Катя стояла у окна новой кухни, глядя на серые девятиэтажки напротив, и сжимала в руках чашку с остывшим кофе. За спиной раздался мягкий шорох тапочек по линолеуму.
– Катенька, ты опять не спала? – голос Лидии Павловны звучал заботливо, почти нежно. – Надо беречь себя. В твоём возрасте уже морщины от недосыпа не разгладишь.
Катя обернулась. Свекровь стояла в дверном проёме, свежая, румяная, в новом велюровом халате цвета бордо. Волосы аккуратно уложены. Никаких следов вчерашней «слабости», из-за которой Максим метался по аптекам в поисках каких-то особых капель.
– Спала, Лидия Павловна. Просто рано встала.
– Ну и хорошо. А то я уж думала, может, тебе неудобно здесь. Квартира-то большая, но всё равно мы теперь все вместе. – Свекровь прошла к холодильнику, открыла его, достала йогурт. – Хотя, конечно, это временно. Я же понимаю, что вам с Максимом нужно своё пространство. Может, потом что-нибудь придумаем.
Катя почувствовала, как холод разливается по груди. «Временно». Они продали две квартиры. У них больше нет ничего своего. Лидия Павловна это прекрасно знает.
– Мы живём прекрасно, – Катя поставила чашку в раковину, стараясь, чтобы руки не дрожали. – Вам ведь здесь тоже хорошо? Вы же так хотели просторную квартиру. Для... лечения.
Пауза была крошечной, почти незаметной. Но Катя её уловила. Увидела, как на секунду замерла рука свекрови с ложкой йогурта, как дрогнул уголок губ.
– Да, конечно. Для лечения, – Лидия Павловна медленно облизнула ложку. – Хотя теперь уже и не нужно. Господь миловал. Или врачи ошиблись с самого начала, кто знает. Главное, что я жива. И мы все вместе. Одной семьёй.
Она улыбнулась. Катя ответила улыбкой, растягивая губы через силу. В этой улыбке было всё, что нельзя было сказать вслух. В улыбке свекрови тоже.
Они стояли друг напротив друга на просторной, светлой кухне, купленной на деньги от проданной Катиной квартиры, и улыбались. За окном начинался обычный октябрьский день. В коридоре зазвонил будильник в детской. Сейчас встанет Максим, поцелует Катю в щёку, спросит: «Как спалось?», и она скажет: «Нормально». Потом он обнимет мать, спросит: «Как ты, мам?», и Лидия Павловна вздохнёт: «Потихоньку, сынок, потихоньку».
И день покатится дальше, как покатились последние три месяца. Как будут катиться все остальные.
Катя отвернулась к окну.
А началось всё в конце мая. Обычный вторник, Катя сидела на работе, разбирала очередную кучу писем от клиентов, когда позвонил Максим. По голосу она сразу поняла, что случилось что-то страшное.
– Катя, маме плохо. Очень плохо, – голос Максима дрожал. – Врачи говорят, что счёт может идти на месяцы.
У неё похолодели пальцы, сжимающие телефон.
– Что ты имеешь в виду? Какие месяцы?
– Рак. Четвёртая стадия. Она уже давно плохо себя чувствовала, но не говорила. Всё к врачам не шла, думала, само пройдёт. А когда совсем прижало, пошла, сделала обследование... – он замолчал, и Катя услышала, как он сглатывает. – Катюш, это лёгкие. Метастазы уже по всему организму.
Катя смотрела на экран компьютера, где моргал курсор в недописанном письме клиенту, и не могла связать слова мужа с реальностью. Лидия Павловна? Рак? Та самая Лидия Павловна, которая полгода назад отплясывала на юбилее у подруги до трёх ночи?
– Максим, погоди. Ты уверен? Может, ошибка? Надо пересдать анализы, съездить ещё куда-нибудь...
– Катя, там всё ясно. Снимки, биопсия, весь онкоконсилиум смотрел. Я сейчас в Городском онкодиспансере номер три. Мама только что с приёма вышла. Она... она очень держится, но я вижу, что ей страшно.
Катя закрыла глаза. В голове пульсировало только одно слово: «месяцы». Сколько? Два? Три? Полгода?
– Я сейчас приеду, – она уже хватала сумку. – Где вы?
– Не надо сейчас, у мамы ещё процедура через час. Приезжай вечером домой, к ней. Мы там будем.
Остаток дня прошёл в тумане. Катя не помнила, как работала, как отвечала на звонки, как собиралась. В голове крутилось: свекровь умирает. Максим будет опустошён. Дети потеряют бабушку. Они с Лидией Павловной никогда не были близки, всегда держались на вежливой дистанции, но это же мать Максима. Это трагедия.
Вечером Катя ехала в хрущёвку Лидии Павловны на окраине, где та жила одна после смерти мужа десять лет назад, и пыталась подготовить себя к встрече. Что говорят человеку, который узнал, что скоро умрёт? Как смотреть в глаза?
Дверь открыл Максим. Лицо серое, глаза красные. Катя обняла его, и он прижался к ней, как ребёнок.
– Она в комнате. Лежит. Сказала, что устала.
Катя прошла по узкому коридору, заставленному старой мебелью, и заглянула в комнату. Лидия Павловна лежала на диване, укрытая пледом, и смотрела в потолок. Лицо осунулось, будто за один день она постарела на десять лет.
– Лидия Павловна, – Катя подошла, присела на край дивана. – Максим мне рассказал. Я... мне очень жаль.
Свекровь медленно перевела на неё взгляд. В глазах стояли слёзы.
– Катенька. Спасибо, что приехала. Ты знаешь, я всегда думала, что у меня ещё есть время. Что я поживу, понянчу внуков, посмотрю, как они в институты поступят... – голос её дрожал. – А теперь врачи говорят: полгода, может, восемь месяцев, если повезёт.
Катя взяла её сухую, горячую руку.
– Мы будем бороться. Сейчас столько методов лечения, новые препараты...
– Борется, – Лидия Павловна качнула головой. – Они назначили химию. Но это так дорого, Катюша. И мне страшно. Страшно умирать одной, в этих стенах. – Она обвела взглядом комнату с облупившимися обоями, старым шкафом, крохотным окошком во двор-колодец. – Знаешь, я тут думала... Если бы у меня было место посветлее, где-нибудь, где солнце, где можно хотя бы из окна видеть не эти бетонные коробки... Может, мне было бы легче. Говорят же, что обстановка влияет.
Катя кивала, гладила её руку, а внутри что-то сжималось. Она не понимала пока, что именно, просто чувствовала смутную тревогу.
В коридоре Максим говорил по телефону, звонил своей сестре Ольге, которая жила в другом городе.
– Оль, это серьёзно. Нет, не ошибка. Да, я понимаю, что у тебя там своя жизнь, но это мама... Ну так приезжай хоть на выходные! – он почти кричал, потом резко сбавил тон. – Извини. Я просто... не знаю, что делать.
Катя вышла к нему, обняла за плечи. Максим положил голову ей на грудь.
– Я не могу её потерять, – прошептал он. – Я не готов.
Следующие дни были похожи на кошмар. Лидия Павловна начала химиотерапию в Городском онкодиспансере. Максим возил её туда три раза в неделю. Катя оставалась с детьми, варила им ужины, делала уроки, улыбалась и говорила, что у бабушки всё будет хорошо, хотя дети, семилетний Артём и десятилетняя Вика, чувствовали неладное и ходили притихшие.
После каждой химии Лидия Павловна возвращалась бледная, с синяками под глазами. Максим укладывал её на диван, укрывал, ставил рядом тазик на случай тошноты. Катя приезжала, приносила куриный бульон, фрукты. Лидия Павловна благодарила слабым голосом, но почти не ела. Зато через пару часов, когда Катя заглядывала проверить, не нужно ли чего, она заставала свекровь за просмотром сериала, с тарелкой борща на коленях.
– Полегчало, – объясняла Лидия Павловна. – После химии сначала совсем плохо, а потом вдруг аппетит просыпается. Врачи говорят, это нормально.
Катя кивала и старалась не думать о том, что её собственная тётя, умершая от рака желудка три года назад, после химии не могла смотреть на еду неделями.
Однажды вечером, через месяц после начала лечения, Максим пришёл домой поздно. Дети уже спали. Катя сидела на кухне с чаем, проверяла рабочую почту. Он рухнул на стул напротив, и она увидела его лицо.
– Что случилось?
– Врачи сказали, что химия не помогает, – Максим провёл рукой по лицу. – Опухоль не уменьшается. Они предлагают попробовать другой протокол, но он ещё дороже, и шансов мало. Катя, я не знаю, как ей сказать.
Катя встала, подошла, обняла его за плечи.
– Максим, мы сделаем всё, что можно. Найдём деньги, съездим в Москву, проконсультируемся у других специалистов...
– Она сказала, что хочет умереть дома, – он сжал её руку. – Но не там. Не в этой тёмной клетушке. Она говорит... она мечтает о светлой комнате, где можно сидеть у окна и смотреть на деревья. Где не страшно. – Он поднял на Катю глаза, полные отчаяния и чего-то ещё. Решимости. – Катюш, я тут думал. У неё есть квартира. У нас есть наша. Они обе не очень дорогие, но вместе... Если мы продадим обе и купим одну, большую, трёшку, например, то мы сможем жить все вместе. У мамы будет своя комната, светлая, просторная. Она не будет умирать одна. А когда её не станет... ну, у нас останется хорошая квартира. Детям места больше.
Катя отстранилась. Посмотрела на него.
– Ты серьёзно?
