Ключ повернулся в замке с легким, упругим щелчком. Этот звук, глухой и основательный, поставил точку в пяти годах ожидания, стройки, бумажной волокиты и всех кредитов. Андрей толкнул дверь и вдохнул. Пахло свежей краской, деревом и чистотой. Пустота его новой трешки звенела тишиной, в которую уже вплетались обещания будущей жизни: вот здесь будет его кожаное кресло у окна, там — книжная полка во всю стену.
Он поставил на пол в прихожей единственную коробку, которую привез сегодня — с шампанским, тремя бокалами и закуской. Больше всего ему хотелось просто посидеть один на полу, выпить за себя и помолчать. Но долг, пусть и не прописанный ни в одном договоре, оказался сильнее. Он позвонил матери и сестре.
Они пришли через час, вместе. Мать, Тамара Ивановна, с тортом «Прага» из соседней булочной. Сестра Ирина — с четырьмя пакетами из дешевого супермаркета, где болтались банки с соленьями и палки дешевой колбасы.
— Ну, показывай свое царство-государство, — сходу, еще в дверях, сказала мать, целуя его в щеку сухими губами.
Они прошли по квартире строем. Молча. Их шаги гулко отдавались в пустых комнатах. Андрей, сжавшись внутри, ловил их реакции.
— Окна большие, — констатировала Ирина, глядя во двор. — Но вид так себе. На соседнюю стену. У нас в хрущевке хоть на скверик.
— Санузел раздельный, это хорошо, — произнесла Тамара Ивановна, постучав костяшками пальцев по трубе. — Но ванна коротковата. Николай Петрович, мой покойный отец, твой дед, не поместился бы.
Они вернулись на кухню, где на коробке Андрей расставил угощение. Разлил шампанское. Поднял бокал.
— Ну, за новоселье. Спасибо, что пришли.
Они чокнулись без улыбок. Выпили. Мать отхлебнула немного и сразу отставила бокал.
— Дорого встало все это? — спросила она, обводя взглядом потолок с точечными светильниками.
— Накопил, мам. И кредит, конечно.
— Кредит, — повторила она, будто услышала неприличное слово. — Кабала. На сколько?
— На двадцать лет.
Ирина фыркнула. Она уже осматривала простенки, прикидывая что-то.
— Двадцать лет рабства, — сказала она. — А у меня, между прочим, дети растут. В двушке этой старой. Сыну уже четырнадцать, ему отдельная комната нужна. А откуда ей взяться?
В воздухе повисло тяжелое молчание. Андрей чувствовал, как его тихая радость утекает, как песок сквозь пальцы. Он попытался перевести тему.
— Как Леша, кстати? В школе как?
— Не в школе сейчас дело, — отрезала Ирина. — Дело в том, что ты один в трешке, а у нас впятером в двушке. Не по-божески это.
Андрей онемел. Он ожидал зависти, может быть, холодности. Но такой наглой, беспардонной констатации — нет.
Дверь позвонила. Это был дядя Коля, брат матери. Он пришел с бутылкой коньяка без подарочного пакета.
— Опоздал, прости, делы, — буркнул он, пожимая Андрею руку влажной, мягкой ладонью.
Он обошел квартиру быстрее всех, оценивающе, как следователь. Вернулся на кухню, налил себе коньяку в пластиковый стаканчик, который принес с собой.
— Ну что, племяш, поздравляю. Оформил-таки все на себя? Без обременений?
— Да, дядя Коля, — ответил Андрей, чувствуя подвох. — Договор купли-продажи, я собственник.
— На своих, значит, — растянул дядя Коля, делая глоток. — Это правильно. Молодец. Твердый. Дай пять.
Он хлопнул Андрея по ладони. И тут же, не меняя интонации, продолжил.
— А теперь давай думать, как маму твою сюда прописать. Или хотя бы временно зарегистрировать. Без этого сейчас ни поликлиника, ни льготы ей не светят. Она у тебя уже в возрасте, болезни. А ты, я смотрю, тут один. Тебе же спокойнее будет, если она рядом?
Андрея будто ударили под дых. Он посмотрел на мать. Она не смотрела на него, вытирала невидимую пыль с края коробки.
— Мама, ты что, хочешь переехать? — тихо спросил он.
— А что такого? — вступила Ирина, ее голос стал визгливым. — Она тебе готовить будет, убирать. Ты же неженатый. Тебе же лучше! А в своей однушке она ее сдаст — деньги будут. Или мне отдаст, чтобы я детям помогла. Все в семье останется.
Дядя Коля кивнул, будто услышал разумный деловой план.
— Ирину тоже, кстати, можно прописать. Детям твоим, племяш, школа какая тут по прописке? Наверняка получше, чем в их районе. Родным помочь надо.
Андрей отступил на шаг, прислонился к холодной стене. Шампанское в его бокале уже выдохлось. Он смотрел на этих троих, стоящих в центре его пустой, чистой квартиры. Они уже не были гостями. Они были советом директоров, пришедшим осмотреть новое приобретение и немедленно приступить к его перераспределению.
— Я… я даже не думал об этом, — честно выдохнул он.
— Вот потому и надо думать сообща, — уверенно сказал дядя Коля. — Одному легко накосячить. Ты квартиру на себя оформил — отлично, молодец. Первый шаг сделал верный. Теперь второй шаг — обезопасим ее для семьи. Чтобы никакая случайная жена потом не отсудила половину. Ты женишься — мать всегда выпишется, не переживай. Мы же не звери. Мы тебе желаем добра.
Слова «добро», «семья», «спокойствие» висели в воздухе, как тяжелые, удушающие лозунги. Андрей видел в глазах сестры жадный блеск. В позе дяди — уверенность бывалого манипулятора. В потухшем взгляде матери — молчаливое согласие со всем этим.
Он вдруг с болезненной ясностью осознал: новоселья не было. Его праздник украли, даже не дав ему начаться. Только что он был хозяином, а теперь снова стал мальчиком, которому «старшие» объясняют, как правильно жить.
— Давайте как-нибудь в другой раз обсудим, — тихо, но твердо сказал он. — Сегодня просто выпьем за новоселье.
Наступила пауза. Тяжелая, ледяная. Ирина обменялась взглядом с дядей. Мать вздохнула, полная обиды за испорченную инициативу.
— Ну, как знаешь, — наконец сказал дядя Коля, допивая коньяк. — Мы же не настаиваем. Мы советуем. Подумай.
Они пробыли еще полчаса. Говорили о ценах на ремонт, о нерадивых соседях, о здоровье родственников. Но праздника больше не было. Было совещание на чужой, но уже почему-то считающейся почти общенародной, территории.
Провожая их, Андрей снова услышал тот самый щелчок замка. Но теперь он звучал иначе. Не как точка, а как первый взведенный курок. Он остался один в тишине, которая больше не казалась уютной. Она была настороженной. Он оглядел свои стены, свои окна. Его законную крепость.
И впервые за долгие годы подумал о своей семье не с теплотой, а с леденящим страхом. Они не ушли. Они просто отступили на время. И он понял, что новоселье только откладывается. А пока начиналась война.
Прошла неделя. Семь дней, за которые тихая радость от нового жилья в душе Андрея была полностью отравлена тревогой. Он привозил коробки, расставлял немногочисленную мебель, но каждое действие сопровождалось навязчивой мыслью: «А что они скажут?». Он ловил себя на том, что прислушивается к шагам на лестничной клетке, вздрагивал от звонка в дверь.
Звонок раздался в воскресенье, ближе к вечеру. В глазке Андрей увидел три фигуры: мать с сурово поджатыми губами, Ирину с большими сумками в руках и дядю Колю, который что-то деловито говорил, глядя в телефон.
Он глубоко вдохнул и открыл.
— Пусти, сынок, важный разговор, — сказала Тамара Ивановна, не спрашивая, не мешаем ли, и прошла в прихожую, снимая пальто.
Ирина, не здороваясь, пронесла свои сумки на кухню и принялась доставать оттуда еду: пластиковые контейнеры с салатами, запеченную курицу, бутылки с компотом.
— Чтобы не на пустой желудок разговаривать, — бросила она в пространство.
Дядя Коля похлопал Андрея по плечу.
— Не кисни, все решим полюбовно. Ты же с семьей, а не с врагами.
Они рассредоточились по пустой квартире, как по своим углам. Мать устроилась на единственном табурете на кухне. Ирина прислонилась к подоконнику. Дядя Коля расхаживал по гостиной, изучая стены, будто ища место для картины.
Андрей почувствовал себя в ловушке. Это была его территория, но они вели себя как хозяева. Он молча поставил на импровизированный стол — большую картонную коробку — стаканы, налил принесенного ими компота.
— Ну, — начала мать, отпивая маленькими глотками. — Обсудили мы с Ириной и Колей. И пришли к тебе с решением. Чтобы ты не мучился.
Андрея похолодело внутри.
— С каким решением, мам?
