Тихий вечер четверга подходил к концу. В кухне пахло яблочным пирогом, который Марина испекла днем, надеясь порадовать мужа. Звуки мультфильма доносились из гостиной, где пятилетняя Аленка, завернувшись в плед, уже засыпала на диване. Андрей переключал каналы, сонно щурясь на мерцающий экран. В доме царило то самое мирное утомление, ради которого и стоит жить.
Марина вытерла руки полотенцем и выключила свет над раковиной. Ей оставалось только перенести дочку в кровать, и можно было бы присесть рядом с Андреем, обняться, посмотреть что-нибудь. Она уже улыбнулась этой мысли, как вдруг в прихожей раздался резкий, яростный звук — не звонок, а удар кулака по двери. Раз, другой.
Андрей встрепенулся, нахмурился.
—Кого чёрт в этот час…
Он не успел договорить.Ключ щёлкнул в замке, дверь с силой распахнулась, ударившись о стопор, и в квартиру влетела, словно ураган, Людмила Петровна.
Она стояла в прихожей, не снимая пальто, с лицом, искажённым гневом. Её глаза, холодные и острые, пронзили пространство и сразу же нашли Марину, застывшую в дверном проёме кухни.
— Где деньги? — прошипела свекровь, и её голос, низкий и дрожащий от ярости, разрезал тишину. — Где деньги от продажи квартиры твоей матери?!
Аленка на диване вздрогнула и села, испуганно глядя на бабушку широко раскрытыми глазами.
— Мама, что ты? С ума сошла? — Андрей поднялся с кресла, заслоняя собой дочь.
— Молчи! — Людмила Петровна отрезала жестом, шагнула в гостиную, не обращая внимания на внучку. Её пальто каплей воды пало на пол. — Я всё знаю! Я тебе не дура! Оля квартиру продала за месяц до смерти! И оформила всё на вас! А вы тут прикидываетесь нищими, пироги печёте! Где моя доля?!
Марину будто ударили под дых. Воздух вышел из лёгких, в ушах зашумело. Она обхватила себя руками, чувствуя, как дрожат колени.
— Какая… какая доля? — еле выговорила она.
— Не притворяйся! — свекровь приблизилась, тыча в Марину указательным пальцем. — Ты золотая копательница! Свою же мать обобрала, пока та на больничной койке лежала! У нея ведь кроме тебя никого не было! И ты всё в свои руки забрала! А мы что? Мы тебе не семья? Мы тебе, Андрей, не родня? Ты, сын, должен был проследить!
Андрей, бледный, попытался взять мать за локоть.
—Мам, успокойся. О чём ты? Какие деньги? Теща ничего не оставляла. Мы же…
— Врёшь! — Людмила Петровна вырвала руку. — Ты под каблуком у неё! Она тебе мозги запудрила! Я требую справедливости! Половину! Или мы в суд пойдём, я уже консультацию брала! Вы скрыли наследство!
В комнате повисла тяжёлая, гнетущая пауза. Плакала теперь уже тихо, всхлипывая, Аленка. Марина смотрела на ненавистное, перекошенное лицо свекрови, на растерянное лицо мужа, и внутри всё оборвалось. Стыд, ярость, беспомощность — всё смешалось в один ком.
— Мама, — голос Марины сорвался, став хриплым и громким, — моя мама… не оставила нам ни копейки! Ни-ко-пей-ки! Поняла?!
Она крикнула это, не в силах сдержаться, и её крик прозвучал как отчаянный вопль. Людмила Петровна лишь презрительно фыркнула.
— Очень верю. Так и запишем. Ладно, — она резко повернулась, подобрала с пола мокрое пальто. — Хорошо сидите, в тепле, в уюте. На наши с отцом деньги ипотеку платите, между прочим!
Это был удар ниже пояса. Первый взнос они и правда брали у родителей Андрея, но уже давно всё вернули с процентами. Марина увидела, как Андрей сжал кулаки.
— Мама, это уже слишком. Уходи.
— О, выгоняет! Родную мать! — Людмила Петровна натянула пальто, её глаза блестели недобрым торжеством. Она посмотрела на Марину, на Андрея, на плачущую девочку. — Ничего. Вы ещё обо мне вспомните. У меня есть свидетель. Тот, кто всё видел и всё знает. Так что готовьтесь, милые. Это только начало.
И, бросив эту фразу, как отравленную стрелу, она вышла, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в серванте.
В наступившей тишине был слышен только тихий плач Аленки и тяжёлое дыхание Андрея. Марина медленно опустилась на стул у кухонного стола. В глазах стояли слёзы, но она сжимала зубы, не позволяя им упасть. Она смотрела в пустоту, на крошки от пирога, а в голове, отдаваясь болью, звучало эхо крика: «…свидетель… кто всё видел… кто всё знает…»
Тишина после урагана бывает обманчивой. Она не приносит облегчения, а лишь оглушает. Марина молча поднялась, машинальными движениями подошла к дивану и взяла на руки Аленку. Девочка, измученная слезами, тут же обвила её шею влажными ручками и прижалась, всхлипывая.
— Всё, солнышко, всё… бабушка просто ошиблась… — шептала Марина, сама не веря своим словам. Она унесла дочь в детскую, уложила, долго сидела рядом, поглаживая спинку, пока ровное дыхание не выдало, что та уснула. В комнате пахло детским кремом и страхом.
Вернувшись в гостиную, она увидела Андрея. Он стоял у окна, спиной к комнате, смотря в чёрную ночь, где отражалось его собственное искажённое отражение. Пирог на столе остыл, превратившись в ненужный, нелепый артефакт прежней жизни.
— Андрей…
—Что она имела в виду, Марина? — он обернулся. В его глазах не было гнева, только усталость и мучительная неуверенность. — «Ни копейки»? Это как? Квартира-то была. Однокомнатная, но в центре. Она же её не могла с собой забрать.
Марина почувствовала, как подкашиваются ноги. Она опустилась на край того же стула, обхватив голову руками. Теперь пришло время говорить. Время признаваться в том, о чём её умоляла молчать собственная мать. В том, что было её тайным стыдом и болью.
— Она… она переписала её. За год до смерти, — слова выходили с трудом, будто ржавые гвозди. — На дядю Витю. Своего брата.
Андрей замер, не понимая.
—На Виктора? Почему? Зачем?
—Говорила… — Марина сглотнула ком в горле. — Говорила, чтобы «избавить меня от головной боли». Чтобы не стоять в очередях, не платить налоги, не ждать полгода. Чтобы алчные родственники не приставали. Вот именно так и сказала: «алчные родственники». Она думала о твоей маме, Андрей. Она её всегда побаивалась.
— Но деньги? — Андрей подошёл ближе, его тень накрыла Марину. — Продал же он её в итоге? Куда делись деньги?
— Я не знаю! — вырвалось у Марины, и она тут же понизила голос, кивнув в сторону детской. — Мама просила никогда не спрашивать об этом дядю Витю. Говорила: «Он человек слабый, но честный. Он не обманет. Когда всё уладится, он тебе поможет». А потом… потом она умерла так быстро. А я… Я не могла. Мне было стыдно спросить. Стыдно, что мама не доверила мне, а доверила ему. Как будто я ненадёжная. И я делала вид, что ничего не было. Надеялась, что дядя Витя сам появится…
Андрей сел напротив, тяжело опустившись на стул. Он провёл руками по лицу.
—Боже мой. И ты молчала. Год молчала. А сейчас, когда моя мать с криком врывается, ты выпаливаешь это, как оправдание. Она же никогда не поверит.
—Мне всё равно, верит она или нет! — вспыхнула Марина. — Это правда!
—А где доказательства, Марина? Где расписка, договор дарения, что угодно? Есть у тебя что-то, кроме твоих слов?
—Нет… — прошептала она. — У меня ничего нет.
Он глухо засмеялся, без единой нотки веселья.
—Отлично. Просто прекрасно. Значит, будет война. С моей матерью, которая уверена, что мы миллионеры. И мы не можем доказать обратное.
Его телефон, лежавший на столе, вдруг завибрировал, затанцевал на стеклянной столешнице. Незнакомый номер. Андрей посмотрел на экран, потом на жену, и поднес телефон к уху.
—Да?
Марина видела, как его лицо стало каменным.
—Хорошо. Сейчас.
Он положил трубку.
—Это мама. Спускается вниз. Говорит, чтобы мы вышли. «Посмотрите в глаза своему позору», — процитировал он голосом, полным гадливой горечи. — Идём.
— Сейчас? Ночью? Андрей, Алёна спит…
—Она не спустится, пока мы не выйдем. И будет стоять под дверью, будить соседей. Ты же её знаешь.
Марина знала. Она накинула на плечи первый попавшийся кардиган и на цыпочках вышла в подъезд следом за мужем.
Холодный воздух парадной обжег лёгкие. На лестничной площадке, под тусклой лампочкой, стояла Людмила Петровна. И рядом с ней — призрак.
Марина ахнула, невольно отшатнувшись. Женщина, прятавшаяся в тени, сделала маленький шаг вперёд. Худющая, с восковым лицом, в слишком лёгком и потрёпанном плащике. Седина в коротких, неумежно подстриженных волосах. Глаза огромные, ввалившиеся, с жёлтыми белками. Но черты лица… черты лица были до боли знакомы.
— Галя? — имя сорвалось с губ Марины само собой, как крик в кошмаре. — Тётя Галя?
Тётя Галина, родная сестра её матери. Та самая, которая десять лет назад ушла из дома после ссоры и пропала. Которую искали, по которой плакали, которую давно все мысленно похоронили. Она стояла здесь, во плоти, но выглядела как ожившая тень.
— Здравствуй, Мариночка, — её голос был скрипучим, безжизненным, будто давно не использовался.
— Что… как? Где ты была? Все думали…
—Неважно, — резко оборвала Людмила Петровна. — Важно другое. Она — свидетель. Она всё знает про твою маму.