– Да. Я знаю, это звучит... резко. Но у нас нет времени. Ей же осталось, может, месяцев пять-шесть. Я хочу, чтобы эти месяцы она прожила по-человечески. – Он взял её за руки. – Катюш, пожалуйста. Я понимаю, что это жертва. Что мы расстаёмся с нашим гнёздышком. Но это моя мама. Я не смогу себе простить, если...
Катя слушала его и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Продать квартиру? Их квартиру, в которой они жили восемь лет, в которой родились дети, в которой каждый угол был пропитан их жизнью? Переехать жить со свекровью? Пусть даже умирающей?
Но когда она посмотрела в глаза Максима, полные мольбы и горя, она не смогла сказать «нет».
– Хорошо, – прошептала она. – Давай попробуем.
На следующий день они приехали к Лидии Павловне и рассказали о своём плане. Свекровь лежала на диване, бледная, с запавшими глазами. Выслушала и заплакала.
– Максимушка, Катенька, я не могу это принять. Это слишком. Вы жертвуете ради меня своим домом...
– Мама, ничего мы не жертвуем, – Максим сел рядом, обнял её. – Мы просто будем жить вместе. Как семья. Тебе нужна поддержка. И нам будет спокойнее, что ты рядом.
– Но это же ваши деньги, ваша квартира... – Лидия Павловна смотрела на Катю. – Катюша, ты согласна? Правда?
Катя заставила себя улыбнуться.
– Конечно, Лидия Павловна. Мы хотим, чтобы вам было хорошо.
Лидия Павловна прижала платок к глазам.
– Спасибо вам. Вы не представляете, как мне стало легче. Я всё боялась, что умру здесь, в темноте, и никто не услышит... А теперь я буду с вами. С моими родными. – Она снова посмотрела на Катю, и в её взгляде было что-то, что Катя не смогла тогда распознать. Благодарность? Или что-то другое? – Я постараюсь не быть обузой. Обещаю.
Процесс пошёл стремительно. Максим, обуреваемый желанием успеть, форсировал события. Через знакомого риелтора нашли агентство «Ваша крепость», которое специализировалось на быстрых сделках. Оценили обе квартиры. Катина двушка в спальном районе, пятый этаж, хорошее состояние, тянула на четыре миллиона восемьсот тысяч. Хрущёвка Лидии Павловны на окраине, первый этаж, требующая ремонта, на два миллиона пятьсот. Итого семь триста. Искали трёшку в пределах этой суммы, с небольшим довеском.
Нашли в новом районе, на восьмом этаже девятиэтажки. Семьдесят два квадрата, три изолированные комнаты, большая кухня, лоджия. Цена, семь миллионов девятьсот тысяч. Шестьсот тысяч разницы Максим планировал покрыть из кредита, который уже начал оформлять.
Катя ходила смотреть квартиру вместе с ним и Лидией Павловной. Свекровь, опираясь на трость, которая появилась у неё недавно, медленно переходила из комнаты в комнату, охала, восхищалась.
– Какая светлая! Максимушка, смотри, окна на юг! И кухня огромная, тут можно всем вместе ужинать... – она остановилась у окна в самой большой комнате. – Вот эта могла бы быть моей. Здесь так красиво, видно парк. Я бы сидела и смотрела на деревья...
Максим обнял её.
– Она будет твоя, мам.
Риелтор, бойкая женщина лет пятидесяти по имени Жанна Сергеевна, суетилась рядом.
– Отличный выбор! Дом новый, коммуникации все в порядке. Соседи интеллигентные. Рядом поликлиника, если что. Вам очень повезло, что эта квартира на рынке, обычно в этом доме ничего не продаётся.
Катя стояла посреди пустой квартиры, которая пахла свежей краской и чужой жизнью, и пыталась представить себя здесь. Их диван в гостиной. Детские кровати в средней комнате. Лидию Павловну в большой. А их с Максимом в самой маленькой, десятиметровой. Пыталась, и не могла.
– Катюш, тебе нравится? – спросил Максим.
– Да. Хорошая квартира, – ответила она, и голос её прозвучал как чужой.
Продажа двух квартир и покупка третьей заняла полтора месяца. Это был ад. Документы, справки, банки, нотариусы. Покупатели на их квартиру нашлись быстро, молодая пара с ребёнком, они торопились и согласились на небольшую скидку, сбив цену до четырёх миллионов шестисот. На квартиру Лидии Павловны покупатель нашёлся труднее, в итоге пришлось продать за два триста, потому что времени торговаться не было. Максим нервничал, кричал на риелторов, на банковских служащих, на Катю, когда она не успела вовремя подписать какую-то бумагу.
Катя пряталась в работе, но и там не находила покоя. Она была рассеянной, клиенты жаловались, что она не перезванивает. Её вызвал начальник и сказал:
– Екатерина Владимировна, я понимаю, у вас сложности в семье. Но бизнес не ждёт. Соберитесь.
Она собралась. Вечерами приезжала домой, в их ещё пока квартиру, и начинала паковать вещи. Дети плакали. Вика особенно.
– Мама, почему мы уезжаем? Здесь мой дом!
– Мы переезжаем в новый дом, большой и красивый. Там тебе понравится, – Катя гладила её по голове и чувствовала себя предательницей.
Артём молчал, но по ночам приходил к ним в кровать и забирался под одеяло, дрожа.
Максим был весь в хлопотах, в оформлении кредита на недостающие деньги, в контроле за ремонтными бригадами, которые спешно приводили новую квартиру в жилой вид. Лидия Павловна тоже собиралась, но медленно, со вздохами. Катя приезжала помогать ей, упаковывать её многочисленные пледы, книги, фотографии.
– Катенька, ты устала, – говорила свекровь, глядя на неё. – Ложись, отдохни. Я сама справлюсь.
– Я в порядке, – отвечала Катя и заклеивала очередную коробку скотчем.
Однажды, когда Катя разбирала шкаф в комнате Лидии Павловны, на неё упала стопка бумаг. Она начала собирать их, и взгляд упал на справку из районной поликлиники номер двадцать восемь. Дата, три месяца назад, март. Диагноз: хронический бронхит, курильщика. Рекомендации: бросить курить, пройти курс физиотерапии.
Катя замерла. Хронический бронхит. Не рак. Это было до «постановки диагноза» в Городском онкодиспансере. Может, они просмотрели? Или Лидия Павловна ходила с жалобами, ей ставили бронхит, а потом, когда углубились, нашли рак?
Она сунула справку обратно в стопку, но ощущение смутной тревоги засело занозой. Курильщика. Лидия Павловна не курила лет двадцать, с тех пор как умер муж. Максим говорил, что она бросила после его смерти.
Катя не стала ничего говорить. Возможно, справка старая, перепутали бумаги. Или диагноз был предварительным. Врачи иногда ошибаются.
В конце августа они переехали. Грузчики таскали коробки, мебель, всё смешалось, дети бегали и мешались под ногами. Лидия Павловна села в кресло посреди гостиной новой квартиры, оглядываясь с сияющими глазами.
– Как здесь просторно! Максимушка, ты герой. Вы все герои.
Максим, вспотевший, грязный, подошёл и поцеловал её в лоб.
– Мам, ты теперь будешь жить как королева.
Катя разбирала коробки на кухне и слушала их голоса в гостиной. У неё болела голова. Болела спина. Внутри было пусто.
Первые недели в новой квартире были хаотичными. Все привыкали к пространству, к чужим звукам, к близости друг друга. Лидия Павловна обустраивала свою комнату, самую большую, с окнами на парк. Максим помог ей поставить её старый любимый комод, повесить шторы, расставить фотографии на полках. Она ходила довольная, показывала Кате, как красиво легло солнце на пол утром.
– Видишь, Катюша? Я же говорила, что мне нужен свет. Здесь я чувствую себя лучше.
Катя кивала и думала о том, что их с Максимом комната, десять метров, выходит окнами на соседний дом, и солнце туда не заглядывает вообще.
Лидия Павловна продолжала ездить на химиотерапию. Максим возил её, как и раньше. Возвращалась она бледная, ложилась, стонала. Катя приносила ей воду, лекарства от тошноты, которые прописали в диспансере. Но через несколько часов Лидия Павловна выходила из комнаты, шла на кухню, разогревала себе котлету с гречкой и садилась перед телевизором.
– Опять легче стало, – объясняла она. – Наверное, организм привыкает к химии.
Максим радовался.
– Мам, ты молодец. Ты борешься.
Катя молчала. Она вспоминала свою тётю, которая после химии не могла встать с кровати по двое суток, которую рвало жёлчью, которая высохла до сорока килограммов. И смотрела на Лидию Павловну, которая за ужином уплетала за обе щеки жареную картошку с салом и рассказывала, что в больнице она познакомилась с одной женщиной, у той тоже рак, но она совсем плохая, даже ходить не может.
– А я вот держусь, – говорила Лидия Павловна. – Думаю, это всё благодаря вам. Тому, что я теперь не одна.
Дети адаптировались к новой квартире постепенно. Вика нашла во дворе подружку, Артём записался в секцию футбола, которая была рядом. Но они стали тише. Меньше шумели. Потому что бабушка часто отдыхала, и нельзя было её беспокоить.
Катя старалась поддерживать с Лидией Павловной ровные отношения. Разговаривала вежливо, помогала по хозяйству. Они договорились, что обязанности по дому делят: Катя готовит ужин в будни, Лидия Павловна, в выходные. Уборка, пополам. Казалось бы, нормальная схема.
Но дьявол прятался в деталях.
