом» никогда не наступало.
— Потому что он застрял в этом «сейчас». В бесконечном, изматывающем «сейчас» из счетов, отчётов, поездок и чувства вины. Вины перед мёртвой матерью, что недоглядел. Вины перед братом, что не может дать ему больше. Вины перед тобой, что не может быть тем мужем, которого ты заслуживаешь. Он просто сгорал, Катя. Тихо, изнутри.
Катя вытерла слёзы ладонью. Всё внутри перевернулось и встало на свои места, но эти места были острыми, режущими. Теперь она знала. И от этого знания не становилось легче. Становилось в миллион раз тяжелее. Потому что её гнев, её обида теряли опору. Оставалась только боль — за него, за себя, за этого незнакомого брата, за сломанную жизнь, которую можно было прожить иначе, если бы они оба были другими.
— Что мне теперь делать, Ира? — спросила она, и в её голосе звучала настоящая, детская беспомощность. — Я подала на развод. Я сказала ему такие слова… Я обвинила его в самом страшном. Как я теперь могу прийти к нему и сказать: «Ой, извини, я ошиблась, давай всё вернём»?
—Ты не можешь, — твёрдо сказала Ирина. — И он не примет. Слишком много боли. Слишком много гордыни с обеих сторон. Он сейчас, наверное, в полной прострации. Он думает, что ты его предала, когда узнала «правду». А его правда в том, что ты узнала какую-то часть и сразу убежала, не дав ему шанса. Он не понимает, что ты убежала от другой правды, которую сама придумала.
— Надо было говорить! Надо было заставить его говорить!
—Его нельзя было заставить. Его можно было только дождаться. Но ты устала ждать. И я тебя понимаю. И его понимаю. Вы оба правы. И оба виноваты. Вот такой парадокс.
Они замолчали. Официантка несла кому-то заказ, звенела посуда. Обычная жизнь шла своим чередом, не замечая, как в углу кафе разваливается на части чья-то вселенная.
— Я хочу его увидеть, — тихо сказала Катя.
—Алексея?
—Нет. Сашу.
Ирина вздрогнула, посмотрела на неё с удивлением и страхом.
—Зачем?
—Не знаю. Должна. Я столько лет была его невидимой невесткой. Я думала о нём как о проблеме, как о враге, как о «тайной женщине». А он просто… человек. Брат моего мужа. Я хочу посмотреть ему в глаза. Хочу понять, что же это за мир, ради которого мой муж сжёг наш общий.
— Лёша никогда не позволит. Это будет для него последним ударом. Вторжение в его самую защищённую территорию.
—Он уже не может мне ничего запрещать, — с горечью сказала Катя. — Мы в процессе развода. Я — посторонний человек. Попроси за меня. Устрой мне встречу. Без Алексея. Только ты, я и Саша. Я обещаю, буду тихой. Просто посмотрю.
Ирина долго молчала, разглядывая её лицо. Видимо, искала следы любопытства, жалости или желания сделать больно. Но видела только искреннюю, выстраданную потребность понять.
— Хорошо, — наконец выдохнула Ирина. — Я попробую договориться с директором. Лёша приезжает только двадцатого числа, в субботу. Сегодня среда. В пятницу я могу съездить, сказать, что привезу подругу, которая хочет сделать пожертвование пансионату. Директор знает, как нужны деньги. Он разрешит. Но, Катя… приготовься. Это не то, чего ты ждёшь.
— Я уже ничего не жду, — ответила Катя, глядя в опустевшую чашку. — Я просто хочу увидеть правду целиком. Какой бы она ни была.
Они расплатились и вышли на улицу. Мартовский ветер был ещё холодным, но в нём уже чувствовалась влажная, живая сила приближающейся весны. Они стояли на тротуаре, не решаясь разойтись.
— Как он? — спросила Катя, не глядя на Ирину. — Алексей.
—Не знаю. Не отвечает на звонки. В офисе сказали, что взял неделю за свой счёт. Сидит дома, наверное. Или пьёт. Или просто смотрит в стену. Он же тоже всё потерял. Не только ты.