Тётя Галя кивнула, медленно, будто ей было тяжело двигать головой. Её взгляд скользнул по лицу Марины и застыл где-то у неё за спиной.
—Оля… сестра… она звонила мне. За месяц до того как её не стало. Мы… помирились. — Она делала паузы между фразами, словно вытаскивая слова из глубин памяти. — Она плакала. Говорила, что всё оформила правильно. На тебя. Завещание. Чтобы никто не обидел. А сама боялась… Боялась, что отнимут.
— Что отнимут? Кто? — Андрей вклинился в разговор, его голос был жёстким, настороженным.
Тётя Галя перевела на него свой пустой взгляд.
—Кто угодно. Родня ненадёжная. Вот она и оформила. А я… я свидетель. Я слышала её последнюю волю.
Людмила Петровна смотрела на Марину с ледяным торжеством.
—Ну что, милая? Будешь и дальше врать, что никаких денег нет? Родная сестра матери против тебя свидетельствует. Думаешь, в суде твоим словам поверят больше, чем её?
Марина чувствовала, как земля уходит из-под ног. Призрак из прошлого встал на сторону её кошмара в настоящем. Она смотрела на лицо тёти Гали — измученное, старое, неузнаваемое. И видела в нём не родню, а чужого, страшного человека.
— Нет завещания, — снова сказала Марина, уже почти беззвучно. — Есть дарственная. На Виктора.
Тётя Галя медленно, как манекен, покачала головой.
—Нет, детка. Оля сказала — завещание. На тебя. Я свидетель.
И тогда, словно отрабатывая заученную роль, она засунула руку в карман потрёпанного плаща и достала сложенный вчетверо листок. Не фото, как она говорила врываясь, а листок. Развернула его дрожащими пальцами.
Это была цветная распечатка на обычной офисной бумаге. Смутное, нечёткое изображение. Больничная палата. Человек на подушке, действительно похожий на Ольгу Семеновну. И в руках у этого человека — лист бумаги, повёрнутый так, что крупные слова «Последняя воля» читались вполне отчётливо.
— Вот, — проскрипела тётя Галя, протягивая распечатку Марине. — Доказательство. Она мне сама это прислала. Чтобы хранила.
Распечатка была тёплой от кармана и слегка мялась в дрожащих пальцах тёти Гали. Марина, будто в тумане, взяла её. Бумага казалась невесомой и в то же время чудовищно тяжелой. Она поднесла листок поближе к тусклому свету лампочки.
Изображение было зернистым, сделанным явно на простой мобильный телефон. Но контуры читались. Больничная койка, белые простыни. Человек, действительно очень похожий на её маму, полулежал на подушках. Лица толком разобрать было нельзя — тень, да и качество плохое. Но в исхудалых руках, протянутых к камере, был чётко виден лист бумаги с напечатанным крупным заголовком. «Завещание». Ниже — строчка помельче: «Последняя воля и testament…» Слово «testament» было обрезано краем кадра.
Марина почувствовала, как сердце заколотилось где-то в горле. Это могло быть что угодно. Любой лист из интернета, подставленный под камеру. Но сходство постели, халата… Это была та самая палата в онкодиспансере, где мама провела последний месяц. Она узнавала бежевые обои, тумбочку из светлого дерева.
— Это… где оригинал? — спросила она, голос звучал чужим.
Тётя Галя отвела глаза, её пальцы начали теребить край плаща.
—Не знаю. Может, у юристов. Может… Оля говорила, отдаст тебе. А мне прислала фото. На всякий случай.
— Удобно, — сквозь зубы процедил Андрей. — Оригинала нет, есть только твои слова и эта картинка. И что, по-твоему, мы должны сделать?
Людмила Петровна фыркнула.
—Сначала перестаньте врать! А потом — честно поделиться. Галина Петровна жива, слава богу, появилась и готова свидетельствовать. Думаете, суд её слова проигнорирует? Родная сестра! Она же кровно заинтересована в справедливости для племянницы!
В этой фразе было столько циничной лжи, что Марину чуть не вырвало. Кровно заинтересована. В справедливости. Она посмотрела на тётю Галю. Та смотрела в пол, и её лицо было похоже на маску крайнего истощения и отрешенности. Никакой заинтересованности в справедливости в этих потухших глазах не было.
— Мы ничего вам не должны, — тихо, но очень чётко сказала Марина. Она сложила распечатку и сунула её в карман кардигана. — Ни денег, ни отчётов. И суд вам ничего не даст, потому что нет наследства. Запомните это раз и навсегда.
Она повернулась и пошла к двери своей квартиры, не оглядываясь. Через мгновение услышала шаги Андрея. Он молча последовал за ней, не сказав матери ни слова.
Дверь закрылась, отсекая тот мир, где в холодном подъезде стояли два призрака — один из прошлого, другой из кошмарного настоящего. Марина прислонилась к косяку, закрыв глаза. Тишина квартиры давила на уши.
— Покажи ещё раз, — сказал Андрей.
Они прошли на кухню. Марина положила распечатку на стол. Андрей включил основный свет и, нахмурившись, стал изучать изображение.
— Это её палата, — прошептала Марина. — Я узнаю. Но это не доказывает, что в руках у неё именно завещание. И тем более — что оно в мою пользу.
— А что доказывает дарственная на дядю Витю? — Андрей отодвинул от себя бумагу. Его голос звучал устало и раздражённо. — Твои слова? Против слов родной сестры? У которой, прости господи, вид совершенно неадекватного человека! На кого она больше похожа, на свидетеля или на пациента психоневрологического диспансера?
— Ты что, веришь ей? — Марина вскинула на него глаза, в которых запеклись слёзы и гнев.
— Я не знаю, кому верить! — он повысил голос, но сразу же осекся, бросив взгляд в сторону детской. Продолжил уже шёпотом, но от этого его слова стали ещё острее. — Я год жил с тобой и думал, что мы пережили потерю, что мы честны друг с другом. А сегодня узнаю, что ты скрывала целую историю с недвижимостью! Что у меня мать, оказывается, монстр, который готов растерзать тебя за несуществующие деньги! А теперь ещё и твоя тётя, которую мы похоронили мысленно, воскресла из мёртвых с «доказательствами»! Прости, но у меня в голове всё едет!
— Я скрывала, потому что мне было стыдно! — Марина тоже зашептала, и её шёпот был похож на шипение. — Моя собственная мама не доверила мне, а доверила своему брату-алкоголику! Как мне было в этом признаться? Да, я слабая! Да, я испугалась твоей матери ещё тогда! И оказалась права!
— Так, стоп, — Андрей поднял руку. — То есть это теперь моя вина? Вина моей матери? А ты ни при чём? Молчала бы дальше, пока мама не подала бы на нас в суд за сокрытие наследства!
— Пусть подаёт! У неё ничего не выйдет!
—Ты в этом уверена? На сто процентов? А если дядя Витя исчез? А если он, прости господи, уже мёртв? Кто подтвердит твою историю? Ты одна против всех!
Они стояли друг против друга посреди кухни, их разделял узкий стол, но ощущалась пропасть в целую вселенную. Этот скандал, тихий и яростный, был страшнее криков в подъезде. Здесь рушилось что-то основное, фундаментальное — доверие.
Марина отвернулась, чтобы он не увидел, как у неё наконец потекли слёзы.
—Хорошо. Я всё поняла. Ты на стороне своей матери.
—Я не на чьей стороне! Я хочу правды и я хочу, чтобы этот кошмар закончился! — он ударил кулаком по столешнице, и чашка звонко подпрыгнула на блюдце. — Для начала позвони дяде Вите. Прямо сейчас. И выясни, что к чему. Не можешь? Я позвоню.
Марина кивнула, не глядя на него. Ей нужно было уйти, спрятаться, прийти в себя. Она вышла из кухни в спальню, закрыла дверь и достала телефон. Руки дрожали так, что она с третьей попытки нашла в контактах номер «Дядя Витя». Последний звонок был полгода назад, на Пасху.
Она нажала на вызов. Длинные гудки. Раз, другой, третий… Десятый. Никто не брал трубку. Она сбросила и позвонила снова. И снова.
На седьмом гудке на том конце наконец щёлкнуло. Но вместо голоса послышались шум, гул голосов, какой-то плеск, и на этом фоне — тяжёлое, хриплое дыхание.
— Дядя Витя? — крикнула Марина в трубку. — Дядя Витя, это Марина! Вы слышите меня?
Хриплое дыхание прервалось. Потом раздался всхлип. Настоящий, пьяный, горловой всхлип.
—Мари… Мариночка… — голос дяди Вити был неузнаваемым — сдавленным, полным отчаяния и водки. — Прости меня… Прости, родная…
Лёд пробежал по спине.
—Что случилось? Дядя Витя, вы где? Что происходит?
—Кварти… квартиру… — он заглотал воздух, и на другом конце явно послышался звук падения бутылки. — Проиграл… В долг играл… понимаешь? Обещал… а не смог… Забрали… всё забрали…
Марина застыла, не в силах вымолвить ни слова. Её худшие опасения, те самые, что она годами гнала от себя, материализовались в этом пьяном рыдании.
— Кто забрал? Какие долги? — наконец выдавила она.
—Они… они… — его голос оборвался, перешёл в невнятное бормотание. Потом связь прервалась.
Марина опустила телефон и медленно, очень медленно соскользнула по стене на пол. Она сидела на холодном паркете, уткнувшись лбом в колени, и её трясло мелкой дрожью. Всё. Конец. Квартиры нет. Денег нет. И теперь у неё нет даже права сказать: «Мама оставила всё мне». Мама ничего не оставила. Она отдала всё в руки слабого человека, и он всё потерял.
За дверью послышались шаги. Андрей, видимо, не выдержал тишины. Он осторожно приоткрыл дверь и увидел её на полу.
— Ну? — спросил он без предисловий.
Марина подняла на него заплаканное лицо.
—Он проиграл её. В долг. Её у него забрали. Больше у нас ничего нет. И никогда не было.