— Насчет квартиры, — вступила Ирина, перебивая. Голос у нее был резкий, будто она уже неделю держала в себе эту речь. — Ситуация несправедливая. У тебя тут три комнаты на одного холостяка. А у меня двое детей, один уже подросток, в одной комнате с сестрой! Да мы с Сергеем в гостиной на раскладушке спим. Это нормально? Ты подумай о племянниках!
— Я… я чем могу помочь? — осторожно спросил Андрей, хотя уже догадывался.
— Чем? — всплеснула руками Ирина. — Да всем! Ты же семья! Нужно переоформить квартиру на маму. Она у нас старшая. Она будет справедливо распоряжаться.
— То есть как? — тихо спросил Андрей.
Дядя Коля остановился напротив него, приняв позу лектора.
— Технически все просто, племяш. Ты даришь долю матери. Или всю квартиру. Это безопаснее. Ты же собираешься жениться? Собираешься. Приведет какую-нибудь алчную. Разведется через год и отсудит половину твоего кровного! А так — квартира будет защищена в семье. Мама потом тебе ее обратно подарит, когда ты остепенишься с нормальной женщиной. Или завещает. Это стратегическое планирование.
Андрей смотрел на дядю, не веря своим ушам. Стратегическое планирование. Его жизнь, его многолетний труд, его долг — все это было для них просто игровым полем для их манипуляций.
— Я не собираюсь никому ничего дарить, — сказал он, и его собственный голос показался ему чужим, слишком тихим. — Я брал кредит на себя. Я его и выплачивать буду. Это моя квартира.
Наступила гробовая тишина. Ирина покраснела.
— Твоя? А кто тебя растил? Кто тебя на ноги ставил? Мама! Она тебе всю жизнь отдала! А ты про «моя-моя»! Эгоист!
Тамара Ивановна опустила глаза, сделала вид, что вытирает невидимую слезу с уголка глаза. Это был отработанный, убийственно эффективный жест.
— Андрюша… Я, конечно, уже старуха. Мне бы только спокойно знать, что у детей все хорошо. Что они друг другу помогают. А ты… ты как чужими идеями заразился. «Мое», «ничего не дам». Это же не по-нашему, не по-семейному.
Ее голос дрожал, и Андрея, как и рассчитывалось, кольнуло в сердце жгучим чувством вины. Но вместе с виной поднялась и злость. Холодная, ясная.
— Мама, я тебе помогаю. Я всегда помогал. И Ирине помогал. Но это — мое. Я не могу и не хочу это дарить.
— Ну, если не даришь, есть другой вариант, — продолжил дядя Коля, будто не слыша отказа. — Прописываешь маму и Ирину с детьми. Формально. Чтобы им полагалась площадь, улучшались условия. Мама может даже не жить тут, просто будет прописана. А Ирина с ребятами временно поживут, пока свои дела не уладит. Тебе же одному скучно.
— Временно пожить? — повторил Андрей, глядя на сестру. — С детьми, с мужем? Это как «временно»?
— Ну, год, два! — взорвалась Ирина. — Пока мы себе что-то не найдем! Неужели тебе детей не жалко? Твоего родного племянника? Ты посмотри, в каких условиях они растут!
Она достала телефон и стала листать фото, тыча экраном ему в лицо. На снимках была их тесная, заставленная вещами комната.
— Я им не враг, Ира. Но я не могу… Я не хочу, чтобы ко мне подселяли целую семью на год или два. Это моя жизнь.
— А наша жизнь тебя не волнует? — закричала она. — Ты получил свое и отвернулся! Мы же не чужие! Мы кровь от крови!
Крик разнесся по пустым комнатам, отозвавшись эхом. Мать заплакала уже по-настоящему, тихо, но навзрыд.
— Прекратите, — сказал Андрей, и в его голосе впервые зазвучала металлическая нота, которая заставила даже Ирину на секунду смолкнуть. — Прекратите на меня давить. Я сказал нет. Нет подарку, нет прописке, нет подселению. Нет.
Дядя Коля засвистел, разводя руками.
— Вот так-то, родные. Самородок вырос. Свой интерес выше семьи ставит. Ну что ж, Андрей. Запомни этот день. Ты сегодня сделал выбор. Ты выбрал себя против своей семьи. Против матери, которая тебя родила, против сестры, которая с тобой в одни игрушки играла. Юридически ты, может, и прав. А вот по-человечески… По-человечески ты совершил большую ошибку.
Он подошел к Тамаре Ивановне, помог ей подняться.
— Пойдем, сестра. Видишь, тут нам не рады. Не нужны мы здесь.
Ирина с ненавистью посмотрела на брата, сгребла со стола свои контейнеры обратно в сумку.
— Да и не очень-то хотелось! Думаешь, счастье в квадратных метрах? Одиноким подохнешь здесь, эгоист проклятый.
Они ушли, хлопнув дверью. Грохот отозвался в Андрее пустотой в груди.
Он остался один в середине своей гостиной. На коробке стояли три нетронутых стакана с компотом. Тишина, которую он так ждал неделю назад, теперь давила на уши, была звенящей и враждебной.
Он подошел к окну. Через минуту увидел, как они выходят из подъезда. Ирина что-то кричала, размахивая руками. Мать шла, сгорбившись. Дядя Коля что-то говорил им, жестикулируя, вероятно, строя новые планы.
Андрей опустил голову на холодное стекло. Он отстоял свою крепость. Он сказал «нет». Но почему это чувствовалось не как победа, а как начало чего-то очень тяжелого и темного? Фраза дяди Коли звучала в ушах, как набат: «Ты выбрал себя против своей семьи».
Впервые в жизни он задался вопросом: а что, если семья — это не те, кто стоит за тебя горой, а те, кто первыми лезут на эту гору, чтобы столкнуть тебя вниз?
Тишина после их ухода была оглушительной. Андрей простоял у окна, пока их фигуры не скрылись за углом дома. В квартире пахло чужим компотом и напряжением. Он медленно подошел к коробке-столу, взял стаканы и один за другим вылил содержимое в раковину. Липкая, сладкая жидкость — словно символ той удушающей «заботы», что они принесли.
Первые два дня прошли в странной, зыбкой надежде. Может, они одумаются? Может, осознают, что перегнули палку? Он тщетно пытался занять себя: повесил шторы, собрал книжную полку. Но мысли возвращались к одному: он теперь изгой. Эгоист. Плохой сын.
На третий день он не выдержал и позвонил матери. Звонок шел долго, а потом оборвался. Он перезвонил — та же история. Через час отправил смс: «Мам, все в порядке? Позвони, когда будет время». Ответа не было до вечера. Вечером пришло сухое: «Все нормально. Не беспокойся».
Он понял, что это не просто обида. Это тактика.
На четвертый день он зашел в соцсети. На странице Ирины, без прямого упоминания его имени, красовался новый пост:
«Интересно, когда в людях просыпается настоящая сущность? Вот живешь, думаешь, ты кому-то дорог, а оказывается, дороже всего только квадратные метры. Благодарность, семья, поддержка — пустые слова для некоторых. Зато сразу видно, кто ЧЕЛОВЕК, а кто просто собственник. Жаль, что кровное родство это не проверяет».
Под постом уже были десятки сочувствующих комментариев от ее подруг и знакомых: «Держись!», «Кругом одни эгоисты!», «Родных не выбирают, но иногда они сами отсеиваются». Андрей чувствовал, как горит лицо. Он хотел написать гневный ответ, оправдаться, но остановил себя. Это ловушка. Любой его комментарий даст им повод для новой атаки, публичной и еще более грязной.
Он зашел на страницу дяди Коли. Тот разместил мем: картинка с котом, который жадно прижимает к себе огромную рыбину, с подписью: «Когда получил свое и сразу забыл, кто тебя кормил». В комментариях дядя Коля философствовал: «Вот так и с людьми. Получает человек нечто ценное — и включается режим «сам-сам-сам». Забывает, кто руку протягивал. Печально, но факт».
Андрей вышел из сети. Ему было физически плохо. Его выставили монстром перед всем их кругом общения. И он ничего не мог поделать.
На пятый день раздался звонок от тети Люды, двоюродной сестры матери.
— Андрюш, здравствуй, это тетя Люда. Как живешь, золотко?
—Нормально, тетя. А что случилось?
—Да вот, беспокоюсь. Говорят, у вас там конфликт с матерью? Она мне плачет, бедная, говорит, сын от нее отказался, в новой квартире живет, а ее, старую, знать не хочет. Это правда?
Андрея затрясло от бессильной ярости. Они не просто молчали — они активно травили его, сочиняя и распространяя свою версию событий.
— Тетя Люда, это неправда. Никто не отказывался. Просто я не стал дарить или делить свою новую квартиру. Мама с Ириной этого хотели.
—Ах, квартира… — голос тети Люды стал холоднее. — Ну, понятно. Конечно, квартира дороже матери. Жаль, я думала, ты другой. Мать одна, Андрей. Подумай.