Катя кивнула. Да. Они оба были в проигрыше. И победила в этой войне только чья-то боль, старые страхи и упрямое, глухое молчание.
— Я позвоню тебе завтра, — сказала Ирина, тронув её руку. — Договорюсь о времени.
Она повернулась и пошла по улице, быстро, будто убегая. Катя смотрела ей вслед, а потом медленно побрела в сторону своей временной квартиры. Она шла и думала о том, что за всем этим — слезами, скандалом, бумагами из суда — есть реальный человек, который не знает, что из-за него рухнула чужая жизнь. Он просто рисует домики и ждёт брата. И этот человек, возможно, единственный во всей этой истории, кто абсолютно чист и невинен. И в этом была какая-то чудовищная, несправедливая ирония.
Она зашла в подъезд, поднялась на лифте. Войдя в пустую, безликую студию, она первым делом подошла к коробке, которая всё ещё стояла в углу. Она не открыла её. Она просто положила на крышку ладонь, как будто через картон могла почувствовать тепло тех жизней, которые были внутри. Жизней, которые она так и не захотела узнать вовремя.
Дорога в пансионат «Родник» заняла больше двух часов. Ирина вела машину молча, сосредоточенно глядя на мокрое от мартовской слякоти шоссе. Катя сидела на пассажирском сиденье, сжимая в руках небольшую коробку шоколадных конфет — глупый, беспомощный жест, но она не могла приехать с пустыми руками. В голове у неё стучало одно и то же: «Зачем ты едешь? Что ты хочешь увидеть? Подтверждение его жертв? Или оправдание своего ухода?»
Она не находила ответа.
Пансионат оказался не на отшибе, как она почему-то представляла, а в сосновом бору на окраине небольшого городка. Современное одноэтажное здание из светлого кирпича с большими панорамными окнами. Ни решёток, ни мрачных стен. Похоже на хороший санаторий или на современный детский сад. Это было первым потрясением.
— Здесь хорошо, — тихо сказала Ирина, паркуясь. — Дорого, но хорошо. Персонал внимательный. Саше здесь лучше, чем было в государственном интернате. Там он просто угасал.
Они вышли из машины. Воздух пах смолой и влажной землей. Вокруг стояла тишина, нарушаемая только пением птиц.
Директор, полная, приветливая женщина лет пятидесяти в белом халате, встретила их в холле. Она уже была предупреждена Ириной о «возможной благотворительнице».
— Анна Викторовна, это Катерина, моя подруга, — представила Ирина, слегка запинаясь. — Она хотела посмотреть, куда могут пойти пожертвования.
— Очень приятно, — директор тепло улыбнулась и пожала Кате руку. — Спасибо, что не остаётесь в стороне. У нас здесь особый мир. Я проведу вам небольшую экскурсию, если хотите.
Она повела их по светлым, просторным коридорам. Стены были увешаны рисунками — яркими, разными. Пейзажи, абстракции, животные. И среди этого разноцветного хаоса Катя сразу узнала «те самые». Домики с трубой. Их было несколько, развешаны в ряд на отдельном стенде в общей гостиной.
— Это работы нашего Саши, — директор кивнула на стенд. — Он у нас уникальный мастер одного сюжета. Но какой тонкости он добился в линиях! Это уже не просто рисунок, это медитация.
Катя подошла ближе. Да, это были те же домики. Но присмотревшись, она увидела разницу. В одних линия крыши была проведена с особым, почти дрожащим нажимом. В других дым из трубы вился по-разному. Человечки тоже отличались — иногда они стояли ближе друг к другу, иногда едва соприкасались кончиками пальцев.
— Он может заниматься этим часами, — продолжила директор. — Полная погружённость. Это его способ общаться с миром. Каждый домик — это история, которую он не может рассказать словами.
— А… он знает, кто его брат? — спросила Катя, не отрывая глаз от рисунков.
— Алексей Викторович? Конечно! Саша его обожает. Ждёт каждого приезда. Рисует для него эти открытки. Интересно, что в последнее время он стал добавлять в рисунки третьего человечка. Маленького, между двумя большими. Мы спросили, кто это. Он говорит: «Катя». Ваше имя, Ирина?