Андрей закрыл глаза. Он просто стоял, опираясь на косяк, и его лицо выражало такую беспомощную усталость, что стало почти страшно.
— Прекрасно, — беззвучно прошептал он. — Просто сказка.
Он развернулся и ушёл в гостиную. Марина слышала, как он упал в кресло и затих.
Она не знала, сколько просидела так на полу. Минут двадцать, может, час. Потом поднялась, налила себе воды в ванной, умыла лицо. Нужно было проверить Алёну. Девочка спала, сжав в руке плюшевого зайца. Марина поправила на ней одеяло и вышла.
Проходя мимо прихожей, её взгляд упал на маленькую винтажную шкатулку на тумбочке. Она всегда держала там бижутерию, которую носила не каждый день. Крышка была приоткрыта. Марина подошла ближе. Внутри лежали вперемешку бусы, брошки, но чего-то не хватало. Парных вещей. Её золотых серёжек-гвоздиков, недорогих, но подаренных мамой на совершеннолетие. Они всегда лежали справа, в бархатном углублении. Сейчас углубление было пустым.
Она открыла ящик тумбочки, заглянула под неё, провела рукой по полу. Нет. Серёжек не было.
И тут её осенило. Тётя Галя. Когда они стояли в тесной прихожей ночью, пока Андрей открывал дверь… Та женщина на секунду прислонилась к этой тумбочке, положила на неё руку. Она могла…
Марина бросилась к входной двери, отщёлкнула цепочку и выглянула на площадку. Конечно, там никого не было. Только холод и тишина.
Она вернулась, закрыла дверь и, прислонившись к ней спиной, поняла самую страшную вещь. Пропали не только серёжки. Пропала последняя надежда на то, что в этой истории есть хоть капля правды и хоть тень родственных чувств.
Утро не принесло облегчения. Оно пришло серым, дождливым и невероятно тихим. Марина встала первой, сделала чай, разогрела вчерашний несъеденный пирог. Андрей вышел из спальни молча. Он не поцеловал её в щёку, как делал это каждое утро много лет подряд, а просто кивнул и прошёл мимо, к чайнику. Эта простая, почти незаметная перемена резанула больнее любого крика.
Алёна, чувствуя напряжение, капризничала за завтраком, отказывалась от каши. Марина уговаривала её механически, думая совсем о другом. О пропавших серёжках. О рыдающем в трубку голосе дяди Вити. О пустых, словно выжженных, глазах тёти Гали.
— Я договорился, мы выезжаем через час, — сказал Андрей, не глядя на неё, пока дочка собирала ранец в детскую. — К Ольге. Твоей подруге-юристу.
— Я помню, — тихо отозвалась Марина.
Больше они не разговаривали, пока не отвезли Алёну в сад. Девочка, цепляясь за мамину руку, спросила шёпотом:
—Бабушка Люда больше не будет кричать?
—Не будет, солнышко, — ответила Марина, с трудом выдавливая из себя улыбку. Она лгала, и дочка, кажется, это чувствовала.
Офис Ольги находился в современном бизнес-центре, но сама она работала в небольшой, уютной комнате с книгами по праву до потолка. Ольга — подруга со студенческих лет, всегда собранная, с острым умом и таким же острым взглядом. Увидев их на пороге, она сразу сняла очки и отложила папку.
— Ну-ка, рассказывайте, что у вас там случилось. По голосам вчера по телефону — апокалипсис, — сказала она, жестом предлагая сесть.
И они рассказали. Всё по порядку. Марина — про дарственную и пропавшие деньги. Андрей — про вторжение своей матери и «воскресшую» тётю Галю с её свидетельскими показаниями. Марина показала ту самую распечатку. Рассказала про пропажу серёжек. Голос её то и дело срывался, и тогда Андрей подхватывал, но его повествование было сухим, как протокол.
Ольга слушала внимательно, не перебивая, лишь изредка делая пометки на листе. Когда они закончили, она откинулась в кресле и глубоко вздохнула.
— Хорошо. Давайте по полочкам, без эмоций. Только факты и право, — её голос стал чётким, лекторским. — Первое и главное. Дарственная, если она была правильно оформлена и зарегистрирована, — это железный документ. Квартира перестала быть собственностью вашей матери в момент подписания и перехода права. Она принадлежала Виктору. Что он с ней сделал — продал, проиграл, подарил цыганам — это его проблемы и его право. Никакого наследства после вашей матери в лице этой квартиры не возникает. В принципе.
Марина почувствовала, как в груди что-то ёкнуло — крохотный лучик надежды.
—Значит, все её претензии…
—Юридически — пустой звук, — перебила Ольга. — Но. Большое «но». Если существует завещание, составленное позже дарственной, оно может её отменять. Нам нужно это завещание. Оригинал. Не распечатка, — она ткнула пальцем в листок на столе. — Это даже не копия. Это фотография неизвестно чего. В суде это — мусор. Никакой доказательной силы.
— Но свидетельские показания тёти? — вклинился Андрей. — Родная сестра.
—Показания свидетелей о содержании завещания в спорах о наследстве не учитываются, — отрезала Ольга. — Закон чёткий: есть документ — работаем с документом. Нет документа — нет и спора. Её слова — что ветер. Особенно учитывая её… скажем так, непростую жизненную ситуацию и давнее отсутствие. Суд её, извините, в грош не поставит.
Андрей перевёл дух, будто ему стало немного легче. Но Ольга тут же продолжила, и её тон стал ещё серьёзнее.
— Теперь о Людмиле Петровне. Её обвинения в сокрытии наследства, если она их озвучивает публично, могут подпадать под статью о клевете. Но. Чтобы доказать клевету, нужно собрать доказательства: записи, свидетелей, скриншоты. Это долго и муторно. Пока это просто бытовой конфликт. Однако, — она сделала паузу, глядя попеременно то на Марину, то на Андрея, — если она действительно подаст в суд с иском о признании права на обязательную долю в несуществующем наследстве или о признании вас недобросовестными наследниками, это будет неприятно. Суд, конечно, откажет, но процесс — это нервы, время и деньги на юристов. Ей, видимо, это и нужно: запугать, чтобы откупились.
— Мы не будем ничего платить, — твёрдо сказала Марина.
—И не надо, — поддержала Ольга. — Ваша задача сейчас — собрать доказательства обратного. Найти дядю Витю. Взять у него письменные объяснения, копию дарственной, если сохранилась. Выяснить, на кого теперь записана квартира. Это раз. Два — попытаться выяснить, откуда у тёти Галины вообще взялась эта история с завещанием. Кто её нашёл? Где она жила все эти годы? Тут пахнет чьим-то умелым руководством.
— Вы думаете, кто-то её… использует? — спросил Андрей.
—Одинокая, немолодая женщина с явными проблемами, которая вдруг появляется после десяти лет с конкретным обвинением? Да это классика, — пожала плечами Ольга. — Скорее всего, кто-то узнал про квартиру, про вашу ситуацию и решил сыграть на жадности вашей свекрови. Они в паре. Одна — мотив в виде алчности, другая — в виде… я не знаю, зависимости, страха, нужды. Идеальный дуэт.
Марина вспомнила пустые глаза тёти Гали, её дрожащие руки. Да, на волю это было непохоже. Больше походило на отчаянную попытку выжить по чужой указке.
— Что нам делать? — спросила она.
—Пока — только то, что я сказала. Игнорировать истерики. Не вступать в переговоры о деньгах. Вести себя максимально спокойно. И собирать информацию. Как детективы, — Ольга слабо улыбнулась. — А я пока гляну, не поступало ли каких исков от Людмилы Петровны. Держите меня в курсе.
Они вышли из офиса, и на улице дождь уже перестал, но небо оставалось свинцовым. Андрей закурил, чего не делал уже года три. Марина молчала.
— Ладно, — сказал он, выдыхая дым. — Есть план. Нужно искать Витю.
—Я знаю, — кивнула Марина. Она чувствовала странную опустошённость. Юридическая правота была на их стороне, но от этого не становилось легче. Война была объявлена, и отступать противник не собирался.
Пока они шли к машине, телефон Андрея завибрировал. Он глянул на экран и поморщился.
—Мама… в родительском чате. — Он открыл мессенджер, и лицо его исказилось от гнева. — Смотри.
Марина заглянула в телефон. В общем чате родителей их группы детского сада, где обычно обсуждали утренники и подарки воспитателям, Людмила Петровна (она была там как бабушка) выложила длинное сообщение. «Дорогие родители! Предупреждаю вас о неблагонадёжных элементах в нашем коллективе! Некоторые лица, прикрываясь маской благополучия, способны обобрать родную мать на смертном одре и скрывать деньги от семьи! Будьте бдительны, с кем общаются ваши дети!»
Комментариев пока не было, только несколько смущённых смайликов. Но у Марины похолодело внутри. Это была уже не просто бытовая ссора. Это была публичная казнь.
— Нужно отвечать? — глухо спросил Андрей.
—Нет, — выдохнула Марина. — Только хуже будет. Игнорируем, как сказала Оля.
Он швырнул окурок в лужу и полез в карман за ключами. В этот момент Марина, оторвав взгляд от экрана его телефона, увидела их. На противоположной стороне улицы, у входа в дорогой кофейник, стояла тётя Галя. Она была одета в тот же потрёпанный плащик, но рядом с ней, положив руку ей на локоть, был молодой мужчина в идеально сидящем тёмном пальто. Он что-то говорил ей быстро, наклонясь к уху, его лицо было строгим и нетерпеливым. Тётя Галя слушала, покорно кивая, и её поза выражала что-то среднее между страхом и привычным подчинением.
— Андрей, смотри, — прошептала Марина, хватая его за рукав.
Мужчина резко закончил говорить, открыл заднюю дверь припаркованного рядом чёрного премиального внедорожника — не «немца», а какой-то мощный азиатский автомобиль, брутальный и дорогой. Тётя Галя, не глядя по сторонам, быстро юркнула внутрь. Мужчина обошёл машину, сел за руль, и через секунду внедорожник плавно тронулся, растворившись в потоке машин.