Лидия Павловна готовила только то, что любил Максим. Жирный борщ со сметаной, жареное мясо, пельмени. Когда Катя предлагала сделать рыбу на пару или овощной салат, свекровь удивлялась:
– А Максиму это не нравится. Он у меня мясоед.
Катя пыталась готовить для себя и детей отдельно, но Максим спрашивал:
– Почему мы едим разное? Давай все вместе.
Лидия Павловна мыла посуду так, что Кате приходилось перемывать. Оставляла жирные разводы на сковородках, крошки на столе. Когда Катя мягко намекала, свекровь вздыхала:
– Извини, Катюш, у меня руки уже не те. Химия, знаешь ли, сказывается на всём.
Но при этом те же руки отлично наводили марафет в своей комнате, вышивали крестиком по вечерам.
Катя начала замечать, что продукты исчезают быстрее, чем она рассчитывала. Покупала пачку хорошего сыра для детей на бутерброды в школу, через два дня находила в холодильнике жалкий огрызок.
– Лидия Павловна, вы не ели сыр?
– Ой, Катюша, прости. Я немножко отрезала к чаю. Думала, не страшно.
Катя молчала. Говорить Максиму о сыре? Звучало бы жалко и мелочно. Его мать умирает, а она из-за сыра.
Через месяц после переезда случилось то, что перевернуло всё.
Было начало октября. Катя вернулась с работы раньше обычного, дети ещё в школе, Максим в командировке на два дня. Открыла дверь и услышала голос свекрови из гостиной. Лидия Павловна говорила по телефону, громко, весело.
– Галь, ну ты представляешь! Они купили такую квартиру! Семьдесят два метра, центр почти, всё новое! А я сижу теперь в комнате, как царица. Окна огромные, солнце целый день... Ну да, пришлось немного поднапрячься, но оно того стоило. Нет, ну конечно, я понимаю, что они, может, не в восторге, но что поделать. Максим у меня золотой, всё для матери сделает. А Катька... ну, Катька молчит. Умная, понимает, что против меня не попрёшь.
Катя замерла в коридоре. Сердце забилось так громко, что, казалось, его слышно.
– Нет, Галь, ну какая болезнь, ты что! Я же тебе говорила, это всё для вида. Справки эти, анализы... Знакомый врач помог, мы с ним ещё со школы дружим. Он всё оформил как надо. Максим, конечно, не в курсе. Зачем ему знать? Главное, результат... Да брось ты, ну подумаешь, обманула немного. Зато теперь мне есть где старость встретить, а то сидела бы я в своей норе до конца дней. А тут, красота! Внуки рядом, уход, квартира шикарная... – она засмеялась. – Ты главное молчи, никому ни слова. Хотя кому ты расскажешь, мы же с тобой только и общаемся... Ладно, Галь, мне пора. Щас сериал начнётся, новый, про любовь. Давай, целую.
Катя стояла, вцепившись в ручку двери, и не могла дышать. В ушах звенело. Перед глазами поплыло.
Это неправда. Она ослышалась. Это какая-то ошибка, неправильно поняла.
Но голос свекрови звучал в голове с безжалостной ясностью. «Справки эти, анализы... знакомый врач помог... для вида... зато теперь мне есть где старость встретить».
Катя бесшумно прошла к себе в комнату, закрыла дверь, села на кровать. Руки тряслись. Дышать было трудно, будто кто-то сдавил грудь обручем.
Она обманула. Всё это, болезнь, рак, химиотерапия, умирание, всё было ложью. Чудовищной, выстроенной до мелочей ложью, ради которой они продали квартиру. Их дом. Их жизнь.
Катя сидела и пыталась осмыслить масштаб катастрофы. Они продали две квартиры. Купили одну, в которой теперь живут все вместе. Взяли кредит. Они больше ничего не могут продать, потому что продавать нечего. Они в западне.
А свекровь... свекровь получила именно то, что хотела. Светлую комнату в хорошей квартире, рядом с сыном, который будет о ней заботиться. И всё это, не потратив ни копейки своих денег, потому что деньги от её хрущёвки вложили в общую покупку, но фактически квартира оформлена на Максима, а значит, принадлежит им.
Катя встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Лицо бледное, глаза безумные. Она выглядела так, будто увидела призрака. Хотя призраки не так страшны, как живые люди, способные на такое.
Надо рассказать Максиму. Немедленно. Позвонить ему прямо сейчас, всё выложить.
Катя схватила телефон, нашла его номер. Палец завис над кнопкой вызова.
Что она скажет? Что подслушала разговор свекрови по телефону? Что та призналась подруге, что всё выдумала?
А Максим что ответит? Он, который видел своими глазами справки из онкодиспансера, который возил мать на химиотерапию, который держал её за руку, когда она плакала и говорила, что боится умереть?
Он скажет, что Катя ослышалась. Или что свекровь пошутила по телефону, чёрный юмор такой, способ справиться со страхом. Или что Катя на нервной почве начала себе придумывать.
Нужны доказательства. Железные, неопровержимые.
Катя опустила телефон. Села обратно на кровать. Надо думать. Хладнокровно и трезво.
Если Лидия Павловна действительно всё подделала, значит, должны быть нестыковки. В справках, в документах, в её поведении. Надо искать.
Катя подождала, пока свекровь уйдёт из дома. Лидия Павловна ушла в магазин за хлебом, и Катя скользнула в её комнату.
Обыскивать чужие вещи было противно. Пальцы дрожали, когда она открывала ящики комода, заглядывала в шкаф. Совесть кричала, что это неправильно, что она нарушает границы.
Но то, что сделала свекровь, было куда хуже.
В нижнем ящике комода, под стопкой старых журналов, Катя нашла папку с медицинскими документами. Сердце заколотилось. Она открыла.
Справка из Городского онкологического диспансера номер три. Дата, конец мая. Диагноз: мелкоклеточный рак лёгкого, четвёртая стадия, метастазы в печень, кости. Подпись врача-онколога Семёнова П.Г., печать диспансера.
Катя смотрела на справку и пыталась найти зацепку. Всё выглядело официально. Но что-то было не так. Почерк врача, слишком ровный, будто напечатанный от руки. Печать, чёткая до неестественности.
Она достала телефон, сфотографировала справку. Полистала дальше. Направления на химиотерапию, расписание процедур. Всё выглядело правдоподобно. Но и тут, что-то. Даты. Лидия Павловна ездила на химию по вторникам и четвергам. Но на одном из направлений стояла дата, суббота. В Городском онкодиспансере по субботам не работает онкологическое отделение, Катя это знала точно, потому что её коллега лечился там два года назад.
Она сфотографировала и это. Сунула папку обратно, закрыла ящик.
В коридоре щёлкнул замок. Катя метнулась из комнаты, прошла в свою, закрыла дверь. Села на кровать, дрожа. Слышала, как свекровь прошуршала пакетами на кухню, загремела посудой.
– Катюш, ты дома? – крикнула Лидия Павловна.
– Да, я тут, прилегла, голова болит, – ответила Катя.
– Ой, бедненькая. Может, чаю с мятой? У меня есть хорошая мята, я привезла ещё из старой квартиры.
– Спасибо, не надо. Сейчас полежу, и пройдёт.
– Ну ладно. Я тут борщик разогрею, если что, зови.
Катя лежала и смотрела в потолок. Внутри клокотало. Доказательства есть. Но достаточно ли их? Максим поверит? Он может сказать, что одна ошибка в дате, это мелочь, бывает. А почерк врача, ну не все врачи пишут каракулями.
Надо больше.
Вечером Катя позвонила своей подруге Оксане. Оксана работала в юридической фирме, была умной и циничной, из тех, кто не размазывает сопли, а сразу переходит к делу.
– Окс, мне нужна твоя помощь, – Катя говорила тихо, запершись в ванной, включив воду.
– Что случилось? Ты говоришь как партизан на связи.
– Я не могу объяснить по телефону. Давай встретимся завтра? В обед, где-нибудь.
– Ты меня пугаешь. Всё в порядке?
– Нет. Совсем нет.
На следующий день они встретились в кафе недалеко от Катиной работы. Катя выложила всё. Оксана слушала, и лицо её каменело.
– Ты хочешь сказать, что твоя свекровь разыграла спектакль с раком, чтобы впариться к вам в квартиру?
– Да.
– И ты подслушала её разговор, где она в этом призналась?
– Да.
– Катя, это же... это же просто пиздец, извини. – Оксана отпила кофе, сощурилась. – Хорошо. Что у тебя есть?
Катя показала фотографии справок.
– Видишь, дата, суббота. В диспансере по субботам не работают.
– Это хорошо. Но мало. Максим скажет, что описка. Что ещё?
– Я помню, в марте, до всей этой истории, я видела справку из поликлиники. Там был диагноз «хронический бронхит». Не рак.
– Где эта справка сейчас?
– Не знаю. Наверное, она её выбросила.
– Значит, нет. Дальше.
– Её химиотерапия. Окс, я видела людей после химии. Они не едят по трое суток. Они лежат пластом. А она через три часа жрёт борщ и смотрит сериалы.
– Реакция на химию у всех разная. Это не доказательство, Кать. – Оксана посмотрела на неё серьёзно. – Слушай, я понимаю твоё состояние. Но если ты пойдёшь к Максиму с этим, он тебя не поддержит. Потому что его мать. Потому что он видел справки, печати, врачей. Он решит, что ты сходишь с ума от стресса.
– Так что мне делать? Молчать?
– Нет. Тебе нужно поймать её на лжи с поличным. Или найти того врача, который ей справки состряпал. Или записать её разговор, где она признаётся. – Оксана сжала её руку. – Кать, это будет война. Долгая и грязная. Ты готова?
