— Это что такое? Олег, я тебя спрашиваю, что это за звук, как будто мы на лесопилке?
Марина бросила дорожную сумку прямо у порога, даже не сняв обувь. Звук, который встретил её вместо привычной тишины квартиры, был мерзким, скрежещущим — ритмичное «вжик-вжик», от которого сводило зубы. В воздухе висела плотная, сладковатая взвесь древесной пыли, щекочущая ноздри. Она прошла в гостиную, чувствуя, как под подошвами кроссовок хрустит мелкая стружка.
Картина, открывшаяся ей, была настолько абсурдной, что мозг отказался воспринимать её сразу. Посреди комнаты, на расстеленных газетах «Из рук в руки» десятилетней давности, стоял Олег. Он был в защитных очках, купленных, видимо, в строительном за копейки, и в майке, уже пропитавшейся потом. В руках он сжимал ножовку с ярко-оранжевой ручкой.
Но ужас был не в Олеге. Ужас был под ним.
— О, Маришка! Ты рано, — Олег выпрямился, утирая лоб тыльной стороной ладони, оставив на лице грязный развод. — А я тут сюрприз готовлю. Решил, пока ты на даче с помидорами воюешь, я квартиру облагорожу.
Марина смотрела на то, что еще утром было её столом. Массивный, темный дуб, переживший революцию, две войны и три переезда. Стол, за которым её прадед писал диссертацию, а дед проверял чертежи. Стол, чьи резные ножки в виде львиных лап были отполированы тысячами касаний.
Теперь столешница была распилена ровно посередине. Грубый, светлый срез зиял, как открытая рана на теле благородного животного. Одна из львиных лап валялась отдельно, сиротливо заваленная опилками.
— Ты... — голос Марины сел, превратившись в сиплый шепот. Она шагнула вперед, не веря своим глазам. — Ты что наделал?
— Да погоди ты паниковать, — Олег махнул рукой, в которой все еще была ножовка. — Я в ТикТоке видел, сейчас тема такая — апсайклинг называется. Берешь старье, которое только место занимает, и делаешь вещь! Смотри, вот эти две половины столешницы пойдут на полки в коридор, я их друг над другом повешу на цепях. Стиль лофт, понимаешь? А из ножек сделаем основание для обувницы. Будет пушка! Такой массив сейчас бешеных денег стоит, а у нас он просто пыль собирал.
Марина подошла вплотную. Она провела пальцем по свежему спилу. Дерево было живым, плотным, пахло вековой историей, которую сейчас грубо кромсали тупой ножовкой из хозяйственного магазина. Лак, покрывавший поверхность, пошел трещинами от вибрации.
— Ты распилил мой антикварный дубовый стол девятнадцатого века, который достался мне от деда, чтобы сделать из него полку для обуви в коридоре? Ты уничтожил семейную реликвию своими кривыми руками! Ты вандал! Я сейчас распилю твою игровую приставку и сделаю из нее подставку под горячее!
— Чего ты завелась-то? — Олег снял очки, и его глаза, лишенные пластиковой защиты, смотрели на нее с искренним недоумением. — Какой девятнадцатый век? Это дрова, Марин. Гроб на колесиках. Он половину комнаты занимал, пройти нельзя было, не ударившись бедром. Я функциональность повышаю. Мы в двадцать первом веке живем, нам нужен минимализм, воздух, а не эта музейная духота.
Он пнул ногой отпиленную львиную лапу, отбрасывая её в сторону, как ненужную корягу. Глухой стук дерева о паркет отозвался в голове Марины ударом молота.
— Ты называешь это дровами? — она подняла глаза на мужа. Взгляд её стал тяжелым, немигающим. — Этот стол стоил больше, чем вся твоя жизнь, Олег. И дело не в деньгах. За этим столом мой дед меня читать учил. Здесь каждая царапина — это память. А ты... ты просто взял ножовку и решил сделать из него подставку под свои грязные кроссовки?
