Я очнулся от того, что кто-то аккуратно сжимал мои пальцы.
Не тормошил, не звал по имени — просто держал, как держат руку человека, которого боятся потерять.
— Ты снова здесь, — сказал женский голос. — Хорошо.
Я открыл глаза. Белый потолок, лампа, тихий писк аппарата. Больницы я не боялся — я работал в них половину жизни. Но сейчас было странное чувство: будто я здесь не пациент, а чужой человек.
Женщина сидела рядом с кроватью. Лет сорок, тёмные волосы, усталое лицо. Без косметики. В её взгляде было облегчение — короткое, сдержанное, будто она не позволяла себе радоваться вслух.
— Кто вы? — спросил я.
Она не вздрогнула. Только медленно выпрямилась.
— Я Аня. Твоя жена.
Это слово прозвучало слишком спокойно. Без нажима. Без истерики. Как констатация факта.
— Простите, — сказал я. — Я вас не помню.
— Я знаю.
Она сказала это так, будто готовилась к этому ответу давно.
Через десять минут пришёл врач. Назвал моё имя — Сергей Николаевич. Сорок пять лет. Инсульт. Короткая потеря сознания. Память — под вопросом.
— Последние годы могут не восстановиться, — сказал он, глядя не на меня, а на неё. — Иногда возвращается. Иногда — нет.
Она кивнула.
Я смотрел на неё и чувствовал странную пустоту. Ни тревоги, ни тепла. Просто человек у кровати.
— Сколько мы… женаты? — спросил я.
— Двенадцать лет.
Слишком быстро ответила. Я отметил это автоматически — профессиональная привычка. Я много лет преподавал психологию для медиков. Слишком быстрые ответы часто означают заученную версию.
Когда врач ушёл, она снова взяла меня за руку.
Её ладонь была тёплой. Знакомой — но не мне.
— Не волнуйся, — сказала она. — Я помогу тебе всё вспомнить.
Слово помогу прозвучало неправильно. С нажимом.
Вечером пришла медсестра — пожилая, с усталыми глазами.
— Жена у вас заботливая, — сказала она, меняя капельницу. — Не отходила.
— А раньше? — спросил я. — До инсульта.
Медсестра замялась. Посмотрела на женщину. Та улыбалась — спокойно, почти ласково.
— Раньше… — протянула медсестра. — Раньше по-разному бывает.
Она ушла слишком быстро.
Ночью я не спал. В голове было пусто, но тело жило своей жизнью. Запах больницы, скрип тележек, шаги в коридоре — всё это было знакомо. А вот она — нет.
Под утро мне приснился сон.
Женщина стояла у окна. Свет падал ей на плечо. Она смеялась — легко, открыто. И это была не Аня.
Я проснулся с ощущением утраты.
На следующий день ко мне пришёл посетитель.
— Вы меня не знаете, — сказала она сразу. — И это нормально.
Её не хотели пускать. Я слышал спор в коридоре. Но она всё же вошла.
— Меня зовут Ирина, — сказала она. — Мы с вами были вместе восемь лет.
Я посмотрел на неё. Сердце странно дёрнулось — будто организм узнал кого-то раньше разума.
— Это невозможно, — сказала Аня, вставая. — Вы ошиблись палатой.
— Нет, — ответила Ирина спокойно. — Я не ошиблась.
Она подошла ближе и закатала рукав. На внутренней стороне предплечья — тонкий шрам.
— Вы зашивали его сами, — сказала она. — На кухне. Я порезалась, а вы сказали, что в травмпункт мы не поедем, потому что там антисанитария.
Я не вспомнил сцену.
Но моя рука сама потянулась к этому месту.
— Хватит, — резко сказала Аня. — Ему нельзя волноваться.
— Ему нельзя лгать, — ответила Ирина.
Они смотрели друг на друга долго. Между ними было что-то плотное, тяжёлое. Как воздух перед грозой.
— Я уйду, — сказала Ирина мне. — Но вы подумайте. Если захотите — я приду снова.
Она ушла.
Аня молчала всю оставшуюся часть дня.
Вечером я спросил:
— Ты знала её?
— Немного.
— Кто она для меня?
— Прошлое, — ответила она. — Которое тебе лучше не возвращать.
В тот момент я понял: дело не в памяти.
Дело в том, кому выгодно, чтобы я не вспомнил.
Через неделю меня выписали.
Дома было чисто. Слишком чисто. Ни одной случайной вещи. Ни одной старой фотографии — только мы вдвоём. Всегда вдвоём.
Я начал искать сам.
В старом ноутбуке, который почему-то лежал в кладовке, я нашёл письма. Неотправленные. Черновики.
Все — от меня. Все — на имя Ирины.
Последнее заканчивалось строкой:
«Если со мной что-то случится — не верь тому, что тебе скажут обо мне».
Я сидел в темноте и впервые за всё это время почувствовал страх.
Не потому что потерял память.
А потому что понял:
кто-то очень старался помочь мне забыть.
Это был мой первый день новой жизни.
И я ещё не знал, кому в ней можно доверять.