Катя посмотрела на подругу. Война. Да, это война. Против женщины, которая живёт с ними под одной крышей, которую обожает её муж, которая теперь каждый день будет видеть её и улыбаться.
– Я не знаю, – прошептала Катя. – Но я не могу просто сидеть и молчать.
– Тогда начни собирать факты. Методично. И когда наберёшь достаточно, обрушишь всё на Максима разом. Чтобы у него не осталось сомнений.
Катя кивнула. Война так война.
Следующие недели она жила в двух реальностях. В одной, внешней, она была прежней Катей, женой, матерью, снохой. Готовила ужины, помогала детям с уроками, разговаривала с Лидией Павловной о погоде и ценах в магазинах. Во второй, внутренней, она была детективом, шпионом, сталкером. Искала улики, выискивала нестыковки, наблюдала.
Она заметила, что свекровь никогда не показывала им свои руки после «химии». Всегда ходила в кофтах с длинными рукавами. А должны были быть следы от капельниц, синяки на венах. Катя осторожно спросила однажды:
– Лидия Павловна, вам не больно от капельниц? Мне знакомая рассказывала, что у неё вены все исколоты были.
Свекровь посмотрела на неё, и на секунду в глазах мелькнуло что-то острое.
– Мне ставят через катетер, Катюш. Поэтому не видно особо.
Катя кивнула. Катетер. Логично. Но у тёти Кати был катетер, и его всегда было видно, торчал из-под ключицы, заклеенный пластырем.
Ещё она заметила, что у свекрови есть телефон, старый кнопочный, которым та пользовалась редко. Лидия Павловна в основном сидела в смартфоне, который Максим ей подарил на день рождения. Но иногда Катя слышала из её комнаты тихие разговоры, и это был явно не смартфон, а что-то другое.
Однажды, когда свекровь ушла в поликлинику на какой-то приём, Катя снова обыскала её комнату. Нашла кнопочный телефон в тумбочке, включила. Журнал вызовов. Последний номер, вчерашний вечер. Позвонила.
– Алло, – ответил мужской голос.
– Простите, это доктор Семёнов? – наугад спросила Катя.
– Нет, это Валера. Вы кому звоните?
– Извините, ошиблась, – Катя отключилась.
Валера. Не врач. Кто тогда? Катя пролистала другие вызовы. Два номера повторялись чаще всего. Один был подписан как «Галя», второй как «Валерий».
Она сфотографировала номера. Потом вернула телефон на место.
В конце октября, через полтора месяца после переезда, случилось «чудо».
Максим вернулся домой вечером после того, как отвёз мать на очередное обследование, и лицо его сияло. Катя в тот момент мыла посуду, дети делали уроки в своей комнате. Максим вбежал на кухню, схватил её за плечи.
– Катюша! Невероятная новость!
Сердце Кати замерло.
– Что?
– Мама! Врачи сказали, что опухоль... она рассосалась! Её почти не видно на снимках! Они говорят, что это может быть ошибка диагностики с самого начала, или редчайший случай спонтанной ремиссии! Катюш, мама будет жить!
Он обнял её, закружил. Катя стояла в его объятиях, и внутри был лёд.
– Это... это прекрасно, – выдавила она.
– Прекрасно?! Это чудо! – Максим целовал её в щёки, в губы. – Господи, я не верил, что такое возможно! Я думал, мы её теряем, а она... она выздоровела!
Вечером собрались все. Лидия Павловна сидела в гостиной в кресле, вокруг неё стояли Максим, дети, Катя. Свекровь плакала, но слёзы были счастливые.
– Я не знаю, как это произошло. Врачи сами в шоке. Говорят, такое бывает раз на миллион. – Она смотрела на Максима. – Может, это всё благодаря вам, родные мои. Тому, что вы окружили меня такой любовью, заботой. Может, организм откликнулся.
Максим обнял её.
– Мам, главное, что ты здорова. Всё остальное неважно.
Дети радовались. Вика обняла бабушку, Артём притащил ей свой рисунок, который делал в школе.
Катя стояла у двери и смотрела на эту картину. Семья, которая радуется чуду. И только она знала, что чуда не было. Было мошенничество, холодное и выстроенное до последнего винтика.
Той ночью Катя не спала. Лежала рядом с Максимом, который, кажется, впервые за месяцы спал спокойно, без стонов и вздрагиваний, и думала.
Доказательства у неё есть, но их недостаточно. Максим ей не поверит. Он уже поверил в чудо, и разубедить его будет невозможно. Значит, надо действовать иначе.
Найти того врача. Семёнова. Или Валерия, который звонил свекрови. Поговорить с ними. Выйти на след.
Но как? У неё нет связей в медицинских кругах. Нет денег на частных детективов. Есть только она, её упрямство и ледяная ярость.
Утром Катя пошла на работу как обычно. В обед позвонила в Городской онкологический диспансер номер три. Попросила соединить с доктором Семёновым, онкологом.
– Семёнов Пётр Григорьевич? – уточнил регистратор.
– Да.
– Минуточку.
Пауза. Потом:
– Вы знаете, доктор Семёнов ушёл на пенсию ещё в апреле. Его пациентов перевели к доктору Ивановой.
Апрель. До того, как Лидии Павловне «поставили диагноз» в мае. Значит, справка за его подписью в мае, это подделка.
– Спасибо, – Катя положила трубку.
Есть. Первое железное доказательство. Семёнов не мог подписать справку, потому что его там уже не было.
Катя позвонила Оксане, рассказала.
– Отлично. Но этого всё равно мало. Максим скажет, что справку подписывал другой врач, а имя указали старое по ошибке. Нужно что-то ещё.
– Что?
– Найди человека, который помог ей состряпать документы. Этого Валерия, например. Выведи его на разговор. Запиши.
– Как я его найду?
– У тебя есть номер телефона. Пробей через знакомых. Или просто позвони, представься кем-нибудь.
Катя подумала. Позвонить Валерию. Сказать... что? Что она родственница Лидии Павловны? Что ей тоже нужна такая услуга?
Это безумие. Но всё, что происходило последние месяцы, было безумием.
Вечером, когда все легли спать, Катя заперлась в ванной, включила воду и набрала номер Валерия.
– Алло, – мужской голос, тот же, что и в прошлый раз.
– Добрый вечер. Вас беспокоит Екатерина. Я... я по рекомендации Лидии Павловны Смирновой. – Фамилия свекрови.
Пауза.
– Лидии Павловны? А, да, понял. Слушаю вас.
– Мне нужна аналогичная услуга. То, что вы делали для неё. Справки медицинские. – Катя говорила, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё сжалось в комок.
– Ясно. А конкретно что нужно?
– Онкологический диагноз. С печатями, подписями.
– Это недёшево. Пять тысяч за комплект. Справка, направление, выписка.
– Меня устраивает.
– Хорошо. Встретимся, обсудим детали. Завтра, в шесть вечера, кафе «Огонёк» на Пролетарской. Подойдёт?
– Подойдёт.
– Тогда до встречи, Екатерина.
Катя отключилась. Руки тряслись. Она включила диктофон на телефоне. Завтра она пойдёт на встречу с этим человеком и попробует вытянуть из него признание.
На следующий день Катя сказала дома, что задержится на работе. Поехала в кафе «Огонёк», убогое место на окраине, где за пластиковыми столиками сидели мужики с пивом. Села за столик в углу, положив телефон с включённым диктофоном в карман куртки.
Валерий пришёл через десять минут. Мужчина лет пятидесяти, в кожаной куртке, с лицом бывшего спортсмена, поплывшим от возраста и алкоголя. Сел напротив, окинул её оценивающим взглядом.
– Екатерина?
– Да.
– Значит, так. Вы мне говорите, что конкретно нужно, я делаю документы, вы платите. Всё просто.
– Лидия Павловна говорила, что вы делали ей справки из онкодиспансера. С подписью доктора Семёнова.
Валерий усмехнулся.
– Лидка, да, персонаж. Она хотела впариться к сыну, я ей помог. Семёнов, кстати, мой бывший коллега. Я раньше в том диспансере работал, медбратом. Так что печати, бланки, всё есть. Семёнов на пенсии, никто проверять не будет.
– То есть диагноза у неё не было?
– Да какой диагноз, здорова как лошадь. Она мне сама всё рассказала, говорит, хочу, чтобы сын квартиру купил, а он скупой, надо его припугнуть. Ну я и припугнул, так сказать. – Он откинулся на спинку стула. – А вам зачем? Тоже родственников пугать?
Катя почувствовала, как волна тошноты подкатила к горлу.
– Что-то вроде того.
– Понятно. Ну, я не осуждаю. Каждый выкручивается как может. Деньги при встрече, наличкой. Документы будут через три дня.
– Хорошо. Я подумаю и перезвоню.
Она встала, вышла из кафе. На улице её вывернуло. Она стояла, опершись на стену дома, и дышала холодным воздухом.
У неё есть запись. Железное доказательство.
Катя доехала до дома, вошла в квартиру. На кухне сидела Лидия Павловна, пила чай с печеньем, смотрела в окно.
– А, Катюша, пришла. Как работа?
– Нормально, – Катя прошла мимо, в свою комнату.
Она легла на кровать, достала телефон, прослушала запись. Голос Валерия звучал отчётливо. «Диагноза у неё не было... здорова как лошадь... хочу, чтобы сын квартиру купил».
Всё. Теперь можно идти к Максиму.
