Основательное произведение, и принадлежит, безусловно, к тяжелой весовой категории. Не «Война и мир», конечно, но довольно близко.
Повествование движется не спеша, постепенно, от страницы к странице, от главы к главе, от эпизода к эпизоду, набирает обороты, силу и глубину; самые мощные и проникновенные, «нервические», сцены ожидают нас ближе к концу, такие, например, как отход в мир иной старой консульши, или безобразная ссора ее сыновей, родных братьев, над телом матери, или прощание с покойной и похороны, или яростная торговля сенатора с маклером о цене за родительский дом (со счастливого новоселья в нем начинается роман), ставший теперь, после смерти родителей, не только ненужным, но и обременительным, и его вынужденная продажа прямым конкурентам Будденброков за влияние в городе, ненавистным Хагенштремам, и последующее прощание семьи со своим родовым гнездом...
Пройдет время и собственный дом сенатора, новый, красивый, добротный, дорогой, предмет его гордости, будет так же вынужденно продан вдовой (уже вдовой!), как и прежде им был вынужденно продан дом родителей.
Разница состояла в том, что после кончины родителей и расставания с родовым гнездом, оставался еще на плаву сам сенатор, внешне бодрый, деловитый, энергичный, подтянутый, элегантный, успешный коммерсант и политический деятель городского масштаба, правая рука бургомистра, живая реклама преуспеяния во всех жизненных аспектах, не исключая и семейных, а на самом деле смертельно уставший, ни в чем не уверенный, даже в верности любимой жены и в способности сына продолжить семейное дело, человек, выпустивший нечаянно из своих рук нить жизни и не имеющий сил и энергии вновь за нее ухватиться. Но продолжающий чисто рефлекторно отправлять все необходимые с его точки зрения ежедневные телодвижения, вовремя надевать на лицо маску преуспевающего корректного дельца, ежедневно менять сорочки, костюмы и галстуки, ходить на службу в контору, владельцем которой он сам и являлся, и высиживать там положенные часы (количество их постепенно сокращалось), посещать биржу и заседания сената, наносить визиты и принимать гостей, показываться на театральных премьерах и даже выступать с речами по случаю каких-нибудь общественных дебатов или юбилеев. То есть периодически напоминать о себе, помахивая перед лицами обнадеженных конкурентов и опечаленных друзей, ибо и те и другие начали понимать, что с сенатором творится что-то неладное, детским флажком с вышитой на нем гордой надписью «Мы Будденброки». При этом никакого действительного интереса к жизни он не испытывал. Как не испытывал давно уже никакой телесной радости, этого веселья бытия, называемого счастьем, и которое единственное дает нам силы жить. Вялость и апатия овладели им.
Что с ним произошло, в силу каких причин он утратил способность жить, преодолевать ежедневную рутину, бороться с объективными трудностями и происками конкурентов, любить жену и доверять ей, воспитывать сына, вразумлять и заботиться о родных и близких, – Бог весть! Нельзя же сказать, что эта утрата самого себя явилась следствием непомерных тягот жизни – над таким предположением посмеялся бы любой наймит, кормящийся от плодов усилий рук своих. Томас Будденброк если и не был богачом, то уж во всяком случае был вполне состоятельным человеком, унаследовавшим от отца, деда и прадеда капитал и бизнес. И в принципе даже не имевшим нужды трудом зарабатывать себе на хлеб насущный – об этом позаботились предки. Такой путь выбрал себе, например, его брат Христиан, но, кажется, не ставший от этого счастливей.
Что же его сгубило? Автор как будто дает нам понять, что его беда, его никчемность, его необъяснимая неприкаянность выросли из непомерного чувства ответственности за унаследованное имя, за унаследованное дело, за унаследованное состояние, за семью, наконец. То есть, за знаменитую вывеску «Мы Будденброки».
Может ли такое богатое и многообразное наследие сломать человека? Трудно сказать, тут автору, как говорится, виднее. Для нас, пролетариев, не обремененных столь тяжелым и разнообразным наследием, такая постановка вопроса носит характер скорее академический.
Возвращаемся к повествованию. Вся деятельность сенатора приобрела со временем вид некоей недостоверности, нарочитости; эта фиктивность не ускользнула от внимательных глаз сограждан, особенно тех, что относились к категориям друзей и конкурентов. Недаром один из последних публично высказался в том смысле, что законодательная деятельность сенатора Будденброка приобрела форму совершенно декоративную.
А вот после его кончины, неожиданной для всех, кроме него самого, ибо сам он отчетливо понимал, что с жизнью его почти ничего не связывает и смерть является вопросом ближайшего будущего, не осталось ничего, буквально ничего. Слабый сын-нежилец вскоре последовал за отцом, дело было ликвидировано в спешке и с огромными потерями, дом продан, родственники и близкие, за исключением сестры Антонии, которая одна осталась на пепелище, как-то растворились во времени и пространстве, одинокая, хорошо сохранившаяся вдова покинула город. Для любителей подробностей и деталей докладываю: вернулась в Амстердам к отцу разыгрывать скрипичные дуэты.
Генеалогическое древо Будденброков засохло и упало как-то вдруг, неожиданно для окружающих, ибо сенатор до последнего дня являл собой образец коммерсанта и общественного деятеля; фасад, за которым скрывалось страдание и неуверенность, был безукоризнен. Но многочисленные старые сухие ветви, некогда мощные и полные жизни, отмирали в полном соответствии с естеством, а молодые побеги вовсе не обладали жизненной силой отцов-основателей, от самого рождения неся в себе какую-то внутреннюю гнилость, нетвердость, нездоровье; последний же из «побегов» увял, даже не начав жить, не повзрослев, не успев произвести потомства.
Немного времени потребовалось этой фамилии, некогда не ведающей никакого страха и сомнений, бодро смотрящей в будущее, радующей глаз стороннего наблюдателя полнотой и живостью своего бытия, чтобы прийти к гибели: хватило всего трех поколений.
Чем-то напомнило известную схему, уже отраженную в литературе: дед-кулак, крепкий и твердый как дуб, умный и безжалостный как волк, непосильным трудом сколачивает капитал, шагая по трупам конкурентов и с крестьянским простодушием кидая подельников; более или менее образованный наследник делит свое время между скучным семейным бизнесом и высоким искусством, с выраженным уклоном в пользу последнего, в котором его более всех прочих форм привлекает театр, и именно те сценические произведения, в коих много особенных задорных песен, особенных энергичных танцев и прочей непринужденной веселости, дед переворачивается в гробу; в свою очередь наследник наследника, назовем его «инфантильный внук», на почтовых спускает то, что уцелело от театральных увлечений родителя, и не оставляет после себя ровно ничего, даже потомства, дед второй раз переворачивается в гробу – последний.
Надо бы перечитать «Дело Артамоновых». Подробностей не помню совершенно, но, кажется, там дело идет приблизительно о том же. Разумеется, на родной нашей фактуре. Да и время едва ли не то же самое.
Продолжение следует.