Она положила трубку. Он сидел, сжимая телефон в руке, пока суставы не побелели. Окружение сплачивалось против него, не желая вникать в суть. Им была важна простая, удобная для восприятия история: неблагодарный сын выгнал старую мать.
Вечером того же дня ему позвонил сосед снизу, пенсионер Николай Петрович, с которым они несколько раз здоровались в лифте.
— Андрей, извини за беспокойство. У тебя там все в порядке?
—Вроде да. А что?
—Да тут женщина одна, представилась твоей родственницей, стучалась ко мне днем. Спрашивала, часто ли у тебя шумно, не собираются ли вечеринки, не появляются ли пьяные компании. Говорила, что переживает за тебя, мол, одинокий мужчина, может, в плохую компанию попадешь. Я сказал, что вы тихий сосед. Но она так настойчиво расспрашивала… Показалось странным.
Андрей поблагодарил соседа и медленно опустил телефон. Это была уже откровенная слежка и попытка дискредитировать его перед соседями. «Пьяные компании»… Это почерк дяди Коли или Ирины? Неважно. Важно, что война шла на всех фронтах: цифровом, семейном, бытовом.
Седьмой день стал критическим. Утром пришло смс от номера, который он не сразу узнал. Потом сообразил — это номер Сергея, мужа Ирины, с которым они почти не общались.
«Андрей, срочно позвони Ире. С мамой плохо. Ты вообще человек или нет?»
Кровь отхлынула от лица. Он набрал номер матери. Снова гудки, снова сброс. Он позвонил Ирине. Та взяла трубку сразу, голос был заплаканным, истеричным.
— Доволен?! Добился?! Маму на «скорой» забрали! Давление за двести, сердце! Говорит, не хочет тебя видеть, чтобы даже имя твое не упоминали! Если что с ней случится — это на твоей совести! Ты ее в могилу сведешь!
Андрей стоял посреди своей гостиной, и мир вокруг поплыл. Он видел коробки, голые стены, свое отражение в темном окне — жалкого, растерянного человека, которого обвиняют в покушении на жизнь собственной матери.
— В какую больницу? — выдавил он.
—А тебе зачем? Чтобы добить? Не скажу! Сама разбирайся со своей совестью, убийца!
Ирина разъединилась. Андрей опустился на пол, прислонившись к стене. Его трясло. Что, если это правда? Что, если его принципиальность, его «нет» действительно подорвало ее здоровье? Он представлял ее одну, в больничной палате, возможно, в тяжелом состоянии, а он тут отстаивает свои метры. Чувство вины накрыло его с такой силой, что он сгнулся пополам.
Но потом, сквозь этот угар, пробился холодный, едва уловимый луч сомнения. Слишком вовремя. Слишком драматично. «Скорая», давление, отказ назвать больницу… Это был идеальный, беспроигрышный ход. Психологический удар ниже пояса.
Он поднял телефон и набрал номер «скорой помощи» в их районе. Представился родственником, назвал адрес матери, фамилию.
—За сегодняшний день вызовов по этому адресу не было, — ответил диспетчер ровным, профессиональным голосом.
Андрей поблагодарил и медленно положил телефон. Ледяное спокойствие сменило панику. Так вот как они играют. На полное уничтожение.
Он больше не сомневался. Это была война. И в войне, как известно, все средства хороши. Даже мнимая смерть родной матери. Он сидел в темноте, глядя на огни города за окном. Чувство вины отступило, оставив после себя пустоту и новое, незнакомое чувство — ожесточенную решимость. Если они хотят сломать его такими методами, значит, он им не просто неугоден. Он — опасен. И он должен защищаться.
Информационная блокада со стороны семьи была полной. Но теперь он знал, что по ту сторону баррикад — не просто обиженные родственники, а безжалостные противники, готовые на все. Тишина вокруг него больше не была угрожающей. Она была необходимой передышкой. Перед тем, что должно было случиться дальше.
После театра с вызовом «скорой» наступило затишье. Неделю телефон Андрея молчал. Он почти закончил расставлять вещи по шкафам, повесил полку в прихожей. Каждый стук молотка отдавался в тишине, и эта тишина уже не казалась ему союзницей. Она была тягучей и тревожной, как перед грозой. Он постоянно ловил себя на мысли, что ждет следующего удара. Какого? Неизвестность выматывала сильнее открытой вражды.
Удар пришел в неожиданной форме — звонок от матери. Простой, будничный звонок, как будто ничего и не было.
— Андрюш, привет. Ты как?
Голос ее звучал устало,но без упреков. Андрей насторожился.
—Нормально, мам. А ты? Как самочувствие?
—Да ничего, отлежалась. Давление, знаешь, скачет. Возраст. Послушай, я тут подумала… Может, помиримся? Нельзя же вот так, по-дурацки. Приходи в воскресенье на обед. Ирину с семьей позову. Без всяких разговоров, просто по-человечески посидим. Хорошо?
В его голове зазвенели все тревожные звоночки. «Просто посидим». После всего, что было? Но в голосе матери слышалась такая искренняя, уставшая от ссоры грусть, что сердце дрогнуло. А что, если они и правда одумались? Он так хотел в это верить.
— Хорошо, мам. Приду.
В воскресенье в старой материнской однушке пахло борщом и пирогами с капустой — запасами его детства. За столом сидели мать, Ирина, ее муж Сергей, угрюмо ковырявший вилкой салат, и дядя Коля. Дети Ирины, четырнадцатилетний Леша и десятилетняя Катя, смотрели в свои телефоны. Обстановка была натянуто-спокойной.
Ирина первая нарушила неловкое молчание. Она не извинилась, но голос ее потерял прежнюю истеричную нотку.
— Ладно, что уж там. Поссорились и хватит. Жизнь одна. Пить будем за мир?
—Будем, — сказала мать и налила всем по маленькой стопке дешевой водки.
Выпили.Поговорили о соседях, о подорожавших продуктах. Избегали одного слова: «квартира». Андрей понемногу расслаблялся. Может, и правда перегорело? Может, они поняли, что не выйдет, и решили сохранить отношения?
Когда дети ушли в комнату смотреть телевизор, а Сергей отправился курить на балкон, дядя Коля, размягченный выпитым и едой, положил локти на стол.
— Вот видишь, Андрей, все можно решить по-хорошему. Семья — она на то и семья. А насчет того старого спора… Я, может, тогда слишком жестко выразился. Сам виноват. Но понимаешь, и твои опасения насчет подарка — они тоже имеют право на жизнь. Не хочешь дарить — не надо.
Андрей кивнул, ощущая легкое головокружение от неожиданности.
—Спасибо, дядя Коля. Я ценю.
—Поэтому, — продолжил дядя Коля, будто только подбираясь к сути, — я придумал компромисс. Абсолютно безопасный для тебя и полезный для семьи. Все в шоколаде будут.
Ирина перестала есть и внимательно посмотрела на дядю. Мать притихла. Андрей почувствовал, как у него внутри снова сжалось.
—Какой компромисс?
— Прописка! — сказал дядя Коля, как будто объявляя выигрышный лотерейный билет. — Никакого дарения, никакой смены собственника. Чистая формальность. Маму временно прописываешь у себя. Ну, ей же поликлиника хорошая по прописке нужна, возле тебя новая, а в ее районе одна развалюха. Чтобы врачей нормальных посещать. Ну и… Ирину с детьми тоже.
Андрей попытался вставить слово, но дядя Коля уже разошелся.
—Да не кипятись! Послушай логику! Ирине дети в школу должны идти. А школа у тебя во дворе — новая, с ремонтом, английским языком. А в их районе — старая, в подвале, и туда еще очередь. Ты же не хочешь, чтобы твои племянники без образования остались? Пропишешь их — они пойдут в твою школу. А жить могут спокойно в своей квартире. Никто к тебе не переедет! Я тебе слово даю!
— Совсем формально? — с сомнением переспросил Андрей. Звучало… почти разумно. Если верить его обещаниям.
—Абсолютно! — дядя Коля ударил ладонью по столу. — Ну, подумай сам. Какая разница тебе, сколько людей в твоей квартире прописано? Ты же собственник. Ты главный. Ты в любой момент их выпишешь, если что. Закон на твоей стороне! Это просто бумажка для соцслужб и школы. Помощь родным без малейшего риска для себя. И все обиды будут забыты. Мы снимем все эти дурацкие посты, извинимся перед соседями. Мир, дружба, жвачка.
Ирина подхватила, и в ее голосе снова зазвучали знакомые, давящие нотки, но теперь прикрытые маской заботы о детях.
—Андрей, я же не прошу денег. Я прошу будущего для своих детей! Для твоих племянников! Одна бумажка — и у них есть шанс. Ты же не бессердечный монстр?
Мать тихо вздохнула.
—И мне, сынок, спокойнее будет. Что если мне станет плохо? А ты на работе. А по прописке рядом и поликлиника, и скорая приедет быстрее. Ты же не хочешь, чтобы со мной что случилось?