— Ой, ну началось, — Олег закатил глаза, явно раздражаясь тем, что его гениальный дизайнерский порыв не оценили. — Опять ты со своей памятью. Вещи должны служить людям, а не наоборот. Ну стоял он, ну пылился. Лаком вонял. А так хоть польза будет. Я, между прочим, старался. С утра пилю, дуб твердый, зараза, три полотна сменил. Ты бы хоть спасибо сказала, что муж у тебя рукастый.
— Рукастый? — Марина усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Ты не рукастый, Олег. Ты безмозглый. Ты даже не спросил меня. Ты просто решил, что имеешь право уничтожить то, что тебе не принадлежит.
Она обвела взглядом комнату. Везде были опилки. Они покрывали диван, телевизор, подоконник. Мелкая древесная пыль осела на шторах. Олег превратил их уютную гостиную в цех по переработке её прошлого в щепки.
— Слушай, ну сделанного не воротишь, — Олег пожал плечами и снова надел очки, всем видом показывая, что разговор окончен и пора возвращаться к работе. — Не истери. Вот увидишь, когда я все зашкурю, морилкой покрою и лаком матовым пройдусь — будет конфетка. Все гости обзавидуются. Это ж эксклюзив! Хендмейд!
Он снова приставил ножовку к дереву, нацеливаясь отпилить вторую ножку. Зубья вгрызлись в темную древесину с противным хрустом.
Марина смотрела на его спину, на то, как двигаются его лопатки под мокрой майкой. Ей вдруг стало кристально ясно: перед ней чужой человек. Не просто муж, который совершил ошибку. А варвар, который ворвался в её храм и начал жарить шашлыки на алтаре, искренне полагая, что так теплее и сытнее.
— Положи ножовку, — сказала она тихо.
— Сейчас, допилю, тут сучок попался, — пропыхтел Олег, не оборачиваясь. — Упрямое дерево, как и твой дед, наверное, был.
Это было последней каплей. Упоминание деда в таком тоне, под визг пилы, уничтожающей его наследие, сорвало предохранитель. Марина медленно развернулась и пошла в спальню. Туда, где в углу, в специальном чехле, стояла святая святых Олега — его рыболовные снасти.
— Ты прав, Олег, — крикнула она из коридора, и её голос звучал пугающе спокойно. — Вещи должны приносить пользу. А если они только место занимают — это хлам.
— Вот видишь! — обрадовался Олег, продолжая пилить. — Я знал, что ты поймешь! Лофт — это сейчас самый писк!
Он не видел, как Марина расстегнула молнию на чехле. Не видел, как её пальцы сомкнулись на рукоятке японского спиннинга Shimano, который он купил месяц назад, потратив половину отпускных. Тонкий, изящный, невероятно прочный углепластик хищно блеснул в полумраке спальни.
— А ты не думал, что этот «пылесборник», как ты выразился, пережил блокаду? — голос Марины звучал глухо, будто она говорила из-под толщи воды. Она вышла из спальни, но не сразу подошла к Олегу. Она остановилась в дверном проеме, сжимая в руке тот самый чехол, который муж пока не замечал в пылу своего разрушительного энтузиазма. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас распилил? Это не просто доски, Олег. Это цельный мореный дуб. Таких деревьев уже не растет.
— Ой, ну опять ты за свое! Блокада, война, царь Горох... — Олег выпрямился, откладывая ножовку. Он выглядел искренне обиженным. Его творческий порыв разбивался о стену женского непонимания, и это его бесило. — Марин, мы живем здесь и сейчас. Ты посмотри на эту комнату! Она же была похожа на склеп. Темно, тесно, пахнет старой бумагой. Я добавляю воздуха! Я делаю пространство эргономичным. Ты в «Пинтерест» вообще заходишь? Там сейчас все так делают. Смешивают эпохи. Вот будет у нас лофт с элементами винтажа.