Но Катя лежала и не двигалась. Почему-то она не чувствовала облегчения. Только тяжесть.
Потому что она знала, что будет дальше. Максим услышит запись. Будет шок. Ярость. Он не поверит сразу. Потребует объяснений от матери. Лидия Павловна будет отрицать. Скажет, что это подстава, что Катя наняла актёра, чтобы оклеветать её. Или что Валерий врёт, требует денег.
Максим разорвётся между женой и матерью. И Катя не знала, на чью сторону он встанет. Потому что с одной стороны, жена с уликами. С другой, мать, которую он любит больше жизни.
Катя закрыла глаза. Ей хотелось плакать, но слёз не было. Только сухая, выжигающая пустота внутри.
Она пролежала так до вечера, пока не пришёл Максим. Он заглянул в комнату, улыбнулся.
– Кать, ты чего лежишь? Плохо себя чувствуешь?
– Устала просто.
– Ну, отдыхай. Я ужин разогрею, мама суп сварила.
Он ушёл. Катя слышала его голоса с матерью на кухне, их смех.
– Максимушка, попробуй, я туда укропчика свежего добавила.
– Мам, как всегда, вкусно!
Катя встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, губы сжаты в тонкую линию. Она изменилась за эти месяцы. Стала жёстче. Холоднее.
Завтра она покажет Максиму запись. Завтра начнётся то, что должно начаться.
Но завтра не наступило. Потому что той ночью, когда все легли спать, Катя услышала, как дверь в комнату свекрови тихо открылась. Шаги в коридоре. Потом голос Лидии Павловны, тихий, почти шёпот.
– Катюша? Ты не спишь?
Катя замерла. Лежала, уставившись в темноту.
– Я знаю, что ты не спишь, – свекровь говорила мягко, вкрадчиво. – Знаю, что ты слышала мой разговор с Галей. И знаю, что ты была у Валерия.
Кровь застыла в жилах.
– Он мне позвонил. Сказал, что какая-то женщина приходила, представилась по моей рекомендации. Я сразу поняла, что это ты. Умница моя. – В голосе Лидии Павловны не было страха. Только холодное спокойствие. – Так что ты теперь будешь делать? Пойдёшь к Максиму?
Катя медленно села на кровати. Включила ночник. Рядом с ней спал Максим, тихо посапывая. Она встала, вышла в коридор. Лидия Павловна стояла у двери своей комнаты, в ночной рубашке, с распущенными седыми волосами. В полумраке она казалась призраком.
Они молча прошли на кухню. Закрыли дверь. Сели друг напротив друга за стол.
– Я всё расскажу Максиму, – сказала Катя тихо. – У меня есть запись. Валерий признался во всём.
– Покажешь, – Лидия Павловна кивнула. – Максим послушает. Будет шокирован. Придёт ко мне, спросит, правда ли это. – Она помолчала, улыбнулась. – И я заплачу. Скажу, что да, я соврала. Но знаешь почему? Потому что я боялась умереть в одиночестве. Потому что мне было страшно доживать свои дни в той дыре, где я прожила десять лет после смерти мужа. Потому что я хотела быть рядом с сыном, с внуками. – Она наклонилась вперёд, и глаза её блеснули в свете лампы над столом. – Я скажу, что мне стыдно. Что я готова уйти, если он захочет. Но мне некуда идти, Катюша. Совсем некуда. Квартиру я продала. Денег нет, всё ушло на эту квартиру, общую. Что мне теперь, на улицу? В приют для престарелых?
Катя слушала и понимала, что свекровь просчитала всё на много ходов вперёд.
– Максим выгонит вас. Он поймёт, что вы нас обманули.
– Выгонит? – Лидия Павловна засмеялась тихо. – Катенька, милая. Максим не выгонит собственную мать. Он не из таких. Да, он будет злиться. Может, неделю, может, месяц не будет со мной разговаривать. Но потом остынет. Потому что я всё-таки его мать. Я его родила, вырастила, подняла на ноги. Он не сможет меня бросить. – Она откинулась на спинку стула. – А вот ты, Катюша, ты будешь той, которая разрушила покой в семье. Которая докопалась, разворошила, устроила скандал. Максим начнёт думать: а стоило ли? Может, надо было просто жить дальше, не трогать прошлое? Может, Катя слишком мстительная, слишком злая?
– Это неправда.
– Правда или нет, какая разница? Важно, что подумает Максим. – Лидия Павловна встала, подошла к холодильнику, достала кефир, налила себе стакан. Пила медленно, не торопясь. – Знаешь, я долго планировала эту комбинацию. Ещё с зимы. Понимала, что Максим сам никогда не согласится объединить квартиры, купить что-то большее. Он экономный, зачем ему лишние траты. Но если его мать умирает... тогда другое дело. Тогда он пойдёт на всё. – Она поставила стакан, посмотрела на Катю. – Ты думаешь, я чудовище. Ну что ж, может быть. Но я всего лишь хотела нормальной старости. Это много?
– Вы разрушили нашу жизнь, – Катя сжала кулаки. – Мы продали наш дом. Влезли в кредит. Дети потеряли свою комнату, своих друзей во дворе. Я потеряла... – голос её дрогнул. – Я потеряла ощущение, что у меня есть свой угол.
– А я приобрела его, – Лидия Павловна пожала плечами. – Жизнь несправедлива, Катенька. Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. На этот раз выиграла я.
Они сидели в тишине. Холодильник гудел. За окном проехала машина, осветив на секунду кухню жёлтым светом фар.
– Вы не боитесь, что я пойду в полицию? – спросила Катя. – Это мошенничество. Статья уголовного кодекса.
– Пойдёшь? – Лидия Павловна усмехнулась. – Ну давай, пойди. Напиши заявление. Полиция возбудит дело. Будет следствие, суд. Максим будет свидетелем, дети будут всё это видеть. СМИ, может, подключатся, такие дела любят. «Свекровь обманула семью, симулируя рак». Красиво звучит. – Она наклонила голову. – Только что ты получишь в итоге? Меня, может, посадят. Условно, я старая, больная, суд учтёт. А может, и вообще оправдают, скажут, что доказательств недостаточно, Валерий откажется от слов, я его подкуплю. Но даже если посадят, что изменится? Квартиру обратно не вернуть. Деньги не вернуть. Максим не простит тебе, что ты отправила его мать под суд. Дети будут знать, что их мама засудила бабушку. – Она встала. – Так что думай, Катенька. Думай хорошенько.
Лидия Павловна прошла к двери, остановилась на пороге.
– А вообще, знаешь, я думаю, мы сможем ужиться. Ты умная девочка. Поймёшь, что бороться бессмысленно. Смиришься. Будешь жить дальше. Квартира большая, можем друг друга не видеть неделями, если постараться. – Она улыбнулась. – Спокойной ночи.
Она ушла. Катя осталась сидеть на кухне. Часы на стене тикали. Было половина третьего ночи.
Катя думала. Пыталась понять, есть ли выход.
Показать запись Максиму? Да, она покажет. Он поверит. Но что дальше? Свекровь права, выгнать её он не сможет. Потому что это его мать. Потому что она старая. Потому что ей некуда идти, и он будет чувствовать себя чудовищем, если выставит её на улицу. Он будет злиться, будет стыдиться её, но не выгонит. И Лидия Павловна останется с ними. Навсегда.
Полиция? Суд? Катя представила себе эту процедуру. Грязь, позор, Максим, разрывающийся между ними, дети, которые будут слышать во дворе: «У вас бабушка мошенница». Это разрушит семью окончательно. И даже если свекровь посадят, они останутся в этой квартире, купленной на обмане, и каждый угол будет напоминать о том, что произошло.
Катя медленно встала. Подошла к окну. Смотрела на спящий район, на огни редких окон в соседних домах. Где-то там жили люди, у которых не было таких проблем. Или были свои, о которых она не знала.
Она вернулась в спальню. Легла рядом с Максимом. Он сонно обнял её, прижал к себе.
– Ты где была? – пробормотал он.
– Воды попить ходила.
– Угу, – он уже снова засыпал.
Катя лежала в его объятиях и думала о том, что решение уже принято. Она покажет ему запись. Завтра. Он должен знать правду. А там... там будет что будет.
На следующий день вечером, когда дети легли спать, а Лидия Павловна закрылась в своей комнате, Катя попросила Максима пройти с ней на кухню.
– Максим, мне надо тебе кое-что показать. – Голос её был твёрдым.
Он посмотрел на неё настороженно.
– Что случилось?
– Сядь. Пожалуйста.
Они сели за стол. Катя достала телефон, открыла запись.
– Послушай это. До конца.
Она включила. Голос Валерия наполнил кухню. «Лидка, да, персонаж. Она хотела впариться к сыну, я ей помог... Диагноза у неё не было... здорова как лошадь».
Максим слушал. Лицо его каменело. Когда запись закончилась, он посмотрел на Катю.
– Что это?
– Это разговор с человеком, который состряпал твоей матери поддельные справки. Максим, у неё никогда не было рака. Это был спектакль. Чтобы мы продали квартиры и купили эту, где она теперь живёт.
Он молчал. Смотрел на телефон. Потом встал, прошёлся по кухне. Остановился у окна, спиной к ней.
– Это невозможно.
– Максим...
– Я возил её на химию! Я видел справки! Я разговаривал с врачами!
– Врач Семёнов, который подписал справку, ушёл на пенсию ещё в апреле. До того, как ей «поставили диагноз». Я звонила в диспансер, проверяла. – Катя встала, подошла к нему. – Максим, она нас обманула. Жестоко, цинично, хладнокровно. Ради квартиры.