Андрей смотрел на их лица. Дядя Коля — воплощение уверенности и простого решения. Ирина — образ страдающей матери. Его собственная мать — немой укор. Логика дяди Коли казалась железной: он собственник, он главный, он в любой момент может все отменить. А выгода для семьи — очевидна. Сомнения боролись в нем с желанием наконец прекратить эту войну, вернуть хоть подобие нормальных отношений и… загладить вину. Ведь он отказал им в большой просьбе. А это — маленькая, чисто техническая уступка.
— И вы… точно не будете претендовать на квартиру? И не переедете? — медленно спросил он, глядя в глаза дяде Коле.
Тот поднял руку,как бы принося клятву.
—Родной мой! Какие претензии? Прописка — не право собственности. Это даже близко не стоит. Юридически ты полностью защищен. Это просто наша семейная договоренность, для удобства. Как только детям школа не понадобится, как только мама со своими врачами разберется — хоть завтра всех выписывай. Мы сами тебе спасибо скажем.
Андрей сделал глубокий вдох. Ему очень хотелось в это поверить.
—Хорошо. Давайте так и сделаем.
На лицах родных расцвела улыбка облегчения. Ирина даже встала и обняла его, пахну борщом и дешевым парфюмом.
—Спасибо, братик! Я знала, что ты не чужой!
Дядя Коля хлопнул его по плечу.
—Умник. Все правильно решил. Завтра же съездим в МФЦ, оформлять будем. Чтобы долго не тянуть.
На следующий день они встретились у подъезда матери. Дядя Коля был при галстуке и с увесистой папкой документов.
—Все подготовил. Тебе только паспорт и свидетельство на квартиру. Подпишешь несколько бумажек — и все.
В многофункциональном центре было шумно и людно. Дядя Коля уверенно вел их от окна к окну, подавая заранее заполненные заявления. Андрею оставалось только ставить подписи в указанных местах. Он мельком взглянул на одну из бумаг — «Заявление о регистрации по месту жительства». В графе «основание» было написано: «Заявление собственника». Это успокаивало. Да, это был он, собственник, кого-то куда-то регистрирует. Значит, контроль действительно у него.
Через час все было кончено. Сотрудник МФЦ выдал им листок-подтверждение с печатью.
—Постоянная регистрация оформлена. Свидетельства будут готовы через три дня.
Выйдя на улицу, дядя Коля торжественно пожал Андрею руку.
—Все, племяш. Инцидент исчерпан. Теперь живи спокойно. А мы… мы тебе очень благодарны.
Мать поцеловала его в щеку.
—Спасибо, сынок.
Ирина что-то буркнула,уже доставая телефон, вероятно, чтобы сообщить мужу.
Андрей шел домой с чувством странной опустошенности. Не радости от примирения, не тревоги — просто пустоты. Будто он только что поставил подпись на чем-то очень важном, не до конца вчитавшись в мелкий шрифт. Он повторял про себя аргументы дяди Коли: «собственник», «формальность», «в любой момент выпишешь». Звучало убедительно. Но где-то в глубине души, под слоем усталости и желания мира, шевелился холодный червячок сомнения.
Он зашел в интернет и ввел в поиск: «риски временной регистрации родственников». На экране появились статьи и форумы. Он прокрутил первую из них, ленясь вникать в юридические дебри. Мелькнули фразы: «право на проживание», «выписать через суд», «согласие всех прописанных на снятие с учета». Он закрыл вкладку. Не сейчас. Дядя Коля, конечно, не юрист, но человек бывалый. И он ведь дал слово.
Андрей посмотрел на свое отражение в темном окне метро. Ему очень хотелось верить, что кошмар закончился. Что он, проявив добрую волю, купил себе спокойствие. Но почему-то тишина в его квартире, в которую он вернулся, снова показалась ему зловещей. Не тишиной после бури, а затишьем перед новой, куда более страшной грозой. Он поставил паспорт в ящик стола. Там же лежал листок из МФЦ. Простая бумажка. Всего лишь бумажка.
Он еще не знал, что только что собственными руками вставил ключ в замок, который уже не сможет повернуть обратно. Он подарил им не квадратные метры, а законное право в любой момент постучаться в его дверь и сказать: «Мы дома. Навсегда».
Первые дни после прописки прошли подозрительно спокойно. Андрея никто не беспокоил. Он даже начал думать, что дядя Коля, возможно, сказал правду — это была просто формальность для школы и поликлиники. Он купил шторы в спальню и наконец почувствовал, что квартира становится домом. Ощущение ловушки, посетившее его в МФЦ, притупилось, превратившись в смутную, фоновую тревогу.
Первым звонком, который нарушил это затишье, был звонок от управляющей компании.
— Здравствуйте, это по поводу задолженности за капитальный ремонт, — сказал вежливый женский голос. — На вашем лицевом счете значится несколько прописанных несовершеннолетних детей. Для расчета льгот и перерасчета нам нужны копии их свидетельств о рождении. Можете предоставить?
Андрей, ошеломленный, пробормотал что-то невнятное и положил трубку. Как они узнали? Откуда? Ответ пришел через час в виде сообщения от Ирины. Сухого, делового.
«Андрей, в УК звонили. Нужны сканы свидетельств Лёши и Кати. Скинь мне контакты твоего юриста из УК, я сама все решу. Чтобы тебя не отвлекать».
Ему не понравился этот тон. И фраза «твой юрист из УК» звучала так, будто она уже распоряжается его коммунальными службами. Он не ответил. Через два часа позвонила мать.
— Сыночек, Ирина просила передать, что ей контакты управляющей компании нужны. Ты ей не отвечаешь. Она же хочет помочь, всё уладить.
—Мам, я сам разберусь, — попытался возразить Андрей.
—Да какая разница? Тебе же проще. У тебя работа. А она домохозяйка, у нее время есть. Дай ей телефон.
Под давлением, не видя в этом пока большой угрозы, Андрей скинул Ирине номер из квитанции. Он думал, что на этом всё и закончится. Это была его первая ошибка.
Вторая началась в следующую пятницу. Вечером раздался звонок в домофон. Андрей посмотрел на экран и увидел Ирину. Она стояла с двумя огромными чемоданами, а рядом — Лёша и Катя с рюкзаками.
— Открывай, брат, — прозвучал в трубке ее голос, слишком бодрый, чтобы быть правдой.
Сердце Андрея упало.Он нажал кнопку открытия.
Через минуту они уже были в прихожей.Ирина занесла чемоданы и огляделась.
—Ну что, встречаешь гостей? Мы к тебе на недельку. У нас в квартире трубу прорвало, заливает всё. Ремонт делать будут. Не выгонишь же родных сестру и детей на улицу? Тем более, теперь мы тут официально прописаны. Право на жилье имеем.
Она сказала это с такой наглой, победной улыбкой, что у Андрея перехватило дыхание. Он вспомнил слово дяди Коли: «формальность». Формальность с чемоданами.
— Ира… ты же говорила, что не переедете. Что это для школы.
—А мы и не переезжаем! — с фальшивым смехом воскликнула Ирина. — Мы временно, на неделю, пока у нас ремонт. Разве я могу в такой сырости с детьми находиться? У Кати астма. Ты что, не понимаешь? Мы же не какие-то чужие.
Дети молча шмыгали носами, глядя в пол. Андрей понял, что спорить бесполезно. Перед ним был готовый, отрепетированный спектакль. Прорвало трубу. Астма. Дети. Право на жилье. Все козыри были в ее руках.
— Ладно, — глухо сказал он. — На неделю. Не больше.
—Конечно, не больше! — обрадовалась Ирина. — Какая неделя, дня три-четыре! Спасибо, братик, ты нас выручил!
Она повела детей осматривать комнаты. Через полчаса Андрей услышал спор.
—Мам, я хочу эту комнату! — капризным тоном говорила Катя. Та, что Андрей планировал сделать кабинетом.
—Эта лучше, солнышко, света больше. Лёша, ты бери ту, поменьше. Тебе и так хорошо.
Андрей стоял на пороге гостиной и смотрел, как его племянники растаскивают по коробкам его вещи, которые он еще не успел распаковать. Ирина уже вешала свои вещи в платяной шкаф в прихожей.
—Ты не против, да? Всего на пару деньков, — бросила она ему через плечо.
Вечером он пытался работать за ноутбуком на кухне. Но с телевизора в гостиной, который они включили без спроса, несся оглушительный звук какого-то ток-шоу. Лёша играл в стрелялку на телефоне, не выключая звук. От запаха жареной картошки, которую Ирина приготовила, кружилась голова. Его пространство, его тишина, его воздух — всё было захвачено, отравлено, уничтожено.