— Винтажа? — переспросила она, и в этом слове было столько яда, что хватило бы отравить колодец. — Ты называешь винтажом то, что ты варварски расчленил? Ты хочешь поставить свои грязные, вонючие кроссовки, в которых ты ходишь по слякоти, на ту самую столешницу, где мой прадед писал научные труды? Ты хочешь, чтобы реагенты с твоей подошвы разъедали дерево, которое хранили сто лет?
Олег фыркнул, стряхивая опилки с потных рук на штаны. Он подошел к одной из отпиленных половин столешницы и похлопал по ней ладонью, как по крупу лошади.
— Да что ты заладила: «прадед, прадед». Твой прадед умер сто лет назад, ему уже все равно. А мне не все равно, куда обувь ставить. У нас в коридоре вечно свалка, пройти негде. Я решаю бытовую проблему! Я, как мужчина, беру и делаю. А ты только ноешь и цепляешься за старье. Знаешь, почему мы ремонт три года начать не можем? Потому что тебе жалко выбросить каждый рваный носок, если он «с историей»!
Марина смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то необратимо меняется. Это было похоже на то, как лопается натянутая струна — резко, больно и с звенящим эхом. Она вдруг увидела Олега не как своего мужа, с которым делила завтраки и планы на отпуск, а как чужеродный организм. Вирус, который проник в её дом и начал перестраивать его под себя, уничтожая здоровые клетки.
— А ящики? — тихо спросила она, чувствуя, как холодеют пальцы. — В столе были выдвижные ящики. Там лежали старые перьевые ручки, чернильница, письма... Где они?
Олег на секунду замялся, его взгляд метнулся в угол комнаты, где стоял черный мусорный пакет, туго набитый чем-то угловатым.
— Ну... я вытряхнул все, — буркнул он, стараясь не смотреть ей в глаза. — Там хлам был какой-то. Высохшие стержни, бумажки желтые, скрепки ржавые. Я думал, это мусор. Марин, ну серьезно, кому нужны засохшие чернила? Я освободил место для полезных вещей. Для крема обувного, для губок, для ложки.
— Ты выбросил письма? — прошептала она.
— Да это даже не письма были, а какие-то каракули! — взорвался Олег, переходя в наступление. Лучшая защита — это нападение, так он считал. — Ты сама туда не заглядывала лет пять! А теперь строишь из себя хранительницу музея! Лицемерка! Если тебе так дорог этот стол, надо было его реставрировать, а не заваливать глянцевыми журналами. А теперь поздно. Я уже распилил. И знаешь что? Получилось круто! Срез идеальный, дерево крепкое. Будет вечная вещь. Обувница на века!
Он пнул кучу опилок, подняв облако пыли. В этом жесте было столько пренебрежения, столько тупой, самодовольной уверенности в своей правоте, что Марину замутило. Он не просто уничтожил вещь. Он уничтожил её прошлое, посчитав его менее важным, чем место для своих ботинок. Он вышвырнул память о её семье в мусорный пакет, чтобы освободить место для гуталина.
— Ты прав, Олег, — сказала она, и её голос стал твердым и гладким, как лезвие ножа. — Абсолютно прав. Мы слишком захламили квартиру. Слишком много вещей, которые занимают место и не приносят пользы. Вещей, которые только пыль собирают и раздражают своим видом.
Она медленно подняла руку, в которой держала чехол. Олег, наконец, обратил внимание на предмет в её руках. Он прищурился, пытаясь сквозь запыленные очки разглядеть, что это.
— Это что? — спросил он, и в его голосе проскользнула первая нотка тревоги. — Это... мой спиннинг? Марин, положи на место. Это не игрушка, это японский карбон, он стоит как крыло от самолета.
— Карбон? — переспросила она, медленно расстегивая молнию. — Это просто палка, Олег. Дорогая, понтовая палка для ловли рыбы, которую ты приносишь раз в год, и то — кошке на смех. Она занимает место в шкафу. Она собирает пыль. Она мешает мне вешать пальто.