Он обернулся. Глаза его были полны боли.
– Ты хочешь сказать, что моя мать... что она... – он не мог договорить.
– Да. Именно это я хочу сказать.
Он покачал головой.
– Нет. Это какая-то ошибка. Может, этот Валерий врёт. Может, ты его подкупила, чтобы оклеветать маму.
– Зачем мне это? – Катя почувствовала, как внутри всё сжимается от обиды. – Максим, я твоя жена. Я люблю тебя. Зачем мне клеветать на твою мать?
– Вы всегда не ладили, – он говорил, и голос его становился жёстче. – Ты никогда её не любила. Терпела, из вежливости. А теперь она живёт с нами, и тебе это не нравится. Вот ты и придумала эту историю, чтобы я её выгнал.
– Ты серьёзно так думаешь? – Катя смотрела на него, и не узнавала. Это был чужой человек. – Максим, я ни на что не претендую. Я просто хочу, чтобы ты знал правду. Спроси у неё сам. Посмотри ей в глаза и спроси.
– Хорошо, – он резко развернулся. – Спрошу.
Он вышел из кухни. Катя слышала, как он постучал в дверь Лидии Павловны, как открылась дверь.
– Мам, мне надо с тобой поговорить.
Катя осталась стоять на кухне. Ждала. Прошло десять минут. Пятнадцать. Потом дверь комнаты свекрови открылась, и вышел Максим. Лицо его было мокрым от слёз.
Он прошёл мимо Кати, не глядя на неё. Вошёл в их спальню, закрыл дверь.
Катя подошла к двери комнаты свекрови. Та сидела на кровати, вытирая глаза платком. Увидела Катю, посмотрела на неё.
– Я всё ему рассказала, – сказала Лидия Павловна тихо. – Призналась. Сказала, что да, обманула. Что мне было страшно, что я не хотела умирать одна. – Она всхлипнула. – Максим плакал. Говорил, что не может поверить. Что я предала его доверие. – Она подняла на Катю глаза. – Но знаешь, что он сказал в конце? Он сказал: «Мама, ты всё равно моя мать. Я не могу тебя бросить. Но мне нужно время, чтобы это переварить».
Катя стояла и смотрела на неё. И вдруг поняла, что свекровь выиграла. Окончательно. Потому что Максим не выгонит её. Не сможет. Как бы ни было больно, он будет помнить, что это его мать, и не найдёт в себе сил поступить иначе.
– Ты довольна? – спросила Катя.
– Нет, – Лидия Павловна покачала головой. – Мне не нравится, что так вышло. Я бы хотела, чтобы вы никогда не узнали. Но что сделано, то сделано. – Она легла на кровать, отвернулась к стене. – Закрой дверь, Катюша. Я устала.
Катя закрыла дверь. Прошла в спальню. Максим лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Плечи его вздрагивали.
Катя легла рядом. Хотела обнять его, но он отстранился.
– Не надо. Мне нужно побыть одному.
– Максим...
– Катя, пожалуйста. Я не могу сейчас разговаривать.
Она легла на своей половине кровати. Смотрела в потолок. Слышала, как он тихо плачет.
Так прошла ночь.
Утром Максим встал, оделся, ушёл на работу, не позавтракав. Дети спросили, почему папа такой грустный. Катя ответила, что у него проблемы на работе.
Лидия Павловна вышла на кухню, когда дети ушли в школу. Молча налила себе чай, села за стол. Они пили чай в тишине.
– Как Максим? – спросила свекровь.
– Плохо.
– Он успокоится. Через неделю-другую. – Лидия Павловна помешала сахар в чашке. – Знаешь, Катюша, я правда не хотела, чтобы всё так вышло. Но жизнь штука странная. Иногда приходится делать гадости, чтобы выжить.
– Вы называете это выживанием? – Катя посмотрела на неё. – Вы разрушили доверие собственного сына.
– Зато я теперь не умру в одиночестве, – Лидия Павловна допила чай, встала. – Я пойду прилягу. Что-то сердце пошаливает.
Она ушла. Катя осталась сидеть на кухне. Смотрела в окно. На улице шёл дождь.
Следующие дни были похожи на похороны. Максим ходил мрачный, молчаливый. С матерью разговаривал односложно, холодно. С Катей тоже. Он замкнулся в себе, и достучаться до него было невозможно.
Дети чувствовали напряжение. Вика спросила однажды:
– Мама, вы с папой ссоритесь?
– Нет, солнышко. Просто у папы трудный период на работе.
Но Вика не верила. Она стала тихой, замкнутой.
Лидия Павловна вела себя образцово. Не выходила из комнаты лишний раз, готовила еду и оставляла в кастрюлях, чтобы каждый разогрел себе сам. Говорила Максиму, когда они сталкивались в коридоре:
– Максимушка, прости меня. Я понимаю, что ты не можешь сейчас. Но знай, я люблю тебя.
Он молчал и проходил мимо.
Катя наблюдала за этим спектаклем и понимала, что свекровь играет свою партию идеально. Она изображала раскаяние, смирение. Давала Максиму время. Ждала, когда он оттает.
И он оттаял. Через три недели.
Катя вернулась с работы и услышала голоса на кухне. Максим и Лидия Павловна сидели за столом, пили чай. Максим говорил:
– Мам, я не оправдываю то, что ты сделала. Это было неправильно. Жестоко. Но я понимаю, что ты боялась. Что тебе было тяжело одной. – Он взял её руку. – Ты всё-таки моя мать. Я не могу тебя бросить.
Лидия Павловна плакала.
– Спасибо, сынок. Ты не представляешь, как мне легче стало.
Катя стояла в дверях и смотрела на них. Максим поднял глаза, увидел её.
– Катюш, пойдём поговорим.
Они прошли в спальню. Максим закрыл дверь, повернулся к ней.
– Я решил простить маму.
– Понятно.
– Катя, она старая. Ей страшно. Да, она поступила ужасно. Но что я могу сделать? Выгнать её? Она моя мать.
– Я знаю, – Катя сидела на кровати, сложив руки на коленях. – Ты не способен её выгнать. Она это знала с самого начала. Именно поэтому всё и затеяла.
– Ты злишься на меня.
– Нет. Я просто понимаю, что мы в ловушке. Все мы. Ты, я, дети. И выхода нет.
Максим сел рядом с ней. Взял за руку.
– Катюш, давай попробуем жить дальше. Ну да, она живёт с нами. Ну и что? Квартира большая. Мы сможем ужиться.
Катя посмотрела на него. На его усталое лицо, на глаза, полные просьбы. Она любила этого человека. Но сейчас он казался ей чужим. Потому что он выбрал мать. А не её.
– Хорошо, – сказала она тихо. – Будем жить дальше.
И они стали жить. Октябрь перешёл в ноябрь, ноябрь в декабрь. Внешне всё наладилось. Максим снова разговаривал с матерью, даже шутил иногда. Лидия Павловна была довольна, расцветала на глазах. Катя выполняла свои обязанности: работа, дети, дом. Всё было как надо.
Но внутри у неё поселился холод. Она смотрела на свекровь и видела врага. Они разговаривали вежливо, улыбались друг другу, но за каждой фразой был двойной смысл.
– Катюша, ты не могла бы купить мне таблетки от давления? А то что-то сердце пошаливает.
– Конечно, Лидия Павловна. Надеюсь, вам не станет хуже.
– Не волнуйся, милая. Я теперь буду жить долго. Теперь мне есть ради чего.
Они сидели за одним столом, ели одну еду, дышали одним воздухом. И ненавидели друг друга тихо, методично, каждый день.
Максим этого не видел. Или не хотел видеть. Он старался делать вид, что всё в порядке. Что они просто большая семья, которая живёт вместе.
Катя пыталась говорить с ним.
– Максим, мне тяжело. Я не могу так жить.
– Катюш, потерпи. Пройдёт время, привыкнешь.
– Я не хочу привыкать. Я хочу свой дом. Свою жизнь.
– Это и есть наш дом. Наша жизнь.
Она замолчала. Поняла, что он не слышит её. Не хочет слышать. Потому что если услышит, ему придётся делать выбор. А он не готов.
Однажды вечером в конце декабря Катя вернулась домой поздно. Задержалась на работе, потом заехала к Оксане, выпили по бокалу вина, говорили о жизни. Оксана спрашивала, как дела, и Катя отвечала: «Нормально». Оксана смотрела на неё и качала головой:
– Кать, ты угасаешь. Это видно. Почему ты не уйдёшь?
– Куда? У меня нет денег на аренду, всё в кредит ушло. У меня дети. Я не могу их забрать, они в школе, у них здесь жизнь. Да и Максим не отдаст. Он скажет, что я бросила семью, суд оставит детей с ним. – Катя допила вино. – Я в западне, Окс. И знаешь, что самое страшное? Я привыкаю. Я начинаю думать, что, может, так и надо. Что это моя судьба.
– Не говори так, – Оксана сжала её руку. – Ты не должна смиряться.
– А что мне делать?
Оксана молчала. Потому что не знала ответа.
Катя вернулась домой. В квартире было тихо. Дети спали. Максим смотрел телевизор в гостиной. Из комнаты свекрови доносился звук сериала.
Катя прошла на кухню, поставила чайник. Стояла у окна, ждала, когда вода закипит. За окном шёл снег. Первый снег этой зимы.
– Катюша, ты пришла? – в дверях появилась Лидия Павловна. Она была в халате, с чашкой в руке. – Я тоже чаю захотела.