Неделя пролетела в кошмарном сне. Трубу, как выяснилось, «чинили» очень медленно. Ирина каждый день находила новые причины остаться: то дети приболели, то сантехники перенесли визит, то нужно дождаться оценки ущерба. Она полностью взяла на себя общение с управляющей компанией, и Андрей с ужасом понимал, что теперь там ее считают хозяйкой ситуации. Она платила за что-то по квитанциям, давая ему понять, что вкладывается в «общее» жилье.
На восьмой день, вернувшись с работы, Андрей не узнал свою квартиру. В гостиной, на его любимом диване, которого пока не было, а вместо него на полу лежал матрас, развалялся муж Ирины, Сергей. Он смотрел телевизор, попивая пиво. По полу были разбросаны носки, фантики, пульты.
—О, хозяин пожаловал, — хмыкнул Сергей, даже не повернув головы. — Пиво в холодильнике есть, бери, если что.
—Ты… что здесь делаешь? — спросил Андрей, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
—Живу. Семья ж тут. А я что, не семья? Меня правда, только в воскресенье на обед звать? — Сергей усмехнулся и громко отрыгнул.
В этот момент из спальни Андрея вышла Ирина. В его спальне. На ней были его домашние тапочки.
—А, ты уже здесь. Серёжа будет с нами жить. Ему там, на старой квартире, одному скучно. Да и ремонт они делают, пыль, грязь. Нельзя же человека в таких условиях оставлять.
—Это моя спальня, — тихо, но четко сказал Андрей. — И мои тапочки.
—Ой, брось! — махнула рукой Ирина. — Какая разница? Мы же родня. Тебе жалко? Я тебе куплю новые. Лучше скажи, у тебя дрель-шуруповерт есть? Шкаф нужно собрать в детской, тот, что мы купили.
Она сказала это так, будто спрашивала соль. Будто это было естественно — покупать и собирать свою мебель в его квартире.
—Какой шкаф? Какая детская? — голос Андрея начал срываться.
—Ну, комната Лёши. Там пусто, ребенку неудобно. Мы купили нормальный шкаф, столик. Завтра привезут. Нужно будет собрать. Ты же мужчина, тебе не трудно?
Андрей молча прошел в свою бывшую спальню, теперь занятую Ириной и Сергеем. На тумбочке лежали ее косметика, его пачка сигарет. В воздухе висел чужой, тяжелый запах.
Он повернулся и пошел в комнату,которую отдал Лёше. Там уже стояла коробка с новым игровым креслом. На окне висели какие-то спортивные шторы. Его квартира превращалась в чужую, враждебную территорию с невероятной скоростью.
Он вернулся на кухню, где Ирина что-то жарила.
—Ира, поговорим.
—Говори, я слушаю, — она не оторвалась от сковороды.
—Вы должны съехать. Ваша неделя истекла. Я хочу жить один в своей квартире.
Ирина выключила плиту и медленно повернулась к нему.Ее лицо изменилось. Исчезла наигранная легкость, осталась холодная, каменная уверенность.
—Съехать? Куда? У нас там ремонт. Детям нужна стабильность. Мы прописаны здесь, Андрей. У нас есть право на проживание. Ты что, детей на улицу выгонишь? Маму, которая в поликлинику тут ходит? Ты попробуй. Попробуй нас выгнать. Собственник, — она презрительно растянула это слово. — Мы посмотрим, что скажут органы опеки, когда ты несовершеннолетних племянников без крыши над головой оставишь. И мать-пенсионерку. Ты же не дурак.
Она подошла к нему вплотную и прошипела, чтобы не слышали дети:
—Ты думал, мы так просто отстанем? Ты в доли нас не пустил, так теперь будешь жить со всеми нами. Всей нашей дружной семьей. Привыкай. Это теперь и наш дом тоже. По закону.
Она повернулась к плите, снова включила огонь. Разговор был окончен.
Андрей стоял посреди своей кухни,превратившейся в чужую. Он слышал хохот Сергея из гостиной, визг детей, спортивную передачу по телевизору. Он видел свои полотенца на чужом плече, свои тапочки на чужих ногах, чужую мебель в своих комнатах.
Он вышел на балкон и закрыл за собой дверь, пытаясь заглушить шум оккупации. Было холодно. Он смотрел на огни города. Его крепость пала без единого выстрела. Они вошли не через пролом в стене, а через дверь, ключ от которой он им собственноручно вручил под красивые слова о семье и помощи.
Фраза «право на проживание» звенела в его ушах. Право, которое он им подарил. Он был у себя дома в положении гостя. Более того — пленного. И мысль о том, что это только начало, что они даже не развернулись здесь по-настоящему, наполняла его леденящим, животным ужасом. Они не собирались уходить. Ни через неделю, ни через месяц. Они пришли навсегда. И единственный, кто не понимал этого до конца, был он сам — законный собственник, стоящий на холодном балконе своего же дома.
Тишины больше не существовало. Она была уничтожена раз и навсегда. Квартира гудела, как растревоженный улей, с раннего утра до поздней ночи. В семь звенел будильник Ирины, затем начиналась драка за ванную между детьми, грохот падающих предметов, крики «Мама, он мое полотенце взял!». К восьми, когда Андрей в изнеможении пытался собраться на работу, на кухне уже стоял густой запах жареного лука и дешевого маргарина, а Сергей, сидя в трусах и майке, шумно хлебал чай, уставившись в телефон.
Андрей жил как в кошмарном сне наяву. Его вещи бесследно исчезали с привычных мест, чтобы потом обнаружиться в детской или в куче какого-то хлама на балконе. Его продукты съедались без спроса. Однажды он застал Катю, роющуюся в ящике его рабочего стола.
—Что ты ищешь? — спросил он, пытаясь сдержать раздражение.
—Скотч. Для поделки, — девочка смотрела на него без тени смущения.
—А спросить?
Она пожала плечами и убежала.Чувства личных границ для этих детей не существовало. Их родители растоптали их первыми.
Хуже всего были вечера. Сергей, напившись пива, включал телевизор на полную громкость, смотрел бокс или криминальные хроники. Ирина орала на детей, заставляя их убирать разбросанные игрушки. Леша часами слушал в наушниках рэп, но басы пробивались сквозь стены, монотонно сотрясая воздух. Андрей закрывался в единственном месте, которое пока оставалось его — в ванной, и сидел там на закрытой крышке унитаза, закрыв уши руками, пытаясь хоть на минуту побыть в тишине. Его дом стал адом, и ад этот имел запах чужих тел, дешевой еды и безысходности.
Он пытался говорить. Каждую субботу, с тщетной надеждой, он заводил разговор о съезде.
—Ира, как там ремонт у вас? Когда примерная дата?
—Ой, Андрей, даже не спрашивай! — она закатывала глаза. — Эти жулики-рабочии тянут резину. Материалы им не те привезли, потом дожди пошли. Говорят, еще месяц минимум. Мы тут тебе не мешаем? Если что, скажи.
Она говорила это таким тоном, будто делала ему одолжение, милостиво позволяя пожить в его же квартире. Сергей в таких разговорах хмыкал и уходил курить на балкон. Дети делали вид, что не слышат. Мать, которая теперь периодически «заглядывала в гости», сидела с видом страдалицы и говорила: «Дети, не ссорьтесь. Надо как-то терпеть. Все наладится».
Терпение Андрея было не безгранично. Оно лопнуло в один из обычных, ничем не примечательных вечеров, через три недели после начала «временного» визита. Он пришел с работы с ужасной головной болью. Ему нужно было срочно доделать проект. В квартире пахло тушеной капустой, которую он ненавидел с детства. В гостиной, на его диване, который наконец-то привезли, валялся Сергей и грыз семечки, сплевывая шелуху в подготовленную газету. По телевизору орали болельщики на футбольном матче. Леша в своей комнате включил музыку так громко, что дрожали стекла в шкафу.
Андрей попросил:
—Сергей, можно потише? У меня голова раскалывается, и нужно работать.
—А ты в наушниках работай, — не отрываясь от экрана, пробурчал тот. — Мужик отдыхать после работы должен, ты не в курсе?
Андрей стиснул зубы и пошел к Леше.
—Лёш, убавь, пожалуйста. Очень громко.
Подросток смерил его высокомерным взглядом.
—Это моя комната. Что хочу, то и делаю.
—Это моя квартира! — не выдержал Андрей.
—А я тут прописан, — парировал Леша и демонстративно прибавил громкость.
В этот момент из кухни вышла Ирина. На ней был его старый, потрепанный халат, который он давно собирался выбросить, но рука не поднималась.
—Ты чего на ребенка-то кричишь? — напала она сразу. — Он у себя в комнате, мешает тебе? Может, ты тогда вообще не шуми, не дыши? Мы тут все по струночке ходим, боимся побеспокоить его величество!
—Ира, хватит! — его голос сорвался на крик. В голове что-то лопнуло. — Хватит! Я терпел три недели! Вы съели все мои продукты, заняли все комнаты, включая мою спальню, превратили мою квартиру в свинарник! Когда это кончится? Когда вы уедете?!