— Не смей, — Олег сделал шаг вперед, выставив руку. Его лицо побледнело, проступили красные пятна гнева. — Ты не посмеешь. Это моя вещь. Я на нее копил. Это мое хобби! Это святое!
— Святое? — Марина горько усмехнулась. — Твое хобби — святое? А мой дед, значит, мусор? Твоя карбоновая палка важнее истории моей семьи? Ты считаешь, что имеешь право пилить мою душу ножовкой, а я не могу тронуть твою пластмасску?
— Это другое! — заорал он, срываясь на визг. — Стол был старый и уродливый! А спиннинг новый и технологичный! Ты не сравнивай жопу с пальцем! Положи, я сказал!
Он был уверен, что она блефует. Женщины часто так делают — пугают, кричат, машут руками, а потом плачут и идут пить валерьянку. Олег был уверен, что контролирует ситуацию. Он был мужиком, который делает ремонт, а она — просто истеричной бабой, которая не понимает в дизайне.
Марина достала удилище из чехла. Оно было легким, черным, матовым, с идеальными кольцами и пробковой рукоятьтью. Совершенство инженерной мысли. Олег замер, как кролик перед удавом.
— Ты говорил, что любишь стиль лофт? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни слез, ни мольбы. Только холодная пустота. — Ты говорил, что нужно избавляться от лишнего? Что старье только место занимает? Я полностью поддерживаю твою концепцию, дорогой. Мы начинаем новую жизнь. Прямо сейчас.
Она перехватила тонкое, упругое удилище обеими руками, широко расставив локти.
— Нет! Марин, стой! Ты пожалеешь! — Олег рванулся к ней, спотыкаясь об отпиленную ножку стола.
Но было уже поздно. Марина подняла колено.
Звук ломающегося карбона был сухим, коротким и страшным. Он походил на выстрел из мелкокалиберной винтовки, раздавшийся в замкнутом пространстве. Дорогое японское удилище, рассчитанное на вываживание крупного хищника, не выдержало резкого удара об острое женское колено. Глянцевый бланк хрустнул и повис на внутренних волокнах жалкой, переломленной веткой.
Олег застыл на полпути, не добежав до жены всего пару шагов. Его рот был открыт в беззвучном крике, а руки нелепо тянулись вперед, словно он мог силой мысли склеить то, что только что было уничтожено.
— Ты... ты что наделала? — просипел он, глядя на обломки так, будто Марина перерезала горло живому существу. — Это же... это же «Shimano»! Ты хоть понимаешь, сколько я за него отдал? Ты, тварь, ты три моих зарплаты только что сломала!
Марина не ответила. В её движениях появилась механическая, пугающая четкость робота-ликвидатора. Она перехватила верхнюю часть спиннинга, которая всё ещё болталась на леске, и с хрустом переломила её ещё раз, уже просто руками. Тонкий кончик отлетел в сторону и ударился о шкаф.
— Я оптимизирую пространство, Олег, — спокойно произнесла она, глядя ему прямо в расширенные от ужаса зрачки. — Избавляюсь от хлама. Ты же сам сказал: если вещь лежит без дела — это мусор. А мусору место на помойке.
Она размахнулась и со всей силы ударила катушкой — сложным механизмом с десятком подшипников — о косяк двери. Послышался звон рассыпающихся деталей, шпуля отлетела, звякнув о паркет, ручка погнулась под неестественным углом. Теперь это был просто кусок искореженного металла.
— Сука! — взревел Олег, наконец выйдя из ступора. Его лицо побагровело, жилы на шее вздулись. Он бросился к ней, пытаясь вырвать остатки своей гордости. — Отдай! Не трогай! Я тебя сейчас...
Марина швырнула искореженные остатки снастей ему в лицо. Он инстинктивно закрылся руками, и пластиковые обломки больно хлестнули его по предплечьям. Пока он приходил в себя, отряхиваясь и скуля от бессильной злобы, Марина уже развернулась и широким шагом направилась к входной двери.