Они стояли на кухне вдвоём. Чайник закипел, свистнул. Катя выключила его, налила кипяток в свою чашку. Лидия Павловна налила в свою.
– Знаешь, Катюша, я тут подумала, – сказала свекровь, помешивая сахар. – Может, нам с тобой заключить перемирие? А то как-то неудобно получается. Живём вместе, а будто на ножах.
Катя посмотрела на неё.
– Перемирие?
– Ну да. Я понимаю, что ты на меня обижена. Но что сделано, то сделано. Мы теперь все равно вместе. Может, попробуем жить по-человечески? – Лидия Павловна улыбнулась. – Я могу больше помогать по дому. Могу с детьми сидеть, когда ты задерживаешься. Я же не злодейка. Просто хотела себе нормальную старость.
Катя слушала её и чувствовала, как внутри поднимается волна ярости. Эта женщина разрушила её жизнь. Обманула, манипулировала, заперла в клетке. И теперь предлагает «перемирие». Будто они равные стороны конфликта. Будто у Кати был выбор.
– Знаете что, Лидия Павловна, – Катя поставила чашку на стол. – Я никогда не заключу с вами перемирие. Потому что я знаю, кто вы. Я буду жить здесь, потому что мне некуда идти. Буду выполнять свои обязанности, потому что у меня дети и муж. Но я никогда не забуду и не прощу то, что вы сделали. Никогда.
Лидия Павловна смотрела на неё. Улыбка сползла с её лица. В глазах появилось что-то жёсткое.
– Ну и зря, – сказала она тихо. – Потому что мы теперь будем жить так много лет. Я ещё поживу, Катюша. Мне ещё лет двадцать впереди, не меньше. Врач говорил, что у меня здоровье как у лошади. – Она допила чай, поставила чашку в раковину. – Так что смирись. Или сойдёшь с ума.
Она вышла из кухни. Катя осталась стоять одна. Смотрела на свою чашку. На свои руки, которые вцепились в край стола.
Двадцать лет. Может быть, больше. Вся жизнь. Вся её оставшаяся жизнь пройдёт в этой квартире, с этой женщиной, в этой войне без выстрелов.
Катя медленно села на стул. Положила голову на руки. И впервые за все эти месяцы заплакала. Тихо, без звука, чтобы никто не услышал.
Плакала долго. Потом вытерла глаза, встала. Вымыла чашку, выключила свет на кухне. Прошла в спальню. Легла рядом с Максимом. Он спал.
Катя лежала в темноте и думала о том, что завтра снова наступит утро. Она встанет, приготовит завтрак детям, пойдёт на работу. Вернётся вечером, поужинает за одним столом с Максимом, с детьми, с Лидией Павловной. Они будут разговаривать о погоде, о новостях, о том, что показывали по телевизору. Будут улыбаться. Будут делать вид, что всё в порядке.
А она будет знать правду. Знать, что они заперты. Все. Максим тоже, хотя он этого не понимает. Заперты в квартире, которую построили на лжи, в семье, которую разъедает молчаливая ненависть.
И выхода нет. Потому что правда известна, но правда ничего не изменила. Потому что свекровь выиграла. Окончательно. Навсегда.
Катя закрыла глаза. Попыталась заснуть. Но сон не шёл. Она лежала и слушала, как Максим дышит во сне. Как за стеной, в своей светлой комнате с окнами на парк, укладывается спать Лидия Павловна. Как скрипнула её кровать. Как щёлкнул выключатель.
Тишина.
И в этой тишине Катя вдруг с пугающей ясностью осознала, что это навсегда. Что завтра будет то же самое. И послезавтра. И через год. И через пять. Пока дети не вырастут и не уедут. А может, и не уедут, потому что Лидия Павловна наверняка придумает способ удержать их. Скажет, что совсем больная стала, что внуки должны о бабушке заботиться.
Катя представила себя через десять лет. Сорок восемь. Лидия Павловна семьдесят восемь, но всё ещё крепкая, всё ещё здесь. Та же кухня. Те же вежливые разговоры с ядом под каждым словом. Та же война, в которой нельзя победить, потому что противник уже занял все позиции.
И Максим. Максим, который так и не увидит, не захочет увидеть. Который до конца жизни будет балансировать между матерью и женой, делая вид, что конфликта нет.
В коридоре раздались лёгкие шаги. Катя напряглась. Артём. Он иногда ходил ночью в туалет. Шаги приблизились к их двери, остановились. Потом раздался тихий стук.
– Мама?
Катя встала, вышла в коридор. Артём стоял босиком, в пижаме. Лицо сонное, глаза испуганные.
– Что случилось, солнышко?
– Мне приснился плохой сон. Можно я у вас посплю?
– Конечно, иди.
Он забрался к ним в кровать, устроился между ней и Максимом. Максим сонно обнял его. Катя погладила сына по голове.
– Спи, малыш. Всё хорошо.
Артём затих, задышал ровно. Катя лежала и смотрела на его лицо в темноте. Невинное, спокойное детское лицо. Он ничего не знал. Не знал, что дом, в котором они живут, построен на обмане. Что бабушка, которая печёт ему печенье и рассказывает сказки, способна на чудовищную ложь ради своей выгоды. Что родители живут в холодной войне, которая никогда не кончится.
Надо защитить его. Защитить обоих детей. Сделать так, чтобы они выросли нормальными, не искалеченными этой атмосферой. Но как? Как жить в доме, где каждый день напоминание о предательстве, и при этом сохранить для детей ощущение, что всё в порядке?
Катя не знала ответа. Знала только, что надо попробовать. Ради них.
Она заснула под утро, тяжёлым, беспокойным сном.
Проснулась от будильника. Максим уже встал, Артём спал рядом. Катя осторожно выбралась из кровати, пошла на кухню. Лидия Павловна уже была там, варила кашу.
– Доброе утро, Катенька. Я тут решила сделать всем овсянку. Полезно.
– Доброе утро.
Они стояли на кухне, каждая занятая своим делом. Катя наливала кофе, свекровь помешивала кашу. Будничная утренняя рутина. Ничего особенного.
Но Катя чувствовала, как воздух между ними наэлектризован. Как каждое движение, каждое слово наполнено смыслом, который не виден постороннему глазу. Они играли роли. Снохи и свекрови, которые мирно живут вместе. И эту игру нельзя было прервать, потому что за ней стояла семья. Максим. Дети. Всё, что было важно.
Максим вошёл на кухню, уже одетый, готовый к работе.
– Доброе утро. Как спалось?
– Нормально, – ответила Катя.
– Максимушка, садись, я тебе кашки наложу, – засуетилась Лидия Павловна.
Он сел за стол. Мать поставила перед ним тарелку с дымящейся овсянкой, и он благодарно улыбнулся ей. Она погладила его по плечу, материнским жестом, и Катя увидела, как в её глазах мелькнуло торжество. Мимолётное, но безошибочное.
Лидия Павловна посмотрела на Катю через стол. Их взгляды встретились. И в этом взгляде было всё. Победа. Уверенность. Знание, что игра выиграна.
Катя отвела глаза первой. Сделала глоток кофе. Горячий, обжигающий.
Дети проснулись, прибежали на кухню. Вика в школьной форме, Артём сонный, волосы дыбом. Лидия Павловна суетилась, накладывала им кашу, расспрашивала, что в школе сегодня.
Обычное утро. Такое же, как вчера. Такое же, как будет завтра.
Максим допил кофе, встал.
– Я пошёл. Вечером задержусь, совещание.
– Хорошо, – Катя кивнула.
Он поцеловал её в щёку, машинально. Поцеловал детей. Обнял мать на прощание.
– Пока, мам. Береги себя.
– Иди, сынок. Я тут присмотрю за всеми.
Он ушёл. Дверь хлопнула. Катя помогла детям собраться, проводила до подъезда, проводила взглядом, как они побежали к школьному автобусу.
Вернулась в квартиру. Лидия Павловна мыла посуду.
– Катюш, ты сегодня пораньше вернёшься? А то я хотела в поликлинику сходить, талончик взять.
– Постараюсь.
– Вот и хорошо. Спасибо, милая.
Катя оделась, ушла на работу. В метро было душно, много людей. Она стояла, прижатая к поручню, и смотрела в окно на мелькающую темноту туннеля. Думала о том, что в её жизни больше нет выбора. Нет точки, в которой можно развернуться и пойти по-другому. Всё уже случилось. Все решения уже приняты. Остаётся только идти дальше, по этому пути, который выбрали за неё.
На работе она функционировала на автомате. Отвечала на письма, разговаривала с клиентами, улыбалась коллегам. Никто не замечал, что внутри неё пустота.
В обед позвонила Оксана.
– Кать, как ты?
– Нормально.
– Не ври. Я слышу по голосу.
Катя вздохнула.
– Окс, я устала. Просто очень устала.
– Может, приедешь ко мне вечером? Выпьем вина, поговорим.
– Не могу. Обещала свекрови, что вернусь пораньше. Она в поликлинику собралась.
– Господи, Катя, ты её обслуживаешь, как прислуга.
– Нет. Я просто... живу. Так, как получается.
– Это не жизнь. Это существование. – Оксана помолчала. – Слушай, а ты не думала... ну, о разводе?
Катя закрыла глаза.
– Думала. Но это не выход. Я потеряю детей. Максим не отдаст. Скажет, что я бросила семью, суд оставит их ему. И они останутся здесь, с ней. Без меня.
– А если с детьми?
– Куда? На съёмную квартиру на свою зарплату? С двумя детьми? Я не потяну. Половину зарплаты отдаю на кредит, который мы взяли на эту квартиру. У меня ничего не останется. – Катя открыла глаза, посмотрела в окно своего офиса. – Я в западне, Окс. Полной и абсолютной.