Тишина наступила на секунду. Даже Леша выключил музыку. Сергей с интересом повернулся с дивана, как зритель в первом ряду. Из детской вышла Катя.
— О-о-о, — протянула Ирина, и ее лицо исказилось злобной гримасой. — Заговорил, наконец. А то все молчал, как партизан. Уедем, говоришь? А куда мы уедем, милый братец? У нас тут, можно сказать, семья сложилась. Дети в школу уже ходят, к врачам привыкли. Мама тут прописана. Мы тут обжились. Разве мы тебе мешаем? Живем дружно.
— Это не дружба! Это оккупация! — кричал Андрей, не в силах сдержаться. Трехнедельное отчаяние, злость и чувство беспомощности вырвались наружу. — Вы захватили мою жизнь! Я не могу нормально работать, спать, думать! Вы должны уйти! Завтра же!
— Не имеешь права, — холодно, глядя ему прямо в глаза, сказала Ирина. — Мы прописаны. У нас право на проживание. Ты собственник? Ну и что? Попробуй нас выкинуть. Мы не уйдем.
— Вы обманули меня! Вы сказали — на неделю!
—Обстоятельства изменились! — взвизгнула она. — Не повезло тебе! Будешь знать, как родных предавать! Не пустил нас в долю — получи всех в полный рост! И знаешь что? Мы тут не просто так живем. Мы думаем, что эту квартиру можно обменять на две поменьше. Одну — нам с детьми и Сергеем. Вторую — тебе. Или маме. Так будет справедливо. У тебя все равно одному много. А нам тесно.
В ушах у Андрея зазвенело. Он слышал слова, но мозг отказывался их принимать. Обменять. Его квартиру. Справедливо.
—Ты… ты с ума сошла? — прошептал он. — Это моя квартира. Я ее покупал. Выплачиваю за нее. Вы ничего в нее не вложили!
—А любовь? Забота? Семья? — истерично закричала Ирина. — Это ничего не стоит? Мы тебе душу вкладывали! А ты — душевный урод! Жадина! Мы сейчас все решим без тебя! Мама! Иди сюда!
Тамара Ивановна вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Ее лицо было каменным.
—Я все слышала. Ирина права. Надо менять. Одному человеку три комнаты — грех. А семье с детьми — одна. Мы уже с Колей присмотрели варианты. Однушку тебе в спальном районе, а нам — двушку тут же, в этом доме. Разница в стоимости небольшая, мы тебе доплатим. Когда-нибудь.
Андрей смотрел на мать. На женщину, которая родила его. В ее глазах он не увидел ни капли любви, ни капли сомнения. Только холодный, расчетливый интерес. Она была не на его стороне. Она никогда не была на его стороне. Она была главой этого клана, этого спрута, который решил высосать из него все.
— Доплатите… Когда-нибудь… — он засмеялся. Горько, истерично. — Вы совсем уже оборзели? Вы пришли в мой дом, захватили его, и теперь хотите его продать? Без моего согласия?
—Согласие будет, — сказала мать ледяным тоном. — Ты поймешь, что так лучше. Для семьи.
—Для вашей семьи! — заорал он так, что стекла задребезжали. — А я для вас не семья! Я — дойная корова! Лошадь, которую можно запрячь, а потом пустить на мясо! Никто и никогда не будет ничего здесь менять! Вы все отсюда уберетесь! Я вас вышвырну!
Он не помнил, что было дальше. Помнил только слепую, красную ярость. Он схватил со стола первую попавшуюся вещь — свою же кружку, из которой пил утром кофе, — и со всей силы швырнул ее на пол. Фарфор разлетелся с оглушительным треском, осколки брызнули во все стороны. Катя завизжала.
— Вон! — ревел он, не владея собой. — Все вон из моего дома! Сию же секунду! Вон!
Сергей вскочил с дивана.
—Ты чего, псих? Кружку разбил! На ребенка кричишь!
—Вон, тварь! — Андрей шагнул к нему. В тот момент он был готов на все, даже на убийство. — Или я тебя сам вышвырну с девятого этажа!
Ирина бросилась между ними.
—Не смей трогать мужа! Урод! Убийца! Мы тебя в психушку сдадим! Ты опасен для общества! Мама, видишь, что он делает?
В дверь громко забарабанили. Голос соседа сверху, пенсионера Николая Петровича:
—Андрей! У вас там что случилось? Откройте! Я полицию вызову!
Это как будто облило Андрея ледяной водой.Он отшатнулся, переводя дух. Он стоял, дрожа всем телом, среди осколков своей кружки, в центре круга врагов. На него смотрели четыре пары глаз: ненавидящие (Ирина), тупые и злые (Сергей), испуганные (дети) и холодные, как у змеи (мать).
— Вызовешь полицию? — тихо, но четко сказала Тамара Ивановна. — Вызывай. Мы расскажем, как ты на родную мать и сестру с кулаками кидаешься, посуду бьешь, детей пугаешь. Посмотрим, кого увезут. Нас, законно проживающих, или тебя, буйного собственника. У нас дети, Андрей. Опека на нашей стороне.
Он понял. Он проиграл и этот раунд. Он показал свои эмоции, вышел из себя, и они сразу же нашли, как использовать это против него. Полиция, опека… Они были готовы ко всему.
— Убирайтесь, — прохрипел он, теряя последние силы. — Просто… оставьте меня одного.
—Мы никуда не уйдем, — отчеканила Ирина, обнимая всхлипывающую Катю. — Это теперь и наш дом. Привыкай.
Они стали расходиться по комнатам, как после небольшой бытовой стычки. Сергей фыркнул и снова уставился в телевизор, прибавив громкость. Мать пошла на кухню дожаривать капусту. Ирина повела детей умываться. Через десять минут жизнь в квартире вернулась в свое привычное, кошмарное русло. Как будто ничего и не было.
Только Андрей остался стоять среди осколков. Он медленно опустился на колени и начал собирать их трясущимися руками. Острый край вонзился ему в палец, выступила кровь. Он смотрел на алую каплю, и в его голове, наконец, прояснилось.
Разговоры, уговоры, попытки достучаться — все это было бесполезно. Они говорили на разных языках. Для них он был не человек, не родственник, а ресурс. Собственность, которую можно перераспределить.
Он поднялся, зажал порезанный палец и пошел в ванную. Посмотрел на свое бледное, осунувшееся лицо в зеркале. В его глазах горел новый огонь. Не ярости. Решимости.
Он промыл рану, заклеил ее пластырем. Вернулся в гостиную, взял телефон и вышел на балкон, плотно закрыв дверь. Гул телевизора стал приглушенным. Он нашел в интернете номер первой попавшейся юридической фирмы, специализирующейся на жилищных спорах. Завтра был понедельник.
Его рука больше не дрожала. Теперь он знал, что делать. Если они хотят войны по закону — они ее получат. Он прошептал в темноту, глядя на огни чужого, равнодушного города:
—Хорошо. Вы так хотите. Значит, будет по-вашему. Будет война.
Он не пошел на работу в понедельник. Вместо этого отправил начальнику сообщение о внезапной болезни. Это была первая в его жизни откровенная ложь начальству, но Андрей не испытывал ни угрызений совести, ни страха. Все обычные человеческие чувства словно выгорели в нем, осталась только одна четкая, холодная цель: выжить и вернуть себе свой дом.
Фирма, номер которой он нашел, находилась в центре, в стеклянном бизнес-центре. Контраст между этим миром и его захваченной квартирой был разительным. Здесь все дышало порядком, тишиной и дорогой сдержанностью. Секретарь за белым столиком вежливо улыбнулась и проводила его в кабинет.
Юрист, представившийся Артемом Сергеевичем, оказался мужчиной лет сорока пяти с внимательными, уставшими глазами. Его кабинет был завален папками, но беспорядок здесь был системным, рабочим. Он предложил Андрею сесть и, не торопясь, налил ему стакан воды.
— Рассказывайте, с какой проблемой столкнулись. Подробно, пожалуйста, с самого начала.
И Андрей рассказал. Впервые за долгие недели он излагал историю связно, без криков, без слез. Про новоселье, про ультиматум, про психологический террор, про ложный вызов скорой, про ловушку с «временной пропиской для школы», про оккупацию. Он говорил ровным, монотонным голосом, как протоколист, констатируя факты. Иногда его голос все же срывался, когда он описывал, как его сестра ходит в его халате, а ее муж плюет шелуху на его новый диван.
Артем Сергеевич слушал, не перебивая. Лишь изредка делал пометки в блокноте. Когда Андрей закончил, в кабинете повисло молчание.
— Вы в курсе, что, скорее всего, вас записывали на диктофон во время вчерашнего скандала? — первым делом спросил юрист.
Андрей похолодел.
—Нет… Я не думал.
—Думать нужно было. Учитывая ход мыслей ваших родственников, это весьма вероятно. Они копят компромат. Ваша вспышка ярости — им на руку. Это можно представить как угрозу жизни и здоровью, особенно с учетом присутствия детей. Больше так не делайте. Никаких криков, угроз, физического контакта. Вы — лед. Понятно?