Марина и Андрей стояли, словно вкопанные, на мокром асфальте.
—Кто это? — наконец выдавил Андрей.
—Не знаю, — ответила Марина. Но одно она поняла сейчас совершенно ясно. Ольга была права. Их тётя Галя не действовала сама по себе. У неё был хозяин. И этот хозяин явно не был бедным, несчастным родственником. Он выглядел как холодный, расчетливый делец.
И этот делец теперь знал, где они были.
Чёрный внедорожник растворился в потоке машин, оставив после себя чувство леденящей нереальности. Марина и Андрей ещё несколько минут стояли у своей скромной иномарки, не решаясь сесть внутрь.
— Кто этот тип? — наконец спросил Андрей, и в его голосе прозвучала не столько злость, сколько полная растерянность. — Ты никогда не видела его раньше? Может, какой-то дальний родственник?
— Нет, — твёрдо ответила Марина. Она перебирала в памяти лица всех немногочисленных родственников со стороны матери. Молодых мужчин там почти не было, а уж таких… таких, с холодной, отточенной уверенностью во всём — от осанки до жеста, — точно не было. — Он ей не родственник. Он ей… начальник.
Это слово повисло в сыром воздухе, наполненное грязными догадками. Андрей мотнул головой, открыл машину.
—Поехали. Стоять тут бесполезно.
Они ехали молча. Марина смотрела в окно на мелькающие улицы, но видела не их, а покорную спину тёти Гали, склоняющуюся перед тем, чтобы сесть в чужую дорогую машину. Видела её дрожащие руки в подъезде. Слышала скрипучий голос: «Я свидетель».
Дома их ждала гнетущая тишина. Ипотечная квартира, которую они с Андреем выбирали с такой любовью, теперь казалась ловушкой. Местом, где стены видели их счастливыми и теперь видели разбитыми.
Андрей снял куртку и, не разуваясь, прошёл в гостиную. Он сел на диван и уставился в пустой экран телевизора.
—Что будем делать? — спросил он риторически, больше сам у себя.
Марина осталась стоять в прихожей. Она смотрела на его согнутую спину и вдруг с болезненной ясностью осознала: они не команда. Они два острова, каждый из которых медленно погружается в своё болото страха, стыда и злости. Ольга дала им план, но для его выполнения нужны были силы. А силы кончились.
— Нанять кого-то, — тихо сказала она.
Андрей обернулся.
—Кого?
—Частного детектива. Или как там это называется. Того, кто может найти человека, узнать про него. Про дядю Витю. Про… этого человека в чёрной машине. Про тётю Галю. У нас самих не получится.
Андрей горько усмехнулся.
—На какие шиши, Марина? Ты забыла, мы не миллионеры. Консультация у Ольги, скорее всего, тоже в копеечку встанет, если не по дружбе. А детективы — это дорого.
— У меня есть сбережения, — твёрдо сказала Марина. — На чёрный день. Тридцать тысяч. Хватит на начало.
—«Чёрный день» настал, да? — Он снова повернулся к телевизору. — Ладно. Делай что хочешь. Ищи.
В его пассивности, в этом «делай что хочешь» было столько безнадёжности, что Марину передёрнуло. Раньше он всегда брал на себя решение проблем. А теперь просто сдался.
Она не стала спорить. Прошла в спальню, достала с дальней полки шкатулку, где лежали документы и конверт с деньгами — её личная «подушка безопасности», скопленная за годы отказов от новых сапог и ресторанов. Она нашла в интернете несколько агентств, выбрала то, где сайт был не слишком пафосным, но и не откровенно кустарным. Позвонила. Девушка-администратор вежливо выслушала сбивчивый пересказ ситуации («нужно найти двух человек и узнать про третьего») и назначила встречу на завтра. Предоплата — пятнадцать тысяч.
Вечером, когда они легли спать, между ними в постели лежала невидимая, но совершенно осязаемая стена. Андрей лежал на спине, глядя в потолок.
—Мама сегодня звонила, — сказал он в темноту.
—И?
—Требует встречи. Говорит, что у неё «окончательные доказательства». И что если мы не придём к соглашению полюбовно, завтра же подаёт в суд и идёт в полицию с заявлением о мошенничестве.
—Пусть подаёт, — без эмоций ответила Марина. — У Ольги это займёт пять минут, чтобы закрыть.
Он не ответил. Через несколько минут его дыхание стало ровным, но Марина знала — он не спит. Просто им больше не о чем говорить.
Встреча с детективом проходила в небольшом кафе на нейтральной территории. Детектива звали Игорь Сергеевич. Он оказался мужчиной лет пятидесяти, с обычным, ничем не примечательным лицом, одетым в тёмную, удобную одежду. Он больше походил на бухгалтера или инженера. Ничего киношного.
Марина, немного смущаясь, изложила ему всё. Игорь Сергеевич слушал внимательно, делая пометки в блокноте, не перебивая. Когда она закончила, он задал несколько уточняющих вопросов: полные имена, последние известные адреса дяди Вити и тёти Гали, приметы и номер машины незнакомца (Марина успела запомнить только часть номера и марку — «Лексус RX»).
— Ситуация ясна, — сказал он, закрывая блокнот. — Типичная история с «внезапным наследством». Поиск Виктора Александровича — задача простая, если он не скрывается намеренно. С женщиной сложнее, десять лет — большой срок. А вот с этим господином на «Лексусе»… — он задумался. — Если он профессионал, то быстро вычислит слежку. Но если он любитель, который просто нащупал слабину, то мы его идентифицируем быстро. Вы готовы к любой информации?
— Готова, — кивнула Марина, чувствуя, как у неё холодеют пальцы.
Игорь Сергеевич работал быстро. Первый звонок раздался уже через шесть часов.
— По вашему дяде, — сообщил он сухим, деловым тоном. — Виктор Александрович официально нигде не работает. Прописан в районе старой промзоны, в общежитии, которое сейчас является, по сути, ночлежкой. Туда наведываются приставы. Долги по кредитам, алиментам (у него есть совершеннолетняя дочь в другом городе) и, что интересно, крупная сумма неофициального долга перед некой конторой «Фортуна-Холд». Это сеть ломбардов и микрозаймов. Есть информация, что квартира, оформленная на него, была три месяца назад продана за долги по исполнительному листу именно этой компании. Новый собственник — ООО «Фортуна-Холд».
Марина слушала, сжимая телефон.
—То есть они… легально её забрали?
—Вполне легально, через суд. На основании долговых расписок. Он играл в долг, проигрывал, брал займы под залог, не возвращал. Стандартная схема затягивания в долговую яму. Квартира была единственным ценным активом. Её и забрали.
— А он где сейчас?
—Вчера его видели в том же общежитии. Жив, пьёт. Если нужно поговорить, я могу организовать встречу, но он вряд ли будет ценным свидетелем в суде. Состояние у него, мягко говоря, неадекватное.
— Пока не нужно, — сказала Марина. Ей стало жаль дядю Витю, но ещё больше — страшно от чёткости и бездушия этой машины, которая перемолола мамину квартиру.
— Хорошо. По второму вопросу есть прогресс, — продолжил детектив. — Галина Петровна. Последние десять лет она проживала в Липецке. Работала уборщицей в поликлинике. Пять лет назад серьёзно заболела, лечилась от алкогольной зависимости в местном наркодиспансере. Выписалась, но работу потеряла. Жила на небольшую пенсию и случайные заработки. В базе есть её сын.
— Сын? — Марина ахнула. — Но у неё никогда не было детей!
—Согласно базе ЗАГСа, она родила сына в 1988 году в Липецке. Отца в свидетельстве о рождении нет. Ребёнка, судя по всему, отдала в дом малютки сразу после родов. Сама она в Липецк переехала как раз в конце восьмидесятых, вероятно, чтобы скрыть беременность.
Марина молчала, пытаясь осмыслить эту информацию. У тёти Гали, вечной «странной» сестры, всегда жившей на обочине, был сын. Тайный, отданный, но сын.
— Его имя? — сдавленно спросила она.
—Сергей. Сергей Геннадьевич Никольский. Ему тридцать пять лет. Информации о нём больше. Он ИП, зарегистрирован в Москве. Основной вид деятельности — «деятельность по предоставлению прочих финансовых услуг, кроме страховых и пенсионных». Фактически владеет или управляет несколькими точками ломбардов и МФО в Москве и области. В том числе, — детектив сделал драматическую паузу, — входит в руководство той самой сети «Фортуна-Холд».
В голове у Марины всё сложилось в чудовищную, ясную картину. Как пазл, части которого были усеяны ржавыми гвоздями.
—Значит… это он… Он забрал квартиру через свою же контору. А теперь…
—А теперь, используя свою биологическую мать как марионетку и найдя в лице вашей свекрови алчного союзника, пытается выбить из вас деньги, которых у вас нет, — спокойно закончил детектив. — Классический гриф: дважды содрать шкуру. Сначала с дяди, потом с вас. Идеально.
— Что мне делать? — прошептала Марина.
—Пока — ничего. Не проявлять активности. Я продолжаю наблюдение. Мне нужно подтвердить визуальную связь между Никольским и вашей свекровью. Как только будет железное доказательство их сговора, можно будет действовать: в полицию с заявлением о вымогательстве. У вас есть запись его угроз?
—Нет. Мы с ним не общались.
—Жаль. Тогда ждём. И, Марина Викторовна, — в голосе детектива впервые прозвучала не деловая, а человеческая нота, — будьте осторожны. Этот человек не брезгует методами. Держите в курсе мужа.
Марина положила трубку. Она сидела на кухонном стуле и смотрела на закат за окном. Теперь она знала имя своего врага. Сергей Никольский. Сын пропавшей тёти. Делец, снявший сливки с чужой трагедии. И где-то в этой паутине металась её свекровь, Людмила Петровна, которая, сама того не ведая, стала пешкой в чужой игре.