– Чёрт, – выдохнула Оксана. – Мне так тебя жаль.
– Не надо жалеть. Надо просто... не знаю. Принять. Смириться.
– Не смиряйся, Кать. Это ведь она выиграла, если ты смиришься.
– Она уже выиграла. Давно. С самого начала.
Они помолчали.
– Я люблю тебя, подруга, – сказала Оксана. – И я всегда на твоей стороне. Помни это.
– Спасибо.
Катя вернулась домой в шесть вечера. Лидия Павловна уже была готова идти, в пальто, с сумкой.
– А, Катюш, вовремя. Я побежала, а то регистратура закроется скоро. Ты тут за супом присмотришь? Я борщ сварила, на плите стоит.
– Хорошо.
Свекровь ушла. Катя сняла обувь, прошла на кухню. Борщ действительно стоял на плите, в большой кастрюле. Катя подняла крышку, посмотрела. Красный, наваристый, с мясом и сметаной. Пахло вкусно.
Она села за стол. Положила руки на столешницу. Смотрела на кастрюлю и думала о том, как легко было бы взять и вылить всё это в раковину. Просто так. Из вредности. Из желания сделать хоть что-то, хоть какой-то мелкий вредительский жест. Чтобы хоть на секунду почувствовать, что у неё есть власть. Хоть над чем-то.
Но она не сделала этого. Потому что это было бы глупо. Потому что Максим спросил бы, что случилось с борщом, и пришлось бы врать. Потому что она не хотела опускаться до такого. До мелкой, жалкой мести.
Катя встала, пошла к себе в комнату. Переоделась в домашнее. Легла на кровать. Смотрела в потолок.
Время шло. За окном темнело. Где-то далеко, на улице, гудели машины, смеялись люди, шла обычная жизнь. А здесь, в этой квартире, в этой комнате, время замерло. Катя лежала и думала о том, что так она будет лежать ещё много раз. Десятки, сотни, тысячи раз. Приходить с работы в эту квартиру, в эту комнату, ложиться на эту кровать. И каждый раз чувствовать то же самое. Пустоту. Безысходность. Тихий, въедливый ужас от осознания, что это навсегда.
Дверь открылась. Максим вошёл.
– Катюш, ты чего лежишь? Опять голова болит?
– Да, немного.
Он сел на край кровати, погладил её по волосам.
– Может, таблетку выпить?
– Не надо. Полежу, пройдёт.
– Как хочешь. Я пойду разогрею борщ, мама сварила. Будешь?
– Нет, не хочу.
– Кать, ты совсем не ешь в последнее время. Похудела. Надо беречь себя.
Он наклонился, поцеловал её в лоб. Ушёл.
Катя слышала, как он на кухне гремит кастрюлями, как возвращается Лидия Павловна, как они разговаривают. Голоса доносились приглушённо, слова не разобрать. Но интонации слышны. Мягкие, домашние. Мать и сын.
Потом пришли дети. Вика заглянула в спальню.
– Мам, ты болеешь?
– Нет, солнце. Просто устала.
– Бабушка зовёт ужинать.
– Иди, я сейчас приду.
Вика ушла. Катя встала, посмотрела на себя в зеркало. Бледное лицо, впалые щёки, тёмные круги. Она действительно похудела. И постарела. За эти несколько месяцев, с мая, когда всё началось, она будто прожила несколько лет.
Катя вышла на кухню. Все сидели за столом. Максим, дети, Лидия Павловна. Перед каждым тарелка с борщом. Хлеб, сметана. Обычный семейный ужин.
Катя села на своё место. Лидия Павловна придвинула ей тарелку.
– Катюш, кушай. Я специально для тебя овощей побольше положила, ты же любишь.
– Спасибо.
Они ели. Максим рассказывал про работу, про нового начальника, который требует невозможного. Дети рассказывали про школу. Вика получила пятёрку по математике. Артём подрался с мальчишкой из параллельного класса.
– Артёмка, драться нельзя, – Лидия Павловна качала головой. – Ты же умный мальчик.
– Он первый начал, бабуль. Сказал, что у меня мама злая.
Повисла пауза. Катя почувствовала, как все посмотрели на неё. Максим нахмурился.
– Кто так сказал?
– Петька Смирнов. Он говорит, его мама сказала, что наша мама всегда хмурая и страшная.
– Хватит, Артём, – Максим оборвал его. – Не надо слушать всяких Петек. Мама не злая. Она просто устаёт на работе.
Катя молча ела борщ. Чувствовала взгляд свекрови на себе. Подняла глаза. Лидия Павловна смотрела на неё с выражением участия.
– Катюша, а правда, может, тебе в отпуск надо? Отдохнуть где-нибудь? Съездить к морю, например?
– У меня нет денег на отпуск, – ответила Катя ровно.
– Ну, мы же можем скинуться. Максим, правда ведь? Пусть Катюша отдохнёт.
– Мам, у нас сейчас каждая копейка на счету. Кредит платим, – Максим развёл руками. – Катюш, потерпи до лета. Летом съездим всей семьёй куда-нибудь.
Всей семьёй. Включая Лидию Павловну. Конечно.
– Не надо никуда ездить, – Катя положила ложку. – Я в порядке.
Ужин закончился. Дети пошли делать уроки. Максим сел перед телевизором. Лидия Павловна ушла к себе. Катя убрала со стола, помыла посуду. Вытерла руки. Посмотрела на часы. Девять вечера.
Ещё три часа до сна. Три часа надо чем-то заполнить. Можно посмотреть сериал. Или почитать книгу. Или просто сидеть и смотреть в стену.
Катя пошла к себе. Закрылась в спальне. Достала телефон, открыла фотографии. Пролистала до старых, тех, что были сделаны год назад. Вот они в их старой квартире, двушке на пятом этаже. Новый год. Все счастливые, нарядные. Ёлка. Дети с подарками. Максим обнимает её, целует в щёку. На лице Кати улыбка. Настоящая, живая.
Она смотрела на эту фотографию и не узнавала себя. Та женщина на экране казалась чужой. Из другой жизни. Из той, которая кончилась в мае, когда Максиму позвонили и сказали, что у его матери рак.
Нет. Не когда позвонили. А раньше. Когда Лидия Павловна решила, что хочет жить с ними. Вот тогда и кончилась та жизнь. Всё остальное было уже последствиями.
Катя закрыла фотографии. Легла на кровать. Попыталась читать, но буквы расплывались перед глазами.
В коридоре раздались шаги. Остановились у их двери. Тихий стук.
– Катюша, ты не спишь? – голос Лидии Павловны.
Катя не ответила. Притворилась спящей.
– Катюша, я знаю, что ты не спишь. Мне надо поговорить.
Пауза. Потом дверь тихо открылась. Свекровь вошла, прикрыла дверь за собой. Подошла к кровати, села на край.
– Я вижу, как ты страдаешь. Как угасаешь. – Лидия Павловна говорила тихо. – И мне правда жаль. Не думай, что у меня нет совести. Есть. И мне действительно неприятно видеть, что ты вот так... растворяешься.
Катя лежала, не открывая глаз.
– Но что я могу сделать? – продолжала свекровь. – Вернуть всё назад? Невозможно. Квартиры проданы. Деньги потрачены. Мы все здесь. И никуда уже не деться. – Она вздохнула. – Ты можешь ненавидеть меня. Можешь мечтать, чтобы я умерла. Но это ничего не изменит. Я живу здесь. И буду жить ещё долго. А ты... ты можешь продолжать страдать. Или можешь принять ситуацию. Найти в ней какие-то плюсы. Ну, не знаю, больше времени на работу, на себя. Я же с детьми сижу, помогаю. Дом веду. Ты свободнее стала, по сути.
Катя открыла глаза. Повернула голову. Посмотрела на свекровь.
– Уйдите.
Лидия Павловна встала.
– Как скажешь. Я просто хотела поговорить. По-человечески. – Она пошла к двери, остановилась на пороге. – Знаешь, Катюша, я тебя понимаю. Правда. На твоём месте я бы, наверное, тоже ненавидела. Но жизнь такая штука... в ней не бывает справедливости. Бывает только то, что есть. И с этим приходится жить.
Она вышла, закрыла дверь.
Катя лежала и смотрела в темноту. Слова свекрови звучали в голове. «Бывает только то, что есть. И с этим приходится жить».
Да. Приходится.
Пришёл Максим, лёг рядом. Обнял её.
– Спокойной ночи, любимая.
– Спокойной.
Он заснул быстро. Катя слушала его дыхание. За стеной, в комнате свекрови, тоже была тишина. Лидия Павловна, наверное, тоже спала. Спала спокойно, в своей светлой комнате, которую она так хотела. Которую получила.
А Катя лежала в темноте и думала о том, что завтра будет новый день. И он будет таким же, как сегодня. И как вчера. И как все дни, которые ещё придут. Бесконечная череда одинаковых дней, в этой квартире, с этими людьми. С женщиной, которая разрушила её жизнь и теперь живёт рядом, за стеной. С мужем, который не видит, не хочет видеть. С детьми, которых она пытается защитить, но не знает, как.
Катя закрыла глаза. Где-то глубоко внутри, в самом центре груди, было холодное, тяжёлое чувство. Не ярость. Не отчаяние. Просто пустота. Ледяная и бесконечная. Пустота там, где раньше была жизнь.
И с этим ей теперь жить.
Каждый день.
Каждый божий день.
Навсегда.