Ирина покраснела и быстро перевела взгляд на Катю. Та замерла, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Нет, — прошептала Катя. — Это не её имя.
Директор удивлённо подняла брови, но не стала допытываться.
— Ну, значит, кто-то другой. Мир Саши очень цельный. Если он кого-то впустил в свой рисунок — значит, этот человек для него важен, даже если он его никогда не видел.
Катя отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы. Алексей говорил с братом о ней. Представлял её. Впускал в этот хрупкий, замкнутый мир. А она в это время собирала улики для обвинения в измене.
— Мы можем его увидеть? — спросила Ирина, видимо, чтобы разрядить ситуацию.
— Конечно. Он сейчас в мастерской, в спокойном состоянии. Только, пожалуйста, без резких движений и громких звуков. Он может испугаться.
Они прошли в комнату, похожую на школьный класс. За столами сидело несколько человек разного возраста, кто-то лепил из глины, кто-то раскрашивал гипсовые фигурки. У окна, за отдельным столом, сидел мужчина. Высокий, худощавый, с аккуратно подстриженными тёмными волосами. Он был сосредоточенно склонён над листом бумаги, водя фломастером с величайшей осторожностью.
— Сашенька, — мягко позвала директор. — К тебе гости.
Он медленно поднял голову. И Катя увидела его лицо. Лицо взрослого мужчины с мягкими, немного размытыми чертами и детскими, невероятно ясными глазами. В этих глазах не было ни капли взрослой усталости, хитрости или обиды. Только спокойное, открытое любопытство. Он посмотрел на Ирину, и его лицо озарилось узнаванием и тихой радостью.
— Ира, — сказал он чётко, растягивая звук «р». Голос был низким, но интонация — как у ребёнка.
— Привет, Сашенька, — Ирина подошла, обняла его за плечи. — Как дела? Рисуешь?
— Дом, — ответил он и показал на лист. На нём уже были готовы стены и крыша, он выводил дым из трубы. Потом его взгляд упал на Катю. Он замер, изучая её. Не со страхом, а с интересом.
— Это Катя, — сказала Ирина. — Подруга.
— Катя, — повторил он, как бы пробуя звук. Потом вдруг улыбнулся. Улыбка была внезапной, солнечной и такой искренней, что у Кати снова сжалось горло. — Леша Катя.
Он не сказал «Лешина Катя», а именно «Леша Катя», соединив их в одно слово, в одно понятие. Как будто для него они и были единым целым. Алексей и Катя.
Она не смогла сдержаться. Слёзы потекли сами, тихо, безудержно. Она не вытирала их.
— Здравствуй, Саша, — выдохнула она.
Он внимательно посмотрел на её мокрое лицо, его брови слегка сдвинулись. Он отложил фломастер, покопался в ящике стола и вытащил чистый лист бумаги и коробку с цветными карандашами. Потом встал, подошёл к ней и протянул.
— Не плачь. Рисуй дом, — сказал он серьёзно, как взрослый, утешающий ребёнка.
Это было настолько неожиданно и настолько чисто, что Катя взяла лист и карандаши дрожащими руками.
— Спасибо.
—Садись, — он показал на стул рядом со своим. — Здесь.
Она послушно села. Он вернулся на своё место и снова погрузился в рисование, как будто её присутствие было самым естественным делом на свете. Катя сидела и смотрела, как его крупные, но аккуратные пальцы выводят ровные линии. Полная погружённость в момент. Полное отсутствие прошлого и будущего. Только этот домик. Только этот лист бумаги.
Директор и Ирина отошли к окну, тихо разговаривая, давая им пространство.
Катя взяла коричневый карандаш. Она не умела рисовать. Она провела кривую линию — холм. Потому что их дача стояла на холме. Потом нарисовала дерево. Кривое яблоньку, которую посадил её дед. Она рисовала медленно, с трудом, и чувствовала, как внутри что-то тает, ломается, перестраивается. Весь её гнев, вся обида, всё непонимание казались здесь, в этой солнечной комнате, такими мелкими, такими эгоистичными. Перед ней сидел человек, чья жизнь была определена раз и навсегда. И он не злился. Он просто ждал брата. И рисовал дом.