Она распахнула её настежь, впуская в квартиру холодный, затхлый воздух подъезда. Затем вернулась в гостиную, где в облаке опилок валялись результаты «дизайнерского» труда мужа.
— Ты говорил, стиль лофт? — спросила она, наклоняясь и хватая тяжелую половину дубовой столешницы. Дерево было массивным, неподъемным для одной женщины, но ярость придала ей сил, которых хватило бы, чтобы сдвинуть гору. — Говорил, нужно освободить место для жизни? Отличная идея.
Она волоком потащила кусок стола по паркету. Срез царапал пол, оставляя глубокую борозду на лаке, но Марине было плевать. Квартира уже перестала быть домом, она превратилась в поле боя.
— Стой! Куда?! — Олег подскочил к ней, хватаясь за другой край столешницы. — Ты совсем рехнулась? Это же заготовка! Я уже всё расчертил!
— Отпусти! — рявкнула она так, что Олег от неожиданности разжал пальцы.
Марина с натугой вытолкала тяжелый кусок дуба на лестничную площадку. Грохот дерева о бетонный пол подъезда эхом разлетелся по всем этажам. Соседи, должно быть, прильнули к глазкам, но никто не решался выйти.
— Вот тебе твоя обувница! — крикнула она, возвращаясь в комнату за второй половиной. — В стиле «подъездный гранж»! Самое то для твоих идей!
Олег метался по комнате, не зная, что спасать. То ли бежать за кусками стола, то ли защищать инструменты.
— Ты вандал! — орал он, брызгая слюной. — Ты истеричка! Я на развод подам! Ты мне за спиннинг заплатишь, поняла? Я чек найду! Я тебя по судам затаскаю за порчу имущества!
— Имущества? — Марина швырнула вторую половину стола поверх первой. Получилась уродливая баррикада прямо у их двери. — Ты смеешь говорить об имуществе после того, как распилил память моей семьи? Ты уничтожил вещь, которая стояла здесь сто лет, ради двух полок для своих говнодавов!
Она вернулась в комнату и начала сгребать всё подряд. Сначала полетела ножовка — она со звоном ударилась о перила лестницы и упала пролетом ниже. Затем туда же отправился ящик с инструментами. Крышка раскрылась в полете, и на бетон посыпались отвертки, плоскогубцы, молоток и россыпь саморезов. Звук падающего металла был музыкой для её ушей.
— Нет! Дрель не трогай! — взвизгнул Олег, кидаясь к своему любимому шуруповерту, лежавшему на диване. — Это «Makita»! Она профессиональная!
Но Марина оказалась быстрее. Она схватила кейс с инструментом раньше, чем муж успел дотянуться.
— Профессиональная? — переспросила она, глядя на кейс с брезгливостью, словно держала дохлую крысу. — Отлично. Профессионалу нужен простор для творчества. Иди и работай в подъезде. Там как раз стены обшарпанные, твой любимый лофт.
Она размахнулась и, вложив в бросок всю свою ненависть, запустила тяжелый кейс в открытую дверь. Он пролетел над кучей досок и с оглушительным грохотом приземлился где-то возле мусоропровода. Пластик треснул.
— Ты сумасшедшая... — прошептал Олег, пятясь к стене. В его глазах впервые появился настоящий страх. Он понял, что это не просто скандал. Это уничтожение. Она не остановится, пока не вычистит из этой квартиры всё, что напоминает о нём. — Марина, успокойся. Давай поговорим. Ну, погорячился я со столом, ну, бывает... Но зачем же хорошие вещи портить?
— Погорячился? — Марина шагнула к нему. Её грудь вздымалась, волосы растрепались, а руки были покрыты древесной пылью, смешанной с потом. — Ты не погорячился, Олег. Ты показал, кто ты есть. Ты паразит, который живет на всем готовом и считает, что имеет право ломать то, что не строил. Ты здесь такой же лишний, как и эти опилки.