Она собралась было позвонить Андрею, но передумала. Расскажет всё при личной встрече. Сейчас ей нужно было просто посидеть в тишине и принять эту новую, отвратительную реальность.
Вечером Андрей вернулся с работы мрачнее тучи. Он молча поужинал, помыл посуду.
—Детектив звонил, — сказала Марина, когда он вышел на балкон покурить.
—И? — он не обернулся.
—Он всё нашёл. — И она выложила ему всё, что узнала. Про долги, про «Фортуну-Холд», про сына тёти Гали, Сергея, который и есть тот человек в чёрном «Лексусе».
Андрей слушал, курил, и его спина постепенно становилась всё более напряжённой. Когда она закончила, он швырнул недокуренную сигарету вниз и резко повернулся. Его лицо было бледным от ярости.
—То есть этот ублюдок развёл моего дядю-алкоголика, забрал квартиру твоей матери, а теперь, с помощью моей же матери, пытается и с нас что-то поиметь? И моя мама, выходит, в доле с этим… этим…
—Она не в доле, Андрей, — тихо сказала Марина. — Её используют. Она просто жадная и слепая. Она думает, что борется за «справедливость», а на самом деле её просто натравили, как злую собаку.
Андрей схватился за перила балкона, его костяшки побелели.
—Всё равно. Она взрослый человек. Она могла бы подумать, спросить… Но нет. Ей лишь бы урвать. И из-за этой её жажды нас теперь топят какие-то проходимцы!
Он говорил о матери с таким холодным презрением,что Марине стало не по себе.
—Что будем делать? — спросила она.
—Ждать, как сказал твой детектив. Ждать, когда они предъявят нам что-то конкретное. А потом… потом я с ней поговорю. Последний раз в жизни.
Он прошёл внутрь, хлопнув балконной дверью. Марина осталась стоять в потоках холодного воздуха. Она понимала, что следующий шаг противника не заставит себя ждать. Игрок, который вложил столько сил в раскрутку этой аферы, не отступит просто так.
На следующий день, пока Андрей был на работе, а Алёна в саду, Игорь Сергеевич прислал на телефон Марины фотографию. Нечёткий, сделанный издалека, но вполне узнаваемый кадр. У входа в кафе «Шоколадница» в центре города стояли двое. Людмила Петровна в своём лучшем кашемировом пальто и тот самый мужчина, Сергей Никольский, в элегантном тёмном плаще. Они не ссорились. Они разговаривали. И в конце разговора Людмила Петровна, кивнув, взяла из его рук и сунула в свою сумку… конверт. Небольшой, плоский.
Подпись от детектива была краткой: «Установлен контакт. Есть основания полагать, что речь идёт о передаче денежных средств или документов для продолжения давления на вас. Ваши дальнейшие инструкции?»
Марина закрыла глаза. Последние сомнения рухнули. Её свекровь не просто жертва обмана. Она сознательный союзник. И она только что получила аванс за своё предательство.
Фотография с конвертом лежала на экране планшета, как улика на столе следователя. Марина и Андрей сидели на кухне, и это уже не было их уютное семейное пространство. Это был штаб в осаждённой крепости. Тёплый свет люстры над столом казался неуместным, почти кощунственным.
Андрей смотрел на изображение своей матери — её руку, сжимающую конверт, её лицо, на котором застыло не возмущение, не праведный гнев, а что-то другое. Деловитость? Нетерпение? Он изучал его долго, молча, и Марина видела, как в его глазах медленно гаснет последняя искра сыновней надежды, заменяясь чем-то твёрдым и холодным, как речной булыжник.
— Всё, — произнёс он наконец, отодвигая от себя планшет. Голос его был тихим и хрипловатым, как будто он долго не говорил. — Всё. Теперь всё ясно.
Он поднялся из-за стола, его движения были медленными, усталыми, но в них не было ни капли прежней нерешительности. Он прошёл в прихожую, начал натягивать куртку.
— Куда ты? — спросила Марина, уже зная ответ.
—Туда. К ней. Закончить это.
—Андрей, подожди. Давай подумаем, как…
—Нечего думать! — он резко обернулся, и в его взгляде вспыхнула та самая ярость, которую он так долго сдерживал. — Я вижу это своими глазами! Моя мать не жертва, не обманутая дура. Она — сообщница. Она продаёт свою же семью за конверт с деньгами от какого-то банковского крысы! Ты хочешь, чтобы я ещё думал?! Я сейчас или сойду с ума, или убью кого-нибудь. Лучше я выскажу всё ей.
Марина понимала, что останавливать его бесполезно. Да и не хотела. Этот гнойник нужно было вскрыть.
—Я поеду с тобой.
—Нет. Это между мной и ею. Ты останешься с Алёной. И… — он запнулся, потёр переносицу. — И запиши наш разговор на диктофон в телефоне. На всякий случай.
Он протянул ей свой смартфон, уже с запущенным приложением для записи. Марина молча взяла его и сунула во внутренний карман его куртки.
—Будь осторожен.
Он ничего не ответил, только кивнул и вышел, громко хлопнув дверью.
Марина осталась одна в тишине. Она подошла к окну, отодвинула край шторы. Внизу, под фонарём, Андрей сел в машину, долго не заводил мотор, просто сидел, опустив голову на руль. Потом резко выпрямился, рывком завёл двигатель и выехал со двора, шины взвизгнули на мокром асфальте.
Дорога до родительского дома заняла сорок минут. Андрей ехал на автомате, не замечая ни светаофоров, ни машин. В голове стучало одно и то же: как? Как она могла? Даже если она считала, что деньги есть… но вступить в сговор с незнакомым мужиком против собственного сына? Это было за гранью.
Он припарковался у знакомого пятиэтажного дома, где прошло его детство. Окно на третьем этаже горело жёлтым, уютным светом. Там, наверное, отец смотрит телевизор, а мама вяжет или перебирает бумаги. Обычный вечер. Он глубоко вдохнул холодный воздух и позвонил в домофон.
— Кто там? — раздался голос отца.
—Я, пап. Открой.
Щелчок замка прозвучал как выстрел.
На лестничной площадке пахло привычной смесью лака, котлет и старости. Андрей поднялся на третий этаж. Дверь в квартиру была уже приоткрыта. В проёме стоял отец, Николай Иванович, в растянутом домашнем свитере, с озабоченным лицом.
— Андрей? Что случилось? Так поздно…
—Мама дома? — Андрей, не здороваясь, прошёл мимо отца в прихожую.
—Дома, конечно. В комнате. Что-то стряслось?
Из гостиной вышла Людмила Петровна. На ней был тот самый кашемировый кардиган, в котором она запечатлена на фото. Лицо её при виде сына выразило сначала удивление, потом — напряжённое, ожидающее торжество.
— Ну что, пришёл образумиться? — сказала она, скрестив руки на груди. — Решили, наконец, поговорить по-человечески?
—Да, мама. По-человечески, — Андрей снял куртку, аккуратно повесил на крючок. В кармане беззвучно работал диктофон. — Пойдём, поговорим на кухне.
— О чём там говорить? Говори при отце. Пусть знает, как его сын с невесткой родную мать обобрали!
—Люда, успокойся, — попытался вступить Николай Иванович, но голос его был тихим, привычно-примирительным.
—Молчи, Коля! Ты всегда в стороне!
Андрей прошёл на кухню, сел на свой привычный стул у окна. Мать и отец последовали за ним.
—Я знаю про Сергея Никольского, — начал Андрей без предисловий, глядя матери прямо в глаза.
Он увидел, как её зрачки на мгновение сузились. Мелькнула паника. Но почти сразу лицо снова стало непроницаемым.
—Не знаю, о ком ты. Это ещё кто такой?
—Не надо, мама. Я тебя вижу на фотографии с ним. Вчера, у «Шоколадницы». Ты взяла у него конверт. Что он тебе дал? Аванс за моё унижение? Процент от будущих барышей?
Людмила Петровна побледнела, но губы её плотно сжались.
—Это что за бред? Ты следишь за мной? За родной матерью?! Да как ты смеешь!
—Я смею, потому что ты вступила в сговор с мошенником! — Андрей повысил голос, ударив ладонью по столу. Чашки в шкафу звякнули. — Ты знаешь, кто он? Он сын той самой Галины, которую ты привела как свидетеля! Он через свою контору забрал квартиру Мариной матери, загнав дядю Витю в долговую яму! А теперь он использует тебя и его же мать, чтобы выбить из нас деньги, которых нет! Ты понимаешь? Он уже всё получил! А ты у него на побегушках! За какие-то жалкие тыщи ты готова развалить мою семью!
— Молчи! — закричала Людмила Петровна. Она вскочила, её трясло. — Ты ничего не понимаешь! Он… он помогает восстановить справедливость! Он знает правду! А твоя Маринка тебе мозги промыла! Она врёт про какую-то дарственную!
—Дарственная есть! Квартиру продали за долги его же конторе! Есть выписка из ЕГРН, есть судебные решения! Я всё видел! А у тебя что есть? Слова алкоголички, которой командует её же сынок-аферист? И вот эта картинка? — он достал из кармана джинсов распечатанную фотографию, швырнул её на стол перед матерью.
Людмила Петровна глянула на фото и отпрянула, как от огня.
—Это… это подделка! Это они всё подстроили!
—Кто «они»? — холодно спросил Андрей. — Марина и частный детектив, которого мы наняли, потому что ты нас загнала в угол? Да, мы его наняли. И он нашёл всё. И про Виктора. И про Галину. И про твоего нового «партнёра». Ты хочешь, я тебе расскажу, в каком наркодиспансере она лечилась? Или сколько долгов у дяди Вити? Или как называется сеть ломбардов, которую крышует твой правдолюбец Серёга?
Наступила мёртвая тишина. Николай Иванович сидел, опустив голову, его руки лежали на коленях и слегка дрожали.
