Как уже было сказано выше, самые мощные, впечатляющие сцены автор приберег для самых терпеливых и искушенных читателей, коих не испугаешь какими-то шестьюстами с небольшим страницами. Читайте, и ваше терпение будет вознаграждено.
Полная трагизма и внутреннего напряжения (это не шутка!) сцена посещения Томасом Будденброком зубного врача – это, безусловно, шедевр творчества.
Равно как и последовавшая непосредственно за ней сцена внезапной, неопрятной потери сознания сенатором, таким денди, таким джентльменом, таким чистоплюем, случившейся с ним при возвращении от врача гадким зимним вечером, сырым и ветренным, или, как выражаются в некоторых уголках нашей необъятной отчизны, «промозглым», посереди грязной, мокрой мостовой.
Между строк. К делу напрямую не относится. С чувством глубокого удовлетворения узнал из «телевизира», что над нашей необъятной Родиной перестало заходить солнце. Я и прежде об этом догадывался, а теперь-то уж знаю точно.
И скорая смерть от этого удара, и подробнейшая, детально и с большим чувством прописанная, процедура прощания с покойным и предания тела земле... Невольно приходит мысль о тщательной, продуманной режиссуре автором собственной кончины.
Трогательная картина празднования Рождества в доме Будденброков – явно навеяна детскими воспоминаниями автора; оттуда же, из детства перенесена в роман целая глава, посвященная каникулам маленького Ганно.
А один день из жизни мальчика, уже подростка, почти юноши, Ганно Будденброка, реалиста! Какая тяжкая ноша эта его жизнь, какой беспросветной тоской она наполнена, какая страшная казарма это реальное училище, которое он вынужден посещать, какие дикие типы, за исключением, быть может, одного лишь графа-оборванца Кая фон Мельна, представляют собой его однокашники и преподаватели! Лишь музыка способна иногда, на время, разогнать эту тоску; но и тут не все благополучно – слишком уж чувственный апофеоз его импровизации под рукою автора напоминает нам иные ощущения, хорошо знакомые, приятные, но далекие от музыки.
Или «клиническая» картина течения тифа, болезни, свалившей и погубившей последнего (если не считать дяди Христиана, пребывающего на излечении в специальном медицинском учреждении без всякой надежды на выздоровление, или, лучше сказать, на выписку) отпрыска фамилии, хотя и не способного подхватить из рук скончавшегося отца то, что осталось от семейного бизнеса, и носившего все признаки интеллектуального вырождения и слабости натуры, но все же имевшего какие-то отвлеченные способности, например, к музыке, и даже к своего рода телепатии, угадыванию мыслей близких людей (не были ли эти способности некоей компенсацией унаследованной от отца физической и ментальной немощи?).
Эта картина болезни, сведшей таки последнего отпрыска древней семьи в могилу, представляла собой какую-то извращенную гармонию медицины и беллетристики, сухого врачебного диагноза и больных фантазий подсознания, была натуралистичной и поэтичной в одно и то же время.
Но, как уже говорилось выше, запастись терпением придется, если хотите испытать удовольствие: немало здесь, помимо упомянутых мощных сцен, и таких, от которых у благонамеренного сангвиника, незатейливого почитателя изящной словесности, зубы заноют. Как вам, например, препарирование автором внутреннего мира главного героя, Томаса Будденброка, с помощью такого замысловатого инструмента, как трактат Шопенгауэра «Мир как воля и представление»?
Отметая всякие подозрения, если они у вас возникли каким-то образом, касательно моей способности осилить этот труд, торжественно заявляю: я его в руках не держал, да и вряд ли когда-либо смогу подняться на этот подвиг духа. Просто навел посильно справки по косвенным признакам, ибо сам Манн прямо не указал, что за книга произвела такой переворот в сознании Томаса Будденброка, сенатора и уважаемого человека. Наверное, предполагал, что это и так очевидно.
Впрочем, памятуя о том, у каких читателей может вызвать ныне интерес творчество Томаса Манна, допускаю, что эти мои отступления и излишни. Просто, будучи сам не дюже образованным, хлопочу об интересах своих простодушных «однокорытников» (украдено у Николая Васильевича).
Кажется, я опять сильно забежал вперед; так бывает всегда, когда нет четкого плана в голове. А между тем автор явно придает значение хронологии, расставляя в тексте соответствующие вешки; будем придерживаться и мы.
Повествование открывается большим приемом в новоприобретенном доме Будденброков в октябре 1835 года; здесь мы имеем возможность разом познакомиться со всеми действующими лицами, и главными и второстепенными, которые будут сопровождать нас на протяжении всех шестисот с лишком страниц и более чем сорока лет; на наших глазах они будут взрослеть, стареть, некоторые их них, даже многие, сойдут в могилу, кто в свое время, а кто и преждевременно, кто-то сойдет с ума.
На протяжении десятков и даже сотен страниц, безо всякой спешки, тщательно, с вниманием к всевозможным деталям, относящимся как к одушевленным, так и к неодушевленным предметам повествования, разворачивается пред нами картина жизни знатного семейства Будденброков, древнего, почетного и уважаемого; настоящей патрицианской фамилии некоего процветающего, торгового, предположительно ганзейского, города. Знаю, знаю, что речь идет о Любеке; это я так, для красоты слога.
Действие ускоряется постепенно, подобно саням, плавно набирающим ход перед тем как со страшной скоростью отвесно обрушиться вниз, в бездну.
Нечто подобное происходит и с членами семьи: каждый из потомков основоположника рода, портного и старшины портновского цеха, женившегося в Ростоке, «жившего в отличном достатке и наплодившего кучу детей, живых и мертвых, как судил Господь», за сто лет до описываемых событий, что-то приобретал, главным образом по части богатства, веса в обществе, тяжелого бюргерского достоинства, но что-то и терял, главным образом по части предприимчивости, удачи в делах, физического и ментального здоровья.
В конце концов потери перевесили приобретения, и с такой силой, что семья (и дело, одно от другого отделить невозможно) не удержалась.
Семья, крепко стоявшая на ногах при старом Иоганне Будденброке, покачнулась еще при жизни консула, его сына, скользнула вниз при жизни сенатора, его внука, и окончательно рухнула после его смерти. Не уцелел под обломками и юный Иоганн (Ганно) Будденброк, правнук старого Иоганна.
Продолжение следует.