Мы въехали в его квартиру. Точнее, в материнскую крепость, которую она ему подарила пять лет назад. Мои три коробки книг и излюбленный плед – вот и весь скарб. Он встречал у порога, словно часовой, и выпалил сразу с напускной строгостью: — Мама всегда вешала пальто в шкаф. У нас порядок. Без вариантов. Я покорилась шкафу, проглотив невысказанное.
На следующий день колдовала над гречкой. Он, заглянув в кастрюлю, вздохнул с обречённостью: — Мама всегда промывала крупу три раза. И солила в последнюю минуту. Это закон. Пришлось сливать первую воду, вытряхивать полуготовую гречку и, словно провинившейся школьнице, трижды промывать её под краном.
Неделю спустя я принесла новые шторы. Светлые, почти воздушные, с россыпью наивных цветочков. Он взглянул и покачал головой, как старый учитель: — Мама считает, что тёмные практичнее. Они нежнее к чистоте. Шторы остались томиться в пакете, изгнанные на балкон на целый месяц.
Незримые сравнения витали в воздухе, словно неприкаянные духи, как и эти несчастные шторы. Он говорил, казалось, без злого умысла, спокойно, даже с тихой грустью. Констатировал непреложный факт: солнце восходит на востоке, трава зелена, а мамочка – эталон безупречности. Я же – лишь бледная копия.
Но это была не злость. Это была усталость, тягучая и липкая, как остывшая гречневая каша. Усталость от жизни в чужом, тщательно выстроенном мире, где мерилом всего была женщина, виденная мною лишь дважды – на свадьбе и на дне рождения племянницы. Безупречно корректная, вежливая и абсолютно непроницаемая.
Однажды вечером, когда я, уставшая, мыла пол, он, не отрываясь от экрана, изрёк, словно непреложную истину: — Мама всегда моет пол от дальнего угла к двери. Чтобы не ходить по чистому. Так логичнее. Я выжала тряпку, ощущая тепло воды, обжигающее руки. Взглянула на полоску свежевымытого линолеума, безжалостно затоптанную моими же следами. И услышала, как что-то внутри тихо и чётко щёлкнуло, словно замок, закрывающий путь к смирению. — Пригласи маму в гости, — произнесла я ровным голосом. Он изумился. — Серьёзно? Ты же не жалуешь гостей. — Жалую, — соврала я. — Просто повод не подворачивался. Пригласи её в субботу. Я приготовлю ужин. Он обрадовался, как ребёнок. Искренне. Схватил телефон: "Мамочка, тут Наташа приглашает тебя в гости! Говорит, хочет познакомиться поближе!"
Суббота. Пол я вымыла не от дальнего угла, а как мне удобно. Рис не удостоила троекратным омовением. Торт купила в магазине, презрев подвиг домашней выпечки. Надела старые, любимые джинсы и свитер с предательским катышком на плече.
Он нервничал, словно перед экзаменом. — Ты не переоденешься? — Нет, — отрезала я. — Мне удобно.
— Торт… мама всегда… — Этот торт тоже вкусный, — перебила я, впервые осмелившись нарушить негласный кодекс.
Она явилась ровно в шесть. Безупречное пальто, словно сошедшее с обложки журнала, идеальная причёска, хрупкий букет в целлофановой броне и коробка дорогущих конфет в руках. — Здравствуйте, Наталья, — произнесла она с холодной учтивостью. Не «Наташа», а именно «Наталья».
— Проходите, пожалуйста, — пригласила я. Она вошла, окидывая квартиру оценивающим взглядом сканера. Задержалась на моей кофте, небрежно брошенной на стул, на коробках с книгами, так и не разобранными в углу. На светлых шторах, которым всё-таки удалось вырваться из плена.
Мы сели за стол. Тишина давила, словно свинцовая плита. Он лихорадочно пытался заполнить зияющую пустоту. — Мама, Наташа приготовила рис! И курицу! — Вижу, — отозвалась она, взяв микроскопическую порцию.
Мы начали есть. Он не умолкал. — Мама, Наташа тут шторы новые повесила. Светлые. — Я заметила, — процедила она, отрезая крошечный кусочек курицы. — Они маркие. Ты же знаешь, окна выходят на дорогу. — Да, — поспешно согласился он. — Я ей говорил.