— Он… он обещал, что всё будет чисто, — вдруг тихо, сдавленно начала Людмила Петровна. Она не смотрела ни на кого, уставившись в стол. — Что это законно. Что вы просто скрываете деньги, и если вас припугнуть… вы отдадите часть. А мне… мне ведь положено. Я же мать. Я столько в тебя вложила…
—Припугнуть? — Андрей засмеялся, и этот смех прозвучал дико и горько. — Мама, он нас не припугивает. Он нас уничтожает! Он уже в родительский чат гадости писал от твоего имени! Что дальше? На работу мне начнут звонить? Алёну в саду начнут травить? Ты этого хочешь? Ради какого конверта?
— Не кричи на мать, — тихо сказал Николай Иванович.
—А ты где был всё это время, пап? — обернулся к нему Андрей. — Сидел, смотрел телевизор? Как всегда? Пока она тут со всеми воюет? Ты хоть понимаешь, во что она ввязалась? Этот Сергей — не мальчик для битья. Если мы пойдём против него, он может и не ограничиться чатами. Он уже угрожал Марине!
Это была ложь, но ложь во спасение. Андрей видел, как отец наконец поднял на него глаза, полные ужаса.
—Какие угрозы? Что ты говоришь?
—Я говорю, что из-за её жадности, — он ткнул пальцем в сторону матери, — под ударом моя жена и моя дочь. Моя семья. Которая для меня теперь — единственная семья.
Людмила Петровна вскинула голову. В её глазах стояли слёзы, но это были слёзы ярости и обиды, а не раскаяния.
—Вот как! Значит, мы тебе не семья? Мы — эти вот, кто? Посторонние? А эта вертихвостка, которая…
—Заткнись! — рёв Андрея заглушил её слова. Он встал, и его рост, его широкая плечевая кость вдруг показались угрожающими. — Ещё одно плохое слово о ней — и я ухожу отсюда навсегда. И ты никогда больше не увидишь ни меня, ни Алёну. Выбирай.
Он стоял, тяжело дыша, глядя на мать. Та смотрела на него, и постепенно её взгляд из яростного стал пустым, потухшим. Она проиграла. Не потому, что признала свою неправоту, а потому, что увидела в сыне не мальчика, которого можно давить, а чужого, сильного мужчину, способного на жестокость.
— Уходи, — прошептала она, отвернувшись к окну. — Уходи, предатель. И не приходи больше.
Андрей почувствовал, как что-то окончательно рвётся у него внутри. Что-то последнее, детское и тёплое. Он медленно кивнул.
—Хорошо. Так и сделаю.
Он взял куртку, не глядя на отца, и вышел из кухни. В прихожей он задержался на секунду, его взгляд упал на старую фотографию в рамке: он, лет семи, с родителями на море. Все улыбаются. Он отвернулся и вышел из квартиры, тихо прикрыв дверь.
Спускаясь по лестнице, он ощущал странную, леденящую пустоту. Не было ни гнева, ни горя. Было ничего. Он сел в машину, достал телефон, остановил запись. Потом позвонил Марине.
— Всё? — спросила она, взяв трубку сразу после первого гудка.
—Всё. Больше у меня нет матери. — Он сказал это спокойно, констатируя факт.
—Андрей…
—Всё в порядке. Собирай документы, всё, что собрал детектив. Завтра идём в полицию. Писать заявление о вымогательстве и клевете. На Сергея Никольского и на Людмилу Петровну Кораблёву.
Произнеся полное имя матери, он почувствовал последний, короткий спазм боли где-то глубоко внутри. А потом — тихое, холодное облегчение.
— Хорошо, — сказала Марина. — Я собираю. Поезжай домой. Ты не один.
Он положил телефон на пассажирское сиденье, завёл машину и тронулся с места. В зеркале заднего вида отражался знакомый подъезд, в котором теперь горел свет в окне его детства. Он больше не смотрел в это зеркало. Он смотрел вперёд, в тёмную улицу, ведущую домой. Туда, где его ждали.
Возвращаясь домой, Андрей не испытывал ничего, кроме густого, всепоглощающего онемения. Руки на руле казались чужими, улицы за окном — декорациями к плохому фильму, который он смотрел сквозь толстое стекло. Даже боль утихла, превратившись в тяжёлый, холодный камень где-то в районе солнечного сплетения. Он сказал ей: «Ты никогда больше не увидишь Алёну». И это было не угрозой в запале, а констатацией факта. Женщина, рожавшая его, носившая на руках, бегавшая за ним с ложкой каши, только что выбрала жажду наживы и союз с подонком. Ей не было дела до его семьи, до его жизни. Это знание отсекало всё, что было раньше, оставляя лишь пустоту.
Он загнал машину на привычное место, выключил зажигание и несколько минут просто сидел в темноте, глядя на освещённые окна своего этажа. В одном угадывалась гостиная, в другом — кухня. Там были Марина и Алёна. Всё, что у него осталось. Всё, что было по-настоящему своим.
Когда он вошёл в квартиру, запахло лавандой и чем-то печёным. Марина, бледная, с тёмными кругами под глазами, встретила его в прихожей. Она не спрашивала, только посмотрела вопросительно.
— Всё, — повторил он своё заклинание. — Больше никаких разговоров. Завтра — в полицию.
Она кивнула и, к его удивлению, обняла его. Нежно, несмело, но обняла. Он прижался лицом к её волосам, и лишь в этот момент понял, как сильно дрожат его руки.
— Я записала всё, что смогла найти, — тихо сказала Марина, отпуская его. — Отчёты от Игоря Сергеевича, распечатка фотографии, скриншот из родительского чата, выписка из ЕГРН на квартиру (я заказала её онлайн, пока тебя не было), где видно, что она сейчас у этого ООО. Даже расшифровку нашего разговора с дядей Витей, я её на диктофон записала тогда. Всё в этой папке.
Она указала на толстую синюю папку-скоросшиватель, лежавшую на столе. Андрей подошёл, открыл её. Всё было разложено по разделам, аккуратно, с цветными стикерами. В этом был весь характер Марины — даже в аду она старалась навести порядок.
— А запись? — спросила она.
Андрей молча достал телефон,нашёл файл, отправил ей по почте. Потом включил запись на колонке, но на минимальной громкости. Слышны были голоса, его срыв на крик, ледяные интонации матери. Марина слушала, не двигаясь, и к концу её глаза наполнились не злорадством, а какой-то бесконечной усталой жалостью.
— Боже, — выдохнула она, когда запись закончилась. — Она действительно… она продалась.
—Да. — Андрей опустился на стул. — Папа, как всегда, в сторонке. Ничего не решает. И теперь у меня нет родителей. Официально.
— Не говори так, — машинально попросила Марина, но в её голосе не было убедительности. Она и сама понимала — мост сожжён.
—Я говорю то, что есть. Теперь план. Завтра с утра отводим Алёну в сад. Потом — в отделение полиции по нашему району. Пишем заявление о вымогательстве, о клевете, о ложном доносе — что там Ольга посоветует. Прикладываем все доказательства. Этот Никольский — не призрак, у него есть бизнес. Его можно потрогать. А с матерью… с Людмилой Петровной… — он с трудом выговорил полное имя, — как повернётся. Но она соучастница.
— Ты уверен, что хочешь это делать? — спросила Марина. — Это же… необратимо.
—А что было обратимым за последнюю неделю? — он посмотрел на неё, и в его взгляде она впервые за много дней увидела не злость, а решимость. — Они перешли все границы. Этот Сергей уже угрожал тебе. Если мы сейчас не дадим отпор, он придумает что-то ещё. Может, подбросит наркотики, может, устроит ДТП. Такие люди не останавливаются. Нужно бить первыми, и бить легально, через правоохранителей.
Он был прав. Марина это понимала. Но мысль о том, чтобы вести в полицию родную свекровь, пусть и самую ужасную, вызывала у неё священный ужас. Однако выбора не было. Это была война на уничтожение, и они оказались на поле боя без брони.
Ночь прошла в тревожном, поверхностном сне. Андрей вставал, курил на балконе, пил воду. Марина ворочалась рядом, прислушиваясь к его шагам.
Утром, отводя Алёну в сад, они оба натянуто улыбались, делая вид, что всё в порядке. Девочка смотрела на них большими, понимающими глазами и молчала.
— Мама, папа, вы не ругайтесь больше, — вдруг попросила она на прощание, цепляясь за руку Марины.
—Мы не ругаемся, рыбка, — Андрей присел перед ней, погладил по голове. — Всё хорошо. Мы просто… решаем взрослые проблемы.
Он солгал ей в глаза. И от этого стало ещё горше.
Ольга, которой они позвонили по дороге в отделение, подтвердила их правоту.
—Заявление писать обязательно. По статье 163 УК РФ — вымогательство. Даже если деньги не передавались, есть угроза распространения клеветнических сведений и подачи заведомо ложного иска с целью завладения имуществом. С такими доказательствами, как у вас, возбудить дело — вопрос времени. Особенно по Никольскому — у правоохранителей к таким «бизнесменам» всегда интерес особый. По Людмиле Петровне — как соучастнице, по статье 33-й. Это серьёзно. Вы готовы к последствиям?
— Готовы, — сказал Андрей в трубку, глядя прямо перед собой на дорогу. — Полностью.
Отделение полиции оказалось скучным, серым зданием с выцветшими вывесками. Очередь, запах дешёвого кофе, усталые лица. Дежурный сержант выслушал их сонным видом, пока Андрей кратко изложил суть.
— То есть гражданка Кораблёва, ваша мать, в сговоре с неизвестным мужчиной, требует у вас деньги? — переспросил он, явно пытаясь вникнуть в семейную драму.
—Не неизвестным. Вот его данные, фото, данные его компании. И не просто требует. Она публично оклеветала мою жену, распространяет ложные сведения, готовит ложный иск. А он финансирует это и угрожает, — Андрей положил на стойку синюю папку. — Здесь все доказательства. Запись разговора, фотофиксация встречи, документы.