—Понятно, — кивнул Андрей, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
—Теперь по существу. Давайте разберем ваши ошибки и наши возможности, — юрист откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. — Ошибка номер один, ключевая: вы зарегистрировали на своей жилплощади посторонних лиц, не являющихся вашими несовершеннолетними детьми или супругой. Регистрация, даже временная, которую вы оформили, — это не «просто бумажка». Это документ, подтверждающий их право пользоваться жилым помещением. Выписать человека с его согласия — легко. Выписать человека без его согласия, если он не хочет уходить, особенно если это родственник с детьми, — очень сложно. Порой нереально.
— Но я же собственник! — не удержался Андрей.
—Вы собственник. Но они — зарегистрированные жильцы, имеющие законное право там находиться. Право собственности и право проживания — разные вещи. Ваша мать, будучи пенсионеркой и близкой родственницей, имеет особенно сильные позиции. Суд крайне неохотно выселяет пожилых людей, особенно если у них нет другого жилья. А ваша сестра с несовершеннолетними детьми… — он тяжело вздохнул. — Это вообще козырная карта. Органы опеки будут на их стороне. Суд будет исходить из интересов детей. Лишить их регистрации и выселить — задача архисложная.
Андрей слушал, и каждая фраза была как удар молотком по наковальне, вбивающим его еще глубже в землю. Он чувствовал себя идиотом. Наивным, доверчивым идиотом, которого обвели вокруг пальца.
— Что же делать? — тихо спросил он. — Они сказали… они хотят обменять мою квартиру.
—Это просто слова, пока они не начали действовать. Без вашего согласия, как собственника, они ничего не могут. Но они могут сделать вашу жизнь невыносимой, чтобы вы это согласие дали. Это их тактика. Давление. — Артем Сергеевич помолчал. — Ваш главный козырь — время и деньги. У вас есть и то, и другое?
—Время… есть. Деньги… я выплачиваю ипотеку. Но на юридические услуги, наверное, найду.
—Хорошо. Тогда слушайте план. Он будет долгим, неприятным и дорогим. И гарантий стопроцентных я не даю. Судьи — люди, они могут принять во внимание «семейные обстоятельства», жалость к детям.
Он взял блокнот и начал выписывать пункты, говоря четко и медленно:
—Первое: вы немедленно меняете все замки в квартире. Надежные, с секретом. Но вы не выгоняете их на улицу. У них пока остается право доступа. Однако теперь этот доступ будет контролироваться вами. Ключи — только у вас. Они могут заходить и выходить в ваше присутствии или по договоренности. Это психологически сложно, но юридически — ваше право как собственника, обеспечивающего сохранность имущества.
—Они взломают дверь! — вырвалось у Андрея.
—Вызывайте полицию. Фиксируйте факт взлома. Это будет уже административное, а может, и уголовное дело. Им это не нужно. Скорее всего, начнут давить иначе.
— Второе: начинаем сбор доказательств. Вам нужен диктофон. С этого момента вы записываете ВСЕ разговоры с ними. Всё. Каждую их угрозу, каждое требование обменять квартиру, каждое оскорбление. Звукозапись, сделанная вами скрытно, в отношении вас самих, может быть принята судом как доказательство. Особенно важно зафиксировать момент, когда они говорят, что не уйдут, что имеют право, что хотят обменять. Это докажет их злой умысел и отсутствие добросовестности.
— Третье: фотографии и видео. Фиксируйте состояние квартиры. Захват комнат, их вещи, порчу вашего имущества, если таковая есть. Грязь, антисанитарию, если дети что-то ломают. Это для опеки и для суда. Чтобы показать, что они не просто живут, а ухудшают состояние жилья.
— Четвертое: официальные запросы. Мы направляем запрос в управляющую компанию с требованием предоставить информацию о состоянии их старой квартиры. Нужно доказать, что «прорванная труба» — фикция, что у них есть пригодное для проживания жилье. Если нет — задача усложняется в разы.
— Пятое, и самое главное: подготовка и подача искового заявления о признании утратившими право пользования жилым помещением и снятии с регистрационного учета. Основание — злоупотребление правом. Они вступили в жилое помещение обманным путем (обещание временной прописки для школы), не оплачивают коммунальные услуги, ухудшают состояние жилья, нарушают ваш покой, выдвигают незаконные требования. Мы соберем все доказательства: ваши пояснения, записи разговоров, фото, показания свидетелей (соседа, например), ответ из УК.
Андрей слушал, и внутри него медленно росла странная, новая сила. Не надежда — она была еще слишком призрачна. Скорее, понимание. Понимание того, что есть правила игры. И что теперь он начинает их узнавать.
— Сколько это займет времени? — спросил он.
—Сбор доказательств — месяц-два. Судебный процесс — от трех месяцев до полугода, а то и больше, если они будут затягивать, подавать встречные иски (например, о вселении вашей матери, если вы вдруг решите не пускать ее). Плюс время на исполнение решения суда, если мы выиграем. В общей сложности — год. Может, полтора.
— И сколько… это будет стоить?
Юрист назвал сумму.Она была ощутимой, примерно как пять его зарплат. Андрей кивнул. У него были скромные сбережения, отложенные на ремонт. Теперь они пойдут на войну. Войну за то, что уже должно было быть его.
— Есть один нюанс, — добавил Артем Сергеевич, глядя на Андрея прямо. — Процесс будет грязным. Они будут давить на вас через всех родственников, через соцсети, через слезы детей и матери. Они могут обвинить вас в чем угодно. В жестоком обращении, в попытках выгнать на улицу, в психической нестабильности. Вы готовы к этому? Готовы стать изгоем в своей же семье официально, в судебных бумагах?
Андрей поднял глаза.В них уже не было той потерянности, что была в начале разговора.
—Они уже сделали меня изгоем. Они уже объявили войну. У меня нет выбора. Я либо сдаюсь и отдаю им все, либо борюсь. Я выбираю бороться.
На лице юриста мелькнуло что-то вроде уважения.
—Тогда начнем. Первый платеж — сегодня. Я готовлю проект договора на оказание услуг и список первоочередных действий. Вы идете в магазин — покупаете диктофон и новые замки. Меняете их сегодня же, пока на работе. Предупредите родственников в нейтральной форме: «В связи с участившимися случаями краж в доме, меняю замки. Ваши старые ключи не подойдут. Просьба согласовывать время вашего визита». И все. Без эмоций.
— А если они начнут скандал?
—Включаете диктофон и спокойно повторяете то же самое. Вы не выгоняете их. Вы обеспечиваете безопасность своей собственности. Это ваше право.
Час спустя Андрей выходил из прохладной тишины бизнес-центра на шумную улицу. В кармане у него лежал договор и чек. В руках — пакет из хозяйственного магазина с двумя тяжелыми, серьезными замками-цилиндрами и маленьким, похожим на флешку, диктофоном.
Он вдыхал воздух, пахнущий бензином и городской пылью, и чувствовал, что меняется. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то важное — план. Дорожная карта. Пусть длинная, пусть сложная, но карта.
Он больше не был заложником в своем доме. Он стал командиром осажденной крепости, который наконец получил карту минных полей и схему вражеских укреплений. И первым приказом в этой войне была смена замков. Маленькая, техническая победа.
Он поймал такси и сказал адрес. Не «домой». А свой адрес. Свой, который ему предстояло отвоевывать сантиметр за сантиметром, день за днем. Он сжал в кармане диктофон. Впереди был тяжелый разговор. Но впервые за долгое время Андрей чувствовал, что говорит с врагом на одном языке. Языке фактов, доказательств и холодного, беспристрастного закона. И это придавало ему сил.
Тот вечер стал точкой невозврата. Спокойно, без предупреждения, Андрей сменил замки. Когда Ирина с детьми вернулась «с прогулки» и обнаружила, что ключи не подходят, началась истерика. Он открыл дверь, держа телефон с диктофоном на незаметной записи в кармане.
— Это что еще за издевательство?! — взвизгнула она, упираясь руками в косяк, словно боясь, что дверь закроется перед ней навсегда.
—Повысил безопасность. Старые замки были ненадежные. Ваши ключи, к сожалению, теперь не действуют, — отвечал он монотонно, как робот, повторяя заученную у юриста фразу.
—Ты сволочь! Ты хочешь нас на улицу выбросить! Дети, видите, что ваш дядя делает?
—Вы можете входить и выходить, когда я дома. Или мы можем согласовывать время. Я не выселяю вас. Я обеспечиваю сохранность своего имущества.
Этот новый, холодный, логичный Андрей пугал их больше, чем тот, что кричал и бил кружки. Они ругались, плакали, звонили матери и дяде Коле. Но он просто стоял и повторял одно и то же, как заевшая пластинка. Угрозы вызвать полицию разбивались о его готовность тут же предоставить договор купли-продажи и объяснить ситуацию. Они отступили, поняв, что игра пошла по новым, непонятным для них правилам.