Я положила вилку. Звук был тихим, но оба вздрогнули. — Алла Петровна, — обратилась я к ней. Именно Алла Петровна. — Мне безумно интересно. Поделитесь секретом. Как вам это удалось?
Она подняла на меня холодные, удивлённые глаза. — Что именно? — Вот это, — я обвела жестом комнату, включая в своё поле и её сына, и всю квартиру. — Как вы смогли воспитать человека, который не в состоянии проглотить ложку супа, не оглянувшись на ваше одобрение? Который в двадцать девять лет сравнивает каждый взмах руки жены с вашими движениями? Это же титанический труд! Сколько часов в день уходило на дрессировку? Существует ли какая-то особая методика?
В комнате повисла такая звенящая тишина, что отчётливо слышалось тиканье часов на кухне. Лицо Аллы Петровны окаменело. Мой муж побледнел, словно полотно. — Я… я не сравниваю, — пролепетал он, словно оправдываясь. — Сравниваешь постоянно, — поправила я его спокойно. — Гречку, шторы, порядок вещей в шкафу. Мне любопытно, Алла Петровна, вы и мужа своего так же воспитывали? Он тоже отчитывался перед вами по каждому пустяку?
Она поставила вилку на стол. С преувеличенной аккуратностью. — Мой муж, — отчеканила она ледяным тоном, — был взрослым, самодостаточным человеком. Он не нуждался в указаниях. — Понимаю, — кивнула я. — То есть, программа «идеальный мужчина» предназначалась только для сына. А для мужа сошла обычная версия.
Он вскочил, словно ужаленный. — Наташа! Прекрати! — Я просто хочу разобраться, — ответила я, не сводя взгляда с Аллы Петровны. — Чтобы достойно продолжить ваше великое дело. Чтобы лет через десять он так же придирчиво оценивал мою стрижку и способ глажки его рубашек. Ведь это и есть ваша цель, не так ли? Чтобы он навсегда остался вот таким? — я ткнула в него пальцем. На его лице застыла гримаса ужаса и растерянности.
Алла Петровна медленно поднялась. — Полагаю, мне пора. — Мама, подожди… — Нет, — отрезала она, прервав его. — Я всё поняла. — Она посмотрела на него не любящим взглядом, а словно строгий начальник, потерпевший сокрушительное поражение. — Ты сделал свой выбор. Живи с ним.
Она накинула пальто, не прощаясь, и вышла, оставив после себя ледяной шлейф. Хлопок входной двери прозвучал подобно выстрелу, оборвав нить натянутых нервов.
Он стоял, прислонившись к стене, словно подкошенный громом. — Зачем ты это сделала? — прошептал он, с трудом разжимая пересохшие губы. — Чтобы ты перестал сравнивать, — ответила я. — Теперь не с кем. Твой эталон самоликвидировался. Она больше не пожелает быть твоим мерилом. Ты её предал. Ты выбрал жену, позволяющую себе подобные вольности. Теперь ты только мой.
Он смотрел на меня, и в глубине его глаз медленно угасали последние огоньки – обиды, растерянности, детской горечи из-за матери, бросившей его на поле боя. Он внезапно показался таким молодым, таким потерянным… — Что теперь делать? — спросил он глухо. — Решать тебе, — спокойно ответила я. — Жить с женой, а не с мамочкой. Или бежать вслед за ней, умолять о прощении. Но если ты останешься, сравнений больше не будет. Никогда. Это – непреложное правило.
Он не побежал. Он остался в той тишине, что воцарилась после её ухода. Молча убрал со стола, вымыл посуду. Не обронил ни единого слова о том, как это делала "супермама".
Прошло три месяца. Он ни разу не произнёс этого слова. Иногда я замечала, как он берёт телефон, смотрит на экран с её номером и не решается позвонить. Он учится жить без постоянного одобрения свыше. Медленно и мучительно.
А я, наконец, разобрала пыльную коробку с книгами. Расставила их на полке по своему усмотрению – вперемешку, без всякой логики, не по алфавиту и не по цвету корешков. Просто так, как мне нравится. Он наблюдал за мной, не проронив ни слова. Он просто молчал. И в этом его молчании, наконец, появилось пространство. Не для "мамочки", а для нас. Для тех, какими мы сможем стать.