Вид толстой папки и деловой тон, наконец, разбудили в сержанте интерес. Он пригласил их в кабинет к следователю.
Следователь, капитан Игнатов, мужчина лет сорока с умными, уставшими глазами, изучал материалы почти час, изредка задавая уточняющие вопросы.
—Фотография… не очень хорошего качества. Но в совокупности с записью разговора и показаниями детектива… И выписка из ЕГРН — вещь серьёзная. То есть квартира, о которой идёт спор, уже три месяца как собственность этой «Фортуны-Холд»?
—Да, — подтвердила Марина. — А дядя, на которого она была оформлена, сейчас в полубессознательном состоянии, он жертва их же схемы.
—Понятно. Заявление напишете подробное, с приложением копий всех документов. Оригиналы оставьте у себя. По гражданину Никольскому мы проведём проверку. У нас и без него на эту контору есть вопросы. А вот по вашей матери… — он посмотрел на Андрея. — Вы понимаете, что в случае возбуждения дела её могут привлечь как соучастницу. Это может быть условный срок, но судимость.
Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Представить мать на скамье подсудимых… Но он твёрдо кивнул.
—Понимаю. Мы настаиваем на заявлении в полном объёме. Она сделала свой выбор.
Процедура написания заявления заняла ещё два часа. Нужно было вспомнить каждую деталь, каждую угрозу, расписать всё по датам. Когда они наконец вышли на улицу, уже смеркалось. Дождь с утра прекратился, но небо было низким и тяжёлым.
Они сели в машину, и вдруг наступила тишина. Самый страшный шаг был сделан. Теперь всё катилось по рельсам закона, и остановить этот поезд они уже не могли.
— Пора забрать Алёну, — сказала Марина, глядя на часы.
—Да.
Они ехали за дочкой, держась за руки. Молча. Это было не романтическое объятие, а скорее жест взаимной поддержки, как будто они держались друг за друга в бушующем море.
Когда они подъехали к саду, Марина вдруг вздрогнула и крепче сжала его пальцы.
—Смотри.
У ворот детского сада, рядом с их машиной, стоял тот самый чёрный «Лексус». У зеркала, прислонившись к крылу, курил Сергей Никольский. Он был один. Увидев их подъезжающую машину, он бросил окурок, сделал несколько шагов навстречу.
Андрей почувствовал, как по телу разлилась адреналиновая волна. Он резко заглушил двигатель и открыл дверь.
—Сиди здесь, — бросил он Марине. — Звони в полицию, если что.
— Андрей, не надо…
Но он уже вышел,хлопнув дверью. Он подошёл к Никольскому, остановившись в двух шагах. Тот был чуть ниже, но шире в плечах, одет в дорогую кожаную куртку. Его лицо, вблизи, оказалось не таким молодым — морщины у глаз, жёсткий, оценивающий взгляд.
— Кораблёв? — спросил Никольский, и в его голосе не было ни угрозы, ни насмешки. Был холодный, деловой интерес.
—Я. А вы — Никольский. Удивительное совпадение.
—Не совпадение. Я знаю, где учится ваша дочь. Знаю, где вы работаете. Знаю много чего, — он улыбнулся, но глаза оставались ледяными. — Я слышал, вы были у матери. И даже в полицию сходили. Наивно.
— Угрожаете? — спросил Андрей, чувствуя, как сжимаются кулаки. Он должен был держать себя в руках. Рядом детский сад, везде камеры.
—Я? Ни в коем случае. Я законопослушный предприниматель. Просто хочу предостеречь. Ваша мама — дама эмоциональная. Она может наломать дров. А вы, вместо того чтобы успокоить её, наоборот, нагнетаете. Заявление в полицию на родную мать… это сильно. Это может разрушить семью.
Андрей фыркнул.
—Вы о какой семье? О той, которую вы уже разрушили? Или о той, которую сейчас пытаетесь развалить? Отстаньте от нас. У нас нет денег. И не будет.
—В том-то и дело, что, возможно, и не надо денег, — Никольский сделал шаг вперёд, понизив голос. — Есть другие варианты. Например, вы можете отказаться от любых претензий на ту самую квартиру. Написать отказную. Формальность. И всё это… неприятное недоразумение исчезнет. Ваша мать успокоится, тётя Галя уедет к себе, я забуду дорогу к этому садику.
И тут Андрея осенило. Ключ ко всему. Квартира уже была у него, но, видимо, были какие-то риски. Может, дядя Витя, придя в себя, мог попытаться оспорить сделки? Может, были процессуальные нарушения? Им нужна была железная гарантия, что никто никогда не предъявит прав. Отказ от возможных (пусть и призрачных) претензий со стороны наследников оригинальной собственницы — то есть Марины.
— Вот оно что, — тихо сказал Андрей. — Боитесь, что мы через суд вернём квартиру? Хотите обезопасить свои ворованные активы?
—Я ничего не воровал, — мгновенно погасла фальшивая улыбка на лице Никольского. — Всё было по закону. Но лишние суды никому не нужны. Решайте. Либо вы подписываете отказ, и мы все расходимся по домам. Либо… — он многозначительно посмотрел на здание сада, откуда уже начали выходить первые дети с родителями, — я не могу отвечать за нервы вашей матери. И за её дальнейшие действия. Она может, например, подать в органы опеки заявление о неблагоприятной обстановке в вашей семье. Понимаете, к чему я?
Чёрная, липкая ярость подступила к горлу Андрея. Угроза забрать ребёнка. Самое низкое, что только можно придумать.
—Попробуйте, — прошипел он, наклоняясь так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Только попробуйте тронуть мою дочь. Вы не представляете, на что я тогда буду способен. Ваш легальный бизнес, ваши ломбарды… Я сожгу всё дотла, даже если мне самому сгореть. А теперь убирайтесь. Пока я не забыл, что я цивилизованный человек и уже написал на вас заявление.
Он повернулся спиной к Никольскому — жест предельного презрения — и пошёл к двери сада. У него спина горела от ожидания удара, но удар не последовал. Только сзади донёсся спокойный, почти будничный голос:
—Подумайте, Кораблёв. У вас есть время. До завтра.
Андрей не обернулся. Он вошёл в здание, где в раздевалке уже ждала, болтая ножками, Алёна. Увидев его, она радостно улыбнулась. Он подхватил её на руки, прижал так крепко, что она пискнула.
—Пап, ты меня задушишь!
—Прости, зайка, — он ослабил хватку, но не отпустил. — Просто я так соскучился.
Он нёс дочь к машине, где в окне виднелось бледное, испуганное лицо Марины. Никольский и его «Лексус» уже исчезли.
—Что он сказал? — сходу спросила Марина, когда они сели в машину.
—Предложил сделку. Чтобы мы отказались от всех прав на мамину квартиру. В обмен на прекращение войны.
—Иначе?
—Иначе… он намекнул, что мама может дойти до опеки.
Марина ахнула, зажав рот ладонью. Алёна, почувствовав панику, притихла на заднем сиденье.
—Такого… такого даже от неё нельзя было ожидать.
—От неё — может быть, нет. А от него — запросто. Он её просто направит. — Андрей завёл машину. — Никаких сделок. Мы уже начали эту войну. Теперь нужно идти до конца. И выиграть её. Ради Алёны.
Он посмотрел в зеркало заднего вида на дочь, которая сосредоточенно разглядывала игрушку. Ради этого маленького человека, ради света в её глазах, он был готов стать кем угодно. Даже человеком, который посадит в тюрьму собственную мать.
Неделя после подачи заявления прошла в состоянии мучительного подвеса. Каждый звонок с незнакомого номера заставлял Марину вздрагивать. Каждый стук в дверь отзывался эхом в пустом желудке. Они жили как в осаде, но теперь осаждали их не крики на пороге, а тишина и неизвестность.
Андрей ушёл в работу с таким остервенением, словно пытался физически убежать от мыслей. Вечерами он молча играл с Алёной, читал ей книги, но его взгляд часто застывал где-то далеко, за окном. Разрыв с матерью был не эмоциональной раной — она слишком быстро покрылась рубцовой тканью отчуждения. Это была хирургическая ампутация части его истории. Теперь ему нужно было учиться жить с этим отсутствием.
Марина, в свою очередь, вела тихую, методичную работу. Она поддерживала связь с капитаном Игнатовым, передала ему запись угроз Никольского у сада, которую Андрей сумел сделать на телефон в кармане. Она связалась с отцом Андрея, Николаем Ивановичем. Тот позвонил сам, голос его был старческим и растерянным.
— Андрюша… она не спит ночами. Рыдает. Говорит, что всё неправильно поняли, что её обманули…
—Её не обманули, Николай Иванович, — твёрдо, но без злобы сказала Марина. — Её купили. Она увидела возможность получить деньги и схватилась за неё, не думая о последствиях для сына и внучки. Теперь эти последствия наступили.
—Но семья же… нельзя…
—Семья — это когда защищают своих, а не предают из-за конверта с деньгами. Мы подали заявление. Пусть теперь она думает с адвокатом, а не с нами.
Она положила трубку, понимая, что и этот мост, хлипкий и шаткий, рухнул. Теперь они были одни.
Через десять дней пришёл первый официальный ответ. Позвонил капитан Игнатов.
—По вашему заявлению принято процессуальное решение. По факту возможного вымогательства со стороны Никольского С.Г. проводится проверка. У него действительно интересная биография, и ваши материалы легли в общую копилку. По его деятельности «Фортуна-Холд» уже возбуждено отдельное дело по статьям о мошенничестве и незаконном кредитовании. Ваша история — капля в море, но и она важна.
—А по Людмиле Петровне? — спросила Марина, сжимая телефон.
—С ней провели беседу. Очень показательную. Когда мы озвучили возможную статью о соучастии в вымогательстве и показали фотографию с конвертом, у неё случилась, скажем так, истерика. Она сразу заявила, что была введена в заблуждение Никольским, что не знала о его деятельности. Сейчас она проходит как свидетель. Но, — Игнатов сделал паузу, — если вы хотите добиться для неё наказания за клевету в родительском чате, это возможно. Нужно будет писать отдельное заявление, собирать доказательства умысла. Ваше решение?