С этого дня жизнь в квартире превратилась в ледяное противостояние. Они существовали в параллельных реальностях. Андрей уходил на работу рано утром, возвращался поздно. Он купил небольшой холодильник и поставил в свою (теперь наглухо закрывающуюся на ключ) бывшую спальню, купил электрический чайник и микроволновку. Он создал автономную зону выживания внутри своего же дома. Общих обедов больше не было. Он игнорировал их присутствие, а они, сначала пытаясь его задеть, вскоре тоже стали делать вид, что его не существует. Квартира была поделена на оккупированную территорию (гостиная, детская, кухня) и его крохотный осажденный форпост.
Тем временем юрист, Артем Сергеевич, методично готовил почву для суда. Пришел ответ из управляющей компании по старому адресу Ирины: аварийных заявок по тому адресу за последние три месяца не поступало, задолженность по ЖКХ минимальна. Это был первый козырь. Сосед Николай Петрович, видя происходящее, дал письменные показания, что стал свидетелем скандала, слышал угрозы со стороны сестры и ее мужа и подтверждает, что квартира превратилась в грязный, шумный притон.
Андрей исправно записывал. Диктофон зафиксировал десятки разговоров. Особенно ценной была запись, где Ирина, крича, подтверждала: «Мы вообще-то не собирались уезжать! Мы сюда насовсем!». И голос дяди Коли в трубке, советовавший: «Держитесь там, никуда не двигайтесь, он не выдержит, согласится на обмен».
Казалось, все шло по плану. Долгому, мучительному, но плану. Андрей уже почти свыкся с мыслью, что суд — это вопрос многих месяцев, а то и лет. Он учился жить в состоянии перманентной войны, где главная победа — это просто сохранить рассудок.
Все изменил неожиданный стук в его дверь поздно вечером. Не наглый, а робкий, почти испуганный. Андрей приоткрыл, держа наготове телефон. На пороге стоял его племянник, Лёша. Подросток выглядел потерянным, под глазами были синяки усталости.
—Дядя Андрей… можно поговорить? Только, пожалуйста, никому. Особенно маме.
Андрей, удивленный, впустил его. Лёша сел на единственный стул, сгорбившись.
—Я все слышал. И раньше слышал. Как они… как мама и бабушка с дядей Колей планировали все. Еще до твоего новоселья. Они смеялись, что ты лох, что ты одинокий, что на тебя можно легко надавить. Что ты отдашь квартиру, потому что «семью не захочешь позорить». — Лёша говорил быстро, глотая слова, не поднимая глаз. — А когда не отдал… они решили вот так. Сначала временно, а потом… навсегда. Я слышал, как мама сказала папе: «Мы его отсюда выживем. Он или с ума сойдет, или сам сбежит».
Андрей молчал. Его сердце колотилось гдето в горле.
—Мне тут… ужасно, — прошептал Лёша, и его голос дрогнул. — Я ненавижу эту квартиру. Я ненавижу, как они с тобой разговаривают. Я ненавижу, что мы ворвались в твою жизнь. Ты был всегда хорошим. Помогал. А они… они как чужие. Как бандиты в кино. Я не хочу быть таким. Я не хочу, чтобы ты думал, что я такой же.
Подросток вытер лицо рукавом. В его глазах стояли не детские слезы, а взрослое, горькое отчаяние.
—Ты собираешься их выгонять через суд, да? Я… я могу рассказать в суде. Все, что слышал. Как они планировали. Я не хочу тут жить. Я хочу домой. В нашу старую, вонючую, тесную квартиру, но где нет этой… этой вони жадности. Она везде. Мне даже дышать трудно.
В тот момент Андрей увидел не наглого подростка, который включал музыку на полную громкость. Он увидел заложника. Такого же, как он сам. Только тому было пятнадцать, и он был заложником у своих же родителей.
— Лёш… Это очень серьезно. Твоя мама…
—Я знаю! — перебил он. — Она будет ненавидеть меня. Но она уже ненавидит всех. И тебя, и бабушку (она ей тоже должна денег), и папу своего… Она думает только про квадратные метры. Я устал бояться. Устал стыдиться.
Они договорились, что Лёша ничего не говорит родителям. Адвокат, Артем Сергеевич, когда Андрей сообщил ему об этом, свистнул.
—Это… неожиданно и очень серьезно. Показания несовершеннолетнего, особенно если он сможет четко изложить факты, перевесят любые доводы о «плохих условиях» и «интересах ребенка». Опека будет в шоке. Но вы понимаете, это окончательно взорвет вашу семью. Окончательно.
— Она взорвалась, Артем Сергеевич, в тот момент, когда они решили обманом забраться в мой дом, — тихо ответил Андрей.
Суд, на который ушло четыре месяца подготовки, длился недолго. Ирина и Тамара Ивановна пришли в зал с видом невинных овец, которых гонит на убой злобный родственник. Они плакали, говорили о семейных ценностях, о том, как Андрей «отвернулся от родни», как «испортился». Дядя Коля, выступавший как их представитель, путал статьи и сыпал эмоциональными, но юридически безграмотными речами.
А потом взял слово их адвокат. Он спокойно, по пунктам, изложил всю историю. Показал переписку, выписки из УК. И, наконец, попросил вызвать свидетеля — Алексея, сына истицы. В зале повисла мертвая тишина.
Лёша вошел, бледный, но державшийся прямо. Он не смотрел на мать. Отвечал четко, на удивление взросло. Он рассказал о разговорах, которые слышал, о планах «прижать дядю», о том, как его мать называла квартиру «нашей будущей». Он сказал ключевую фразу: «Мы пришли к дяде не из-за аварии. Аварии не было. Мы пришли, чтобы остаться навсегда и забрать его квартиру».
Ирину пришлось уводить из зала в полуобморочном состоянии. Ее вопль «Предатель! Тварь!» еще долго эхом стоял в коридорах суда. Взгляд матери, полный немой, ледяной ненависти, был направлен теперь не только на Андрея, но и на внука.
Решение суда было ожидаемым. Судья, сухая женщина лет пятидесяти, зачитала резолюцию: иск удовлетворить. Признать ответчиков утратившими право пользования жилым помещением. Снять с регистрационного учета. Обязать освободить жилплощадь в течение тридцати дней.
Они подали апелляцию. Она была отклонена. Дядя Коля, поняв, что проиграл, резко отдалился, сказав по телефону матери: «Сестра, я все сделал, что мог. Теперь сами разбирайтесь. В суд против родного внука — это уж слишком».
Через два месяца после вступления решения в силу они вынесли последний чемодан. Ирина, постаревшая на десять лет, молчала. Дети шли, не оглядываясь. Мать, на пороге, обернулась. Она посмотрела на Андрея не как на сына, а как на врага, разрушившего ее мир.
—Я тебя больше не знаю. У меня нет сына. Живи тут один со своей совестью. На костях родных.
Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал так же, как и в первый день. Но теперь он отсекал не мир, а прошлую жизнь.
Андрей остался один. В пустой, гулкой квартире. Безупречно чистой после генеральной уборки, но в которой все еще витал призрачный запах чужих людей и чужих страстей. Он прошел по комнатам. Его спальня. Его кабинет. Его гостиная. Все было его. Он выиграл.
Почему же на душе было так пусто и холодно?
Он подошел к окну в гостиной. Там, на подоконнике, лежала забытая игрушка Кати — потрепанный единорог. Он взял ее в руки. И вдруг, неожиданно для себя, громко, на всю пустую квартиру, рассмеялся. Горько, истерично. Потом смех перешел в рыдания. Он плакал, сидя на полу в своем выигранном, отвоеванном доме. Плакал о матери, которой больше нет. О сестре, превратившейся в монстра. О племяннике, которому пришлось стать взрослым в пятнадцать лет, предав свою мать, чтобы остаться человеком. Он плакал о той семье, которой у него никогда не было, но в существование которой он так наивно верил.
Через несколько дней он получил открытку. Без подписи. На ней детской рукой было написано: «Дядя Андрей, мы уехали к тете Люде. У меня теперь своя комната. Она маленькая, но моя. Спасибо. И прости нас. Катя».
Он поставил открытку на ту же полку, где стоял единорог. Два артефакта проигранной войны. Его и их.
Иногда, особенно по вечерам, ему кажется, что он слышит за стеной смех детей или голос матери. Это играет воображение. Призраки выселенных воспоминаний.
Он отстоял свою крепость. Заплатив за это цену, которую даже не мог представить. Он стал юридически грамотным, циничным и одиноким. Он выиграл дело, но проиграл миф о семье. И теперь ему предстояло научиться жить в этой тишине. Не враждебной, а просто… пустой. Он глядел в окно на зажигающиеся огни и понимал, что самая тяжелая война только начинается. Война с одиночеством. И неизвестно, есть ли у него шанс в ней победить.
Рассказ закончен. Но история — нет.