Саша закончил свой рисунок, аккуратно положил фломастеры в коробку и посмотрел на Катю. Он увидел её яблоню и холм.
— Дача? — спросил он неожиданно.
Катя ахнула.
—Ты… ты знаешь про дачу?
—Леша сказал. Дом на холме. Яблоня. Там Катя. — Он говорил отрывисто, простыми предложениями, но смысл был ясен. Алексей рассказывал брату об их даче. О ней.
— Да, — прошептала она. — Это дача.
—Леша продаст? — в его голосе не было тревоги, только вопрос.
Катя посмотрела в его ясные глаза и поняла, что не может солгать. Ни ему.
—Нет, Саша. Не продаст. Я не позволю.
Он кивнул,как будто этого и ждал.
—Хорошо. Потому что дом. Дом не продают.
Потом он потянулся к полке под столом и достал оттуда тетрадь в толстой картонной обложке.Открыл её. Там были вклеены фотографии. Не много. Старая цветная фотография их матери. Несколько снимков Алексея — студентом, уже взрослым. И… её фотография. Та, что стояла у них на комоде в спальне. Она в летнем платье, смеётся. Алексей вырезал её из общего снимка и отдал брату.
— Катя, — сказал Саша, ткнув пальцем в фотографию. Потом перевёл палец на рисунок с тремя человечками. — Катя здесь.
Она смотрела на эти три фигурки — две большие, одна поменьше посередине — и мир окончательно перевернулся. Это не была «тайная женщина». Это была она. Он впустил её в свой самый сокровенный, самый больной мир. Не словами, не разговорами, а вот так — через брата, через этот детский код. И она этого не увидела. Не захотела увидеть.
— Он… Алексей… он часто приезжает? — спросила она, хотя знала ответ.
—Двадцать. Жду, — сказал Саша просто. И показал на календарь на стене, где число «20» было обведено красным кружком много раз. — Привезёт дом.
«Привезёт дом». Не «построит», а «привезёт». Может, в его мире понятия были смещены. Или maybe он чувствовал, что дом — это не стены, а они все вместе.
— Он старается, Сашенька, — тихо сказала Ирина, подходя. — Очень старается.
—Знаю, — кивнул брат. Он закрыл тетрадь, бережно поставил её на полку. Потом посмотрел на Катю. — Не плачь больше. Леша грустный, когда Катя плачет.
От этих слов Катя окончательно разрыдалась. Она встала, выбежала из мастерской в коридор, прислонилась к прохладной стене и дала волю рыданиям, которые душили её всю дорогу, всю неделю, может, всю последнюю года. Она плакала о слепоте, о жестокости своих выводов, о том горе, которое он нёс в одиночку, и о своей собственной боли, которая теперь казалась такой эгоцентричной.
К ней подошла Ирина, молча положила руку на плечо.
—Я всё. Я больше не могу, — сквозь слёзы выговорила Катя.
—Поедем.
Они попрощались с директором, которая смотрела на них с понимающей грустью, и вышли к машине. Саша вышел проводить их на порог. Он стоял в дверях, высокий и немного неуклюжий, и махал им рукой.
— Пока, Ира. Пока, Катя. Приезжайте с Лешей.
—Обязательно, — крикнула ему Катя, хотя знала, что это, наверное, ложь.
Они сели в машину. Ирина завела мотор. Когда они выезжали с территории, Катя увидела в боковое зеркало, как Саша всё ещё стоит и смотрит им вслед, а потом медленно разворачивается и идёт внутрь, в свой мир из бумаги и тишины.
Они ехали обратно в гнетущем молчании. Катя смотрела в окно на мелькающие сосны и понимала, что обратного пути нет. Она не может просто вернуться и сказать: «Я всё поняла, давай начнём сначала». Слишком много было сломано. Суд. Заявление. Те слова, что она кричала в подъезде. Его крик в ответ. Это был не спор, это была битва на уничтожение, и поле после неё было усеяно слишком острыми осколками.
