Дети успели повзрослеть, и вот что произошло с ними и с семьей.
Сначала один за другим ушли старики, сперва Антуанетта, за ней Иоганн. Ушли тихо и мирно, отстраненно взирая на близких со своих постелей и высоко, под спину, подоткнутых подушек; жена молча, а муж – попрощавшись с сыном (Итак, счастливо, Жан, а? И помни – courage!) и с внуками (Томас, будь помощником отцу! Христиан, постарайся стать человеком!).
«После этих слов старик умолк, оглядел всех собравшихся, и в последний раз пробормотав: «Странно!» – отвернулся к стене».
Паршивая овца Готхольд, старший сын, попробовал было над одром отца отжать в свою пользу хоть что-нибудь из общего семейного капитала и дела, полностью, в соответствии с волей покойного, унаследованного консулом, младшим сыном, но у него ничего не вышло – консул в этом щекотливом вопросе проявил незаурядную стойкость и решительность. И хладнокровие. Все сошло чинно и благородно, Готхольд удалился восвояси, даже не решившись сделать скандала.
Но покамест ничто не предвещало беды, консул вступил в права наследования и окончательно, де юре, возглавил семейное дело; консульша была по-прежнему безмятежна и очень хорошо выглядела для своих лет, даже матовая белизна ее кожи, чуть-чуть тронутая веснушками, не утратила своей природной нежности; дети подрастали и взрослели (взрослели, правда, не все), Томас начал помогать отцу в конторе в качестве наследника. Жаль дед не дожил до этого дня.
Но! Иоганн Будденброк, которому давно уже перевалило за сорок, в последнее время заметно состарился. «Его маленькие круглые глаза, казалось, еще глубже ушли в орбиты, большой горбатый нос и скулы стали резче выдаваться вперед, а белокурые волосы, разделенные аккуратным пробором, выглядели слегка припудренными на висках».
Консул много работал, чтобы возместить потерю значительного капитала, утраченного фирмой по смерти старика Будденброка, фирма же в их семье была понятием священным. В общей сложности капитал фирмы после всех выплат по завещанию уменьшился на весьма значительную сумму: от восьмисот тысяч марок осталось не более пятисот двадцати, с учетом ста тысяч марок приданого консульши, сохраненного в неприкосновенности. С сокращением капитала, сократились и обороты, с сокращением оборотов сократилась и прибыль, а расходы, между тем, остались те же.
Да! Консул много работал, Том тоже впрягся и несколько оживил дело приливом своей свежей энергии…
Но очень некстати подросла (но не повзрослела) Антония и со всем пылом молодости и беззаботности отдалась морю светских развлечений, до упаду танцевала на балах и не без удовольствия принимала ухаживания молодых людей, так как знала себе цену, знала, что она красива, происходит из хорошей семьи и за ней, безусловно, будет дано хорошее приданое. Хороший юноша Мортен Шварцкопф, студент, сын лоцмана, уважаемого человека, был отвергнут по причине своей социальной неполноценности. А некий господин Грюнлих из Гамбурга, весьма деятельный и предприимчивый делец, имеющий «живое» дело в руках, был, по наведении соответствующих справок о его моральном облике (во вторую очередь) и материальном положении (в первую), сочтен консулом и консульшей, чье мнение так же учитывалось, подходящим женихом для Антонии.
Брак оказался крайне неудачным: приданое унесло еще восемьдесят тысяч марок из основного капитала; господин Грюнлих три года спустя оказался банкротом, и есть все основания полагать, что и на момент женитьбы был таковым, а приданое Антонии позволило лишь на время отсрочить банкротство. Зато на свет появилась еще одна Будденброк, крошка Эрика.
Антония вместе с дочерью вернулась под родительский кров, консул благоразумно воздержался от каких бы то ни было упреков в ее адрес, так как понимал, что и он сам отчасти виноват в происшедшем. Зато он, как и в случае с братом Готхольдом, проявил стойкость и невозмутимость в ответ на униженные просьбы Грюнлиха о финансовой помощи, и посоветовал ему больше уповать на Господа Бога, а не докучать порядочным людям россказнями о своих несчастьях. После чего еще и инициировал бракоразводный процесс дочери с Грюнлихом с мотивом «неспособность мужа содержать семью».
«А как же наведенные справки?», – спросите вы. «Подделка недобросовестных кредиторов Грюнлиха, заинтересованных в возврате кредитов. Им и ушла большая часть приданого Антонии», – отвечу я.
В семейный кондуит Антония собственноручно внесла следующую запись: «Этот брак расторгнут в феврале 1850 года». Предыдущая запись, внесенная ее же рукой, была следующей: «22 сентября 1845 обручилась с господином Бендиксом Грюнлихом, коммерсантом из Гамбурга».
Приблизительно в это же время расстался с любимой девушкой Анной, скромной продавщицей цветочного магазина, удивительной красавицей с малайскими скулами, живыми карими глазами, пухлыми губками и бархатистой смуглой кожей, молодой Томас Будденброк. Девушка отвечала ему взаимностью, то есть просто любила его, и при этом ничего не требовала. Но по воле отца Томас отправился в Амстердам повышать квалификацию в конторе контрагента и партнера Будденброков по бизнесу. Обещал писать, на этом и расстались.
Несколько позднее Антония, уже приобретя некоторое познание жизни благодаря первому браку (нередко она в присутствии семейных восклицала: «Чему-чему только не научает жизнь!» – и при слове «жизнь» подымала взор к небу так задумчиво и красиво, что каждый должен был понять, сколь глубоко познала она земную юдоль), совершила еще одну попытку устроить свою жизнь и поддержать семейную честь в другом конце Германии, в Мюнхене; эта попытка так же оказалась неудачной, хотя и не сопровождалась таким оглушительным ударом по финансовому благополучию фамилии.
И даже после такого фиаско Антония не унялась и деятельно занялась устройством семейного счастья своей дочери, благо что обладала уже значительным опытом по этой части. Но опыт подвел ее, увлекающуюся натуру, и на этот раз: избранника ее дочери, а, точнее сказать, избранника самой Антонии, ибо дочь была лишь покорной исполнительницей ее воли, несколько лет спустя после женитьбы усадили в тюрьму за махинации со страхованием имущества. После этого удара Антония не оправилась и сосредоточилась на тихой семейной жизни, тем более что она была уже не только матерью, но и бабкой.
Информация для полноты картины: ее зятек после внесения за него полагающегося залога и выхода из тюрьмы недолго задержался под родным кровом и вскоре бесследно исчез, прислав лишь откуда-то из-за границы покаянное письмо в том смысле, что он осмелится показаться на глаза семье лишь после того как обелит свое честное имя, замаранное врагами и злоумышленниками; больше мы о нем ничего не слышали, видимо, с отбеливанием возникли проблемы.
Продолжение следует.