Она огляделась. На полу осталась лежать отпиленная ножка стола в виде львиной лапы. Символ былого величия, превращенный в мусор. Марина подняла её. Тяжелый кусок дуба удобно лег в руку, как дубина первобытного человека.
— А теперь, — тихо сказала она, указывая «львиной лапой» на дверь, за которой высилась гора из обломков их быта, — пошел вон. Вместе со своим лофтом, вместе со своими спиннингами и вместе со своей тупостью.
— Ты меня выгоняешь? — Олег нервно усмехнулся, но в его смешке не было веселья. — Из моей же квартиры? Ну ты даешь, мать. Я тут прописан, между прочим.
— Это квартира моих родителей, Олег, — напомнила она ледяным тоном. — Ты здесь только гадил и пилил. Вон.
Она сделала резкий выпад в его сторону. Олег дернулся, споткнулся о кучу газет и едва не упал. Он понял, что сейчас в него полетит и этот кусок дерева, и, возможно, он прилетит прямо в голову.
— Ладно, ладно! Психопатка! — заорал он, пятясь в коридор. — Я уйду! Но ты мне за всё ответишь! Ты будешь умолять меня вернуться, когда у тебя кран потечет! Кому ты нужна, старая истеричка с антикварным хламом!
Он выскочил на лестничную площадку, перепрыгивая через распиленную столешницу. Оказавшись в относительной безопасности подъезда, он осмелел.
— Ты еще пожалеешь! — крикнул он, подбирая с пола треснувший кейс с шуруповертом. — Я сейчас ментов вызову! Скажу, что ты на меня с дубиной кидалась!
Марина подошла к порогу. Она не стала закрывать дверь сразу. Она смотрела на мужа, который стоял среди кучи мусора, обломков дерева и рассыпанных гвоздей. Он выглядел жалко и нелепо в своей грязной майке, прижимая к груди сломанный инструмент.
— Забирай всё, — сказала она, пнув ногой кучу одежды, которую успела сорвать с вешалки в прихожей, пока он вопил. — Куртку, ботинки. И вали. Чтобы духу твоего здесь не было.
Пуховик Олега плюхнулся прямо в лужу машинного масла, вытекшую из какой-то банки в ящике с инструментами.
Марина вернулась в прихожую не для того, чтобы перевести дух, а чтобы завершить начатое. Её движения были лишены суеты, в них появилась пугающая, механическая методичность. Она открыла обувной шкаф — тот самый, который Олега так раздражал своей «обычностью». С полки полетели его зимние ботинки на толстой подошве. Они глухо ударились о спину мужа, который всё ещё пытался оттереть пятно масла со своего пуховика.
— Эй! Ты что творишь? Больно же! — взвизгнул он, отскакивая к перилам. — Это «Timberland», дура! Ты хоть знаешь, сколько они сейчас стоят?
— Знаю, — отрезала Марина, вышвыривая следом пару грязных кроссовок, из которых торчали серые скомканные носки. — Меньше, чем память о моих предках. Меньше, чем мое уважение к себе, которое ты пилил все эти годы.
Она сгребла с полки шапки, перчатки, ключи от машины, валявшиеся в ключнице, и швырнула их горстью, как сеятель разбрасывает зерна. Ключи со звоном разлетелись по бетонному полу, одна связка провалилась в щель между перилами и полетела вниз, звякая о ступени нижних этажей.
— Ты ключи выкинула! — Олег бросился к перилам, глядя в пролет. — Там брелок от сигнализации! Ты мне тачку вскрыть предлагаешь? Марина, прекрати этот цирк! Ну хочешь, я склею стол? Куплю клей столярный, струбцины возьму у мужиков... Ну будет со швом, ну и что? Шрамы украшают!
Он всё ещё не понимал. Он всё ещё думал, что это просто ссора из-за испорченной мебели. Он думал, что можно замазать трещину, закрасить скол и жить дальше, делая вид, что ничего не случилось.