Но что-то изменилось. Теперь она знала не просто факты. Она видела живое воплощение его долга. И это был не груз, не «проблема». Это был человек с душой светлее и чище, чем у них обоих вместе взятых. И ради улыбки этого человека её муж готов был на всё. Даже на разрушение своего брака. И в этом не было злого умысла. Была трагическая, исковерканная любовь.
— Что ты будешь делать? — наконец спросила Ирина, не отрывая глаз от дороги.
—Не знаю. Честно. Я не могу просто отозвать заявление. Это будет выглядеть как каприз. И он… он не простит мне этого вторжения. Ты же видела, как он охраняет эту территорию.
—Да. Но ты теперь тоже часть этой территории, понимаешь? Ты в его рисунке. В его тетради. Для Саши ты уже семья. Даже если вы с Лёшей разведётесь, для Саши ты останешься Катей. Той, что на фотографии. Той, что не дала продать дом на холме.
Катя вздохнула. Это было невыносимо сложно. Она чувствовала себя человеком, который случайно поджёг дом, а потом, стоя в дыму, понял, что внутри остались люди. И теперь она обязана была их вытащить. Но дверь была завалена обломками её же собственных обвинений.
— Я должна с ним поговорить. Но не так, как раньше. Не как обвинитель. Как… — она искала слово.
—Как равный? — подсказала Ирина. — Но вы не равны. Ты теперь знаешь его тайну. А он не знает, что ты знаешь. И не знает, что ты была там. Это даёт тебе страшное преимущество.
—Или страшную ответственность, — поправила Катя.
Они подъезжали к городу. Сумерки сгущались, зажигались огни в окнах. В этих окнах шли свои жизни, свои драмы, свои тихие подвиги и громкие скандалы.
— Отвези меня к нему, — неожиданно для себя сказала Катя.
—Сейчас? Катя, он в жутком состоянии. Я звонила сегодня утром — не взял трубку. Он как в бункере.
—Тем более. Отвези меня. Я не пойду наверх. Я просто… постою рядом. Подумаю. Нужно же с чего-то начинать.
Ирина взглянула на неё с сомнением,но развернула машину в сторону их, вернее, теперь уже его, дома.
Через двадцать минут они остановились у знакомого подъезда. В их окнах горел свет. Одинокий, ровный свет в гостиной.
—Он дома, — прошептала Катя.
—Идёшь?
—Нет. Я просто постою.
Она вышла из машины. Холодный вечерний воздух обжёг лицо. Она подняла голову и смотрела на тот прямоугольник света. Там был человек, который отдал всё, чтобы быть сильным. И в этой силе потерял всё, что было дорого. И там же, в этой квартире, на кухонном столе, вероятно, всё ещё лежал тот самый пиджак с рисунком, который начал эту войну. И в картонной коробке на балконе хранились все его попытки построить дом для брата. И, может быть, для неё.
Она стояла так долго, пока не онемели ноги. Свет в окне не гас. Он не спускался в магазин. Он просто был там. В своей крепости-одиночке.
Катя достала из кармана телефон. Открыла галерею. Нашла старую фотографию, ту самую — с бумажным самолётиком в общежитии. Они оба смеются. Она посмотрела на неё, потом на свет в окне. Потом сделала то, на что не решилась бы ещё вчера.
Она открыла новый черновик сообщения. Написала всего три слова. Не «прости», не «давай поговорим». А те три слова, которые были кодом, паролем к тому самому парню, который, как она сказала, был мёртв. Те три слова, что были написаны на крыле бумажного самолётика.
«Проект номер один».
Она посмотрела на них, потом стёрла. Не сейчас. Слишком сыро, слишком больно. Это должен быть не жест отчаяния, а осознанный шаг. Если он вообще возможен.
Она повернулась и пошла обратно к машине. Спиной к свету в окне. Но с тяжёлым, новым знанием в груди. Знанием, что война, возможно, окончена. Но мир ещё нужно было заслужить. И построить. Уже вместе. Или не построить никогда.