Марина посмотрела на Андрея, который стоял рядом, всем телом выражая напряжённое ожидание. Она прикрыла ладонью микрофон.
—Он спрашивает, будем ли мы давить на мать за клевету. Отдельное заявление.
Андрей зажмурился,потом медленно выдохнул.
—Нет. Хватит. Пусть боится — и ладно. Я не хочу её сажать. Я хочу, чтобы она исчезла из нашей жизни.
Марина кивнула и сказала в трубку:
—Нет. Мы не будем подавать отдельное заявление. Пусть ограничится статусом свидетеля.
—Разумное решение, — в голосе Игнатова послышалась тень одобрения. — Иногда прекращение контакта — лучшее наказание. Никольскому сейчас не до вас, у него серьёзные проблемы. А ваша мать… Думаю, этот урок она запомнит надолго.
Когда Марина передала суть разговора, Андрей просто кивнул и вышел на балкон. Он не закурил, просто стоял, опираясь на перила, и смотрел на город. Марина понимала: он прощал. Не её, а себя. Себе за ту боль, которую причинило это прощание с детством.
Ещё через неделю пришло письмо с официальной печатью. Уведомление о том, что в возбуждении уголовного дела в отношении Людмилы Петровны Кораблёвой отказано за отсутствием состава преступления, но материал о её возможных противоправных действиях (клевета) передан для рассмотрения в мировой суд по месту жительства. Фактически — предупреждение и пожизненная отметка в базе.
В тот же день вечером раздался звонок от детектива, Игоря Сергеевича.
—Добрый вечер. Информация к размышлению. Сергей Никольский спешно покинул Москву. Считается, что уехал в Сочи, но это неточно. Его деятельность здесь свёрнута, конторы под арестом. Что касается Галины Петровны… Она находится в больнице. Нервное истощение, обострение хронических заболеваний. Её сын, перед отъездом, судя по всему, обеспечил ей место в платном отделении. Как бы то ни было, оставшись одна, она никому не нужна. И, кажется, наконец это осознала.
Марина поблагодарила его и, заплатив оставшийся гонорар, завершила сотрудничество. Война была окончена. Они не выиграли. Они выжили.
Прошёл месяц. Осень окончательно вступила в свои права. Жизнь входила в новую, непривычно тихую колею. Они с Андреем начали разговаривать. Сначала о бытовых мелочах, потом — осторожно, с оглядкой — о случившемся. Они не искали виноватых друг в друге. Они, как два выброшенных штормом на пустынный берег моряка, просто констатировали ущерб и думали, как чинить лодку.
Однажды, в субботу, когда Алёна смотрела мультики, а Андрей пытался починить протекающий кран, Марина сказала:
—Знаешь, я иногда думаю… а что, если бы мама действительно оставила мне завещание? И деньги были бы.
Андрей отложил разводной ключ,вытер руки.
—И что?
—Не знаю. Может, твоя мать была бы права в своих претензиях? Может, мы и вправду казались бы жадинами?
—Деньги не оправдывают предательство, — тихо, но очень чётко сказал Андрей. — Ни тогда, ни сейчас. Если бы деньги были, мы могли бы говорить о помощи, о поддержке. Но не о шантаже, не о сговоре с подонками и не об угрозах забрать ребёнка. Это не про деньги, Марина. Это про душу. У неё её просто не оказалось в тот момент. И, видимо, давно.
Он снова взялся за кран, и разговор закончился. Но что-то в его словах поставило последнюю точку. Они потеряли деньги, которых у них не было. Они потеряли семью, которая оказалась иллюзией. Но они сохранили друг друга. И это было единственной валютой, которая имела значение в этом жестоком обмене.
Они начали ходить к семейному психологу. Раз в неделю, по вечерам. Это было тяжело, стыдно и больно. Но они шли. Потому что хотели, чтобы Алёна росла в доме, где люди разговаривают, а не воют от ярости, где проблемы решают, а не замалчивают до взрыва.
Как-то раз, возвращаясь с сеанса, Андрей за рулём неожиданно сказал:
—Я, наверное, никогда не смогу простить её. Но я начинаю понимать, что мне и не нужно это делать. Мне нужно просто жить дальше. Без неё.
—Да, — согласилась Марина. — И я не должна была молчать про дарственную. Мой страх породил этот кошмар не меньше её жадности.
—Не занимайся самоедством, — он дотронулся до её руки, коротко, но тепло. — Всё позади.
И правда, самое страшное было позади. Впереди была долгая, трудная работа по восстановлению доверия. Но они делали первый шаг. Вместе.
Эпилог: Письмо
Прошло полгода. Наступила ранняя, снежная зима. К Новому году они украсили квартиру, купили Алёне огромного плюшевого оленя, решили встречать праздник втроём, без гостей. В доме пахло мандаринами и покоем.
За день до праздника, проверяя почту в подъезде, Марина обнаружила среди рекламных проспектов и квитанций простой белый конверт. На нём было написано от руки, корявым, неуверенным почерком: «Марине. От Гали.»
Сердце ёкнуло. Она взяла конверт, занесла в квартиру и долго не решалась открыть. Потом, когда Алёна уснула, а Андрей смотрел фильм, она распечатала его на кухне.
Внутри лежал сложенный в несколько раз лист бумаги в линейку, вырванный из тетради. И ещё один, более плотный, пожелтевший конверт.
«Мариночка.
Я не знаю,найдёт ли тебя это письмо. Пишу тебе из больницы, в Липецке. Мне лучше. Лечусь.
Я знаю,что сделала ужасную вещь. Предала память сестры и причинила тебе боль. Простить меня ты не должна. Я и сама себя не прощаю.
Сергей нашёл меня год назад.Сказал, что поможет, что у него деньги, что он хочет заботиться. Я поверила. Я была больна, одна и так хотела, чтобы хоть кто-то был мне родным. Он сказал, что ты украла наше общее наследство, что нужно восстановить справедливость. А та женщина, мать твоего мужа, сама к нему пришла, когда он навёл справки. Она горела злостью. Они быстро нашли общий язык.
Я была марионеткой.Боялась его. Он давал мне таблетки, говорил, что сказывать. А когда я взяла твои серёжки… это была я. Не он приказал. Я сама. От безысходности и старой, грязной привычки взять то, что плохо лежит. Прости за это. Я их продала, купила еды. Мне стыдно.
Когда всё рухнуло,он бросил меня. Но отправил сюда, в больницу, оплатил. Видимо, последняя совесть.
Я больше не прошу ничего.Просто хотела сказать правду. Всю.
В большом конверте— то, что хранила для тебя Оля. Настоящее завещание. Она составила его до дарственной Вите. Потом испугалась, что из-за твоих возможных долгов (у тебя их не было) или жадных людей (как оказалось, она была права) квартиру отнимут. И переписала на брата. А это — спрятала у меня, когда я была ещё в себе. Говорила: «Если со мной что-то случится, а с Мариной будут проблемы — отдай». А я… я забыла. Потом заболела, и память потекла. А когда Сергей нашёл меня, я вспомнила про этот конверт. И не отдала ему. Это единственное, что я сделала правильно.
Прости нас всех.Сестру за её страхи. Меня за мою слабость. Живи счастливо. Ты сильная.
Тётя Галя.»
Марина дрожащими руками развернула второй, пожелтевший конверт. Там лежало несколько листов. Официальный бланк нотариуса. «Завещание». Всё имущество — дочери, Марине Викторовне Кораблёвой. Дата — за полтора года до смерти матери. До той самой дарственной дяде Вите.
Она сидела и смотрела на эти листы. На знакомый, уже потускневший от времени почерк матери. Так вот как всё было на самом деле. Мама боялась за неё. Настолько, что предпочла отдать квартиру ненадёжному брату, лишь бы не искушать судьбу и алчность окружающих. И в конечном счёте… её страх материализовался в виде её же сестры и чужого жадного сына.
Она не заплакала. Всё, что можно было выплакать, она уже выплакала. Была лишь глубокая, пронзительная грусть. Грусть по матери, которая так и не смогла довериться ей до конца. Грусть по разрушенному из-за денег, которых никто не получил.
Андрей, заметив её отсутствие, зашёл на кухню.
—Всё в порядке?
Она молча показала ему письмо и завещание.Он прочитал, его лицо стало сосредоточенным и печальным.
—Боже… вот оно как.
—Да, — прошептала Марина. — Вот оно как. Она пыталась защитить меня. И в итоге это стало оружием против нас.
—Что будешь делать с этим? — он указал на завещание.
Марина взяла листы,подошла к газовой плите, чиркнула конфорку. Голубое пламя вспыхнуло ровным кругом. Она поднесла к огню уголок первого листа.
— Марина! — Андрей сделал шаг вперёд, но остановился.
Бумага вспыхнула быстро, почернев и свернувшись в пепел. Она бросила в пламя остальные листы и смотрела, как исчезают слова о квартирах, наследствах, последних волях. Оранжевый свет танцевал в её глазах.
Когда всё сгорело, она выключила конфорку и повернулась к мужу.
—Мне это не нужно. Ни юридически, ни морально. Квартиры нет. А правда… правда у нас есть. Мы её выстрадали.
Она подошла к кухонному окну,распахнула форточку. Ледяной воздух ворвался в комнату, унося с собой запах гари. Где-то вдали падал снег, медленный и торжественный, засыпая грязь и следы прошедшей осени.
Андрей обнял её сзади, прижав подбородок к её виску.
—Всё кончилось, — сказал он.
—Да, — ответила Марина, глядя на падающие белые хлопья. — Всё кончилось. Теперь можно начинать жить.
Они стояли так молча, слушая, как тикают часы и как по крыше шуршит первый настоящий снег. Он был чистым, как неписаная страница. И они знали, что писать на ней будут уже совсем другую историю.