Марина вышла на площадку. Она встала прямо перед ним, возвышаясь над кучей хлама, в которую превратилась их совместная жизнь. Под её ногами хрустели обломки пластика от спиннинга и осколки той жизни, которую она считала нормальной.
— Склеишь? — тихо переспросила она, и от этого шепота у Олега по спине пробежал холодок. — Ты думаешь, это можно склеить? Ты распилил не дерево, Олег. Ты распилил нас. Ты взял ножовку и методично, с наслаждением отрезал от меня кусок за куском, пока я не превратилась в удобную подставку для твоего комфорта. Но знаешь что? Дерево кончилось.
Она пнула ногой кусок столешницы. Тяжелый дуб с грохотом ударился о соседскую железную дверь.
— Вот твой уровень, — сказала она, обводя рукой обшарпанные стены подъезда, исписанные маркером, с пятнами копоти от зажигалок на потолке. — Вот твой настоящий лофт. Бетон, грязь, холод и мусор. Живи здесь. Наслаждайся эстетикой. Ты так хотел индустриальный стиль? Получай. Здесь тебе самое место. Среди окурков и плевков.
— Да пошла ты! — Олег, поняв, что путь назад отрезан, сменил тактику. Его лицо исказилось злобой. — Ну и сиди в своем музее! Чахни над своим златом, как Кащей! Кому ты нужна, сумасшедшая? Я найду себе нормальную бабу, современную, без этих тараканов в голове! А ты сгниешь тут со своим антиквариатом!
Он начал лихорадочно собирать вещи. Одной рукой он прижимал к груди грязные ботинки, другой пытался подцепить с пола ключи, третьей — удержать расползающийся пуховик. Он выглядел как карикатурный беженец, спасающийся от стихийного бедствия, которое сам же и вызвал.
— Ищи, — равнодушно бросила Марина. — Только не забудь ей сразу рассказать, что ты вандал с ножовкой. Чтобы она прятала от тебя всё ценное.
Она шагнула назад, в квартиру. В нос ударил резкий, густой запах свежих опилок. Он был повсюду. Но теперь этот запах казался ей не запахом разрушения, а запахом очищения. Как в лесу после бури. Старые деревья упали, чтобы дать свет новой поросли.
— Марина! — крикнул Олег, когда она уже взялась за ручку двери. — Отдай зарядку от телефона! И паспорт! Паспорт мой в комоде!
— Паспорт вылетит в окно через минуту, — пообещала она. — Лови внизу. А зарядку купишь. Ты же у нас теперь свободный художник в стиле лофт.
— Ты пожалеешь! — орал он, его голос срывался на визг, эхом отражаясь от бетонных стен. — Я тебе устрою! Я участковому напишу!
— Ты такой же лишний хлам в этом доме, как и опилки на полу, Олег, — произнесла она финальную фразу, глядя на него с абсолютным, кристальным безразличием. — И я просто делаю уборку.
Дверь захлопнулась. Звук замка — два тяжелых, сухих оборота — прозвучал как выстрел в тире, ставящий точку.
Марина прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Вокруг неё, как снег, лежали опилки. Золотистые, пахучие крошки векового дуба. Она зачерпнула горсть рукой. Дерево было теплым.
Снаружи, на лестнице, слышался грохот, мат и шарканье. Олег пинал дверь, что-то кричал про свои права, потом, судя по звукам, начал спускаться, роняя вещи и проклиная всё на свете.
Марина сидела в тишине разрушенной гостиной. Перед ней стоял изуродованный стол — памятник человеческой глупости. Но ей не было жаль стола. Вещи — это всего лишь вещи. Зато теперь в квартире стало невероятно, оглушительно просторно.
Она встала, отряхнула руки и пошла на кухню за веником. Предстояла большая уборка. Нужно было вымести из дома всю грязь. До